Мой Лейтенант

«... Они хотят отправить высших офицеров последними? И с этого дня ты генерал-майор. Высший офицерский чин...»       На душе Гоголя что-то беспокойно завыло. За хорошими новостями и высокими должностями всегда скрывается что-то страшное, что стараются поуспешнее выдать за красивой обёрткой. Но украдкой взглянув на лицо врача, Николай решается на частичную ложь, вместо тревожной правды и предположений.       — Армия расслабилась, либо на этой территории уже нечего защищать. Враг отступил. В последнее время и впрямь было тихо, словно на курорте... А лежал я по меркам военного времени долго. Возможно, с этим повышением нас просто ждёт шаг к миру или к победе. Вот и раздают чины кому попало. Хотя, письмо не выглядит настоящим...       В глазах Сигмы загорелся намёк на сомнение в чем-то, поэтому Николай решил пояснить свои слова:       — Или я отстал от нововведений. Обычно, высшие офицерские чины первыми отправляются в новые точки. Уезжают с первыми поездами. Здесь же наоборот. Это может значить лишь одно. Там точно на 100% безопасно, — хоть Гоголь и говорил вполне радостные и приятные вещи, становилось заметно, что внутренние догадки у него разнятся. — Ладно. Это уже не важно. Раз приказ есть, то следует его выполнять. Других путей и исхода я не вижу.       — Но если и назначать кого-то из этого батальона в высшие чины, то только тебя, — вряд ли врач был согласен так быстро сменить тему, но сейчас ему было легче вновь согласиться со словами бывшего лейтенанта, чем настаивать на чём-то своём. — Ладно, хорошо. Но... Над всем этим лучше размышлять с утра, верно? После отдыха, свежими, с новыми мыслями. И если в письме что-то не так, то уточнить это можно Достоевского, правда? Может он уже что-то знает и молчит... Кстати о нём. Забыл ему сказать, что его заказ из аптеки скоро прибудет в лагерь. Но всё же, мне слабо верится, что именно это он использует для борьбы с бессонницей.       Сигма профессионально бурчал по медицински, но от Гоголя так и не отодвинулся. Наоборот, его плечо уютно облокотилось на плечо военного, а свободная рука даже пристроилась на его торсе. Николай вроде и не был против. Или специально не спугивал, не давая на это действие акцент. Поэтому осторожно, но Сигма повышал уровень своего комфорта и близости.       — Тема с переездом целого батальона в тыловой город очень сложная и затяжная. Думаю, что самым верным решением и впрямь будет оставить этот вопрос до завтра... Фёдор Михайлович... Он вновь заказал морфин? Или как-то исковеркал это название? — лишь поинтересовался Гоголь, легко догадываясь, что за богодельное лекарство ждёт его друг.       — Кто вообще использует его именно так? Тем более, намешав с водой. Да это скорее введёт в состояние пьяного, чем поможет уснуть. При том, дела явно идут в гору... Мог бы спросить у меня, чем можно заменить наркотик, а не заниматься злоупотреблением. Я много чего от бессонницы знаю... Ай, да и черт с ним. Он не спрашивает, а делает так, как хочет... И может вообще не спит.       Гоголь медленно кивнул, соглашаясь с выводом Сигмы и чувствуя, как полевой врач касается его бедра своим. Достоевский его "кровавый соучастник" и первый дилер. Сигма еще не знает, что первым чудотворное влияние на сон от морфина на себе опробовал именно Гоголь, когда Достоевский приметил у него черные мешки под глазами. И по велению святой миссии, именуемой себя старой дружбой, Фёдор нашел лучшее средство от бессонницы, что таило в себе ещё много приятных свойств. И им охотно поделился.       — Его тоже можно понять. Препарат как и разводится водой, так и вводится внутривенно. Я и сам никогда не видел, чтобы Достоевский спал. Он всегда находил дела, чтобы не уходить на отбой со всеми, но и при ранних подъёмах, с первыми же петухами был на ногах.       — Достоевский всё равно слишком мутный человек, не веет от него чем-то надёжным. У таких не скелеты в шкафу хранятся, а целые кладбища, — Сигма переводит взгляд на мерцающую от напряжения жёлтую лампу, замолкая на пару мгновений. — А ты не хочешь спать, м? Или что-то ещё? Как-то неудобно выходит, что ты тут сидишь и вынужден со мной скучать. Может хочешь поиграть во что-то на желания? А хочешь я тебя поцелую..? Уместно ли это было спрашивать...       Сигма действительно хотел чем-то скрасить этот вечер. Он был в меру пьян, но при этом и относительно трезв, они уже получили своё письмо счастья. Гоголь вроде был не в восторге от повышения, но принял его с достоинством, так что настаивать на праздновании смысла не было, но врачу все же теплила грудь мысль о том, чтобы хоть как-то развлечь Николая, увести от серьезных тем и прочего, что его тяготило.       — Я вовсе не скучаю и вовсе это не вынужденная мера, — ответил блондин, прикрывая глаза и улыбаясь. — Работа просто нервная. И слишком людная. От этого и отдыхать душа тянет туда где спокойно и малолюдно. Ей богу, закончится война, продам гражданскую квартиру и куплю домик у моря или в лесу. Буду лечить сердце и лёгкие солёным или еловым-хвойным воздухом... Мне не важно, хочешь ли ты как-то меня развлечь или нет. Я же не ребенок, чтобы так сильно над этим стараться.       — Конечно, ты не ребенок, ты серьезный и злой майор...       — И часу нет, как уже генерал-майор, — с приятной полуулыбкой подыгрывает Гоголь. — Однако, непременно всё тот же серьезный и злой.       — Но я всё равно хочу... Сделать что-нибудь для тебя.       Аккуратная ладонь врача легла на чужую щёку, слабо поглаживая и поворачивая лицо Николая к себе. Указательный палец Сигмы прошёлся по выступающей скуле блондина, лаская кожу, тронутую полевым загаром.       — Что-нибудь, что запомнится... — Николаю знаком этот томный дымок в глазах напротив, ведь Сигма не пытался сейчас что-то скрыть. Его мотивы и проклёвывающиеся желания были крайне ясны и понятны. — И что-нибудь, от чего сердце способно сжаться в разы сильнее.       Сигма наклоняется, приоткрывая рот, быстрым взглядом давая понять, что он сейчас сделает. Молодой врач прильнул к чужим губам, целуя особенно нежно и чувственно. И тем не менее, в поцелуе считывалась и настойчивость, словно сквозь поцелуй Сигма старался удержать не только военного, но и время, что на мгновение застыло. Не оттолкнуть бы, не напугать, пусть бы только дали позволить идти дальше, а не быть наглухо отвергнутым. И экс лейтенанта такая картина располагала к себе. Возможно, именно сладостное упоение стало бы ему в радость, вбивая особый клин в солдатское сердце. Гоголь ответил на поцелуй, спускаясь рукой по талии в белом халате, чуть притягивая Сигму к себе. И первым поцелуй углубил Сигма, целуясь до момента отступления эйфории, до чувства отключения из этого мира от резкой нехватки воздуха в лёгких.       — Тебе ведь это нравится, да? — врач недалеко отстраняется, а грудь вздымается так часто, как у маленькой птички после долгого полёта.       — Нравится что? — лампа бросает тень на лицо Николая, придавая его глазам особенное таинственное свечение.       — Нравится, когда я что-то делаю для твоего внимания? — незначительное опьянение не скрывает явной настойчивости и серьёзности в словах полевого врача.       — А ты как думаешь? — генерал-майор клонит голову в сторону, а в разноцветных глазах загорается азарт. Такие разговоры разжигали кровь внутри каждой его венки, каждой артерии. Как считаться со словами Сигмы? Списать ли их на распитую на двоих бутылку или приписывать к откровениям от чистого сердца? — Хочешь услышать это лично от меня? Да, мне это нравится. Ещё никто так оригинально не заставлял меня обращать на себя внимание.       — А как ещё можно обратить на себя внимание такого человека как ты..? Женат на работе, почти расписан с войной на всех бланках, а свободного времени будто бы и не существует, не дано, — Сигма с лёгкой улыбкой посмотрел на блондина, а после, выдерживая жгучий зрительный контакт, он садится к нему на колени. — Если я продолжу, ты ведь продолжишь обращать на меня своё внимание, не так ли?       — Интересно, до какой поры вы захотите это продолжать, мой дорогой врач, — Гоголь ухмыльнулся. Сигма возможно набрался храбрости от гуляющего по крови алкоголя, но ведёт он себя искусно. — А если, когда ты спасуешь, я не отпущу тебя просто так?       И мгновенно следует доказательство его слов. Руки Николая резко схватили Сигму за талию. И Сигма вздрогнул, издавая рваный вздох и чувствуя, как взлетело сердце к горлу, пригоняя кровь к щекам, придавая его лицу яркий румянец. Это властная, почти мёртвая хватка. Гоголь, по зову должности иногда продолжал обращаться к парню на "вы", но тщетно пытался делать это реже. Хотя, в такой ситуации, Сигма вряд ли заметил постоянную смену обращений.       — Даже не могу себе представить, на что же вы надеялись, садясь на мои колени, — уголки губ новоиспечённого генерала-майора поползли вверх, а глаза игриво, почти с вызовом блеснули. — Что-ж, сейчас всё моё внимание твоё.       — И неужели не переменишь центр своего внимания с меня, даже если Достоевский тебя пальцем поманит, м? — с некой обидой проговорил врач, не сдаваясь в своём напоре, наклоняя своё лицо ближе и пытаясь заглянуть в разномастные глаза, будто разыскивая в их глубине ответ на свой вопрос. — Неужели сейчас абсолютно всё твое внимание на мне? И ты не уйдёшь просто потому, что кому-то там понадобится твоя "компания"?       С допингом с повышенным содержанием алкоголя в крови, становилось крайне легко играть в слова и гляделки. Серые глаза смотрели на Гоголя со всплывшей обидой, как напоминание о том, что врач ещё помнит о тихом и холодном уходе Гоголя, когда тот решил не обмолвиться с ним ни единым словом. Но сейчас Сигме не хотелось слов прощения или дополнительных объяснений, он же и не хотел никак стыдить или давить на Николая. Врачу лишь хотелось права на счастье и хоть намека на то, что хотя бы в этот момент от него не уйдут без слов. Такая малость, что безумно важна человеку для того, чтобы почувствовать себя нужным.       И ждать ответа тяжело, поэтому Сигма разбавляет короткую тишину также лёгко, как он научился разбавлять антибиотики новокаином — его холодные пальцы почти невесомо скользят по щеке военного, вслед за движением оставляя хрупкие поцелуи. Хрупкие, но вольные, лёгкие как крылья бабочки, но трепещущие как тысячи таких крыльев, передающие всё сердечные метания врача.       — Ах, вот оно что, — почти на ухо шепчет блондин, ускользая рукой выше по стану, чувствуя волны костей его рёбер и поджарое тело, не стесняясь поднимать врачебный халат, заходя даже дальше, чем он планировал. Руки экс лейтенанта горячие. — Так, вы верно, ревнуете меня к Федору Михайловичу, я правильно понимаю?       Гоголь с жаром выдыхает на шею Сигмы, поглядывая, как разбегается море мурашек по бледной шее. Сигма закусил изнутри щёку, ожидая полного ответа. Но Николай хочет признать – поцелуи Сигмы дарят невесомость. Новое, доселе неизвестное чувство.       — Абсолютно всё внимание, абсолютно весь я. Думаю, сейчас именно тебе важнее всего моя компания. Моё повышение отпразднуют и без меня.       — Ревную!? У меня всё не настолько плохо чтобы я считал, что меня можно променять на этого...       У Сигмы даже не хватает гнева назвать Достоевского так, как хочется. Он однозначно страшный человек, который выглядит как тот, кто не только товарищей, но и всю семью, в придачу с родиной продаст врагу за мелкую монету, ограничиваясь фразой "Ничего личного". Хотя, в действительности врач ревновал... Он ведь не знает сколько эти двое уже находятся бок о бок, да и в каких конкретно взаимоотношениях. И причём он не доверяет именно, чёрт побери, Достоевскому! Он не внушает ни капли доверия, слишком хитро улыбается в разговорах с беловолосым и при этом так колко смотрит на врача, будто бы пытаясь испепелить его одним лишь взглядом своих грубых аметистовых глаз. В памяти ещё слишком свежи слова от этого дьявола «Не создан был этот человек для счастья. И сам себя Николай человеком не считает.»       — С чего бы мне вообще ревновать, прошу прощения..?! — блуждающие по спине и бокам руки Гоголя отвлекают от внезапной вспышки негодования. Желудок приятно свело, а спокойное, игривое и довольное выражение лица военного, несмотря на ласки с непристойным намеком, оказывали мгновенный эффект, ведь врач начинал таять. — Отпразднуют и без тебя? Звучит так, будто бы чей-то день рождения или выдача премии осуществляется без самого виновника торжества – глупо и странно. Неужели так уверен, что сейчас никто не пойдёт искать тебя, чтобы распить с тобой чего покрепче в честь такого "знаменательного события"..?       — Ну-ну, не будь так к нему категоричен, — почти мурлычет Гоголь, не останавливаясь в поглаживаниях спины врача. — Конечно, Фёдор тебе не нравится, я могу тебя понять. Специфичный он человек. Крайне специфичный. Но ты ведь меня ревнуешь~ И я тебе не безразличен, — рука экс лейтенанта проникает под халат, затем и под рубашку. Его горячие пальцы хаотично блуждают по нежной коже, изучая незнакомую ныне территорию. Коля не спускает глаз с врача, что сидел у него на коленях. С контактом солдатских рук и кожей спины, зрачки Сигмы расширились. — Да, уверен, разве ты не слышал? Уже все знают, что "Чёрт летающих ведьм" зализывает раны у фельдшера. Да и я не рад этим спонтанным повышениям... И именно Достоевский, как раз сейчас отдувается за меня, выполняя всё, что бы от меня потребовалось, да и меня не ищут. Я прихожу всегда сам.       — Будто бы факт небезразличности доказывает подобное..! — сильнее заливаясь румянцем сказал Сигма, кладя свои руки на плечи Николая, безбожно вздрагивая всем телом, когда пальцы Гоголя обвели его лопатки. — По-моему, "зализывает раны" звучит не так правильно, как должно..       Сигма хотел что-то высказать по поводу этого выражения, но вместо каких-либо слов из горла сорвался сдавленный стон. Гоголь незаметно, но определенно намеренно забрался руками так высоко, что теперь генерал-майор касался не лопаток, а средней пары рёбер, то ли специально, то ли невзначай, но задевая ногтем сосок, перемещая свои руки со спины в сторону грудины врача. Сигма сжал губы в тонкую линию, ощущая себя пойманным врасплох за чем-то непристойным, пока перед глазами мелькало всё то же довольное лицо Гоголя. Кажется, сейчас Сигма должен возмутиться касательно этого сомнительного действия, но в голове не укладывалось, что надо озвучить претензию подобного характера.       — То есть, если бы я, мой дорогой, не попросил передать просьбу о встрече, ты бы пришёл ко мне самостоятельно? — врач уже на грани к падению, но хотелось растянуть момент ласки ещё хоть на миг. — Что-то не верится мне в это.       — Я обязательно зашёл бы к тебе, даже не один раз, — ласково говорит Николай. — Как тебе это удаётся? Из-за твоего появления здесь, слишком быстро разошлись слухи, что я частенько к тебе захаживаю. Гораздо чаще, чем это требуется.       Гоголь прислонил свою голову к груди военного врача, слушая как бьётся его сердце. В нос ударил приятно-терпкий запах вина. Пальцы экс лейтенанта продолжали выводить странные узоры по бархатной спине, запоминая каждый пройденный дюйм.       — Мне удаётся..? Может стоит напомнить о том, что кто-то уже видел нас вместе? — с намёком на колкость отвечает Сигма, хотя в сознании он крошится на маленькие звёзды, продолжая краснеть от каждого удачного касания генерал-майора. — Я почти уверен что все слухи пошли именно от этого... Если, конечно, ночью кто-то ещё не заметил нашу прекрасную товарищескую игру в шашки...       В какой-то момент Сигма поймал себя на том, что руки Николая пошли на второй круг. Неужели он не собирается продолжать? Эта мысль с лёгким беспокойством пробежала в серых глазах, когда Сигма уставился прямо в глаза Гоголя, пока ещё не зная, что можно сказать.       — Справедливости ради, сейчас у нас нет шашек, — улавливает взгляд Сигмы блондин. — И к сведению, я сейчас нахожусь в твоей личной спальне, в комнате, перед которой ещё рабочий кабинет закрытый на ключ. Ты сейчас сидишь у меня на коленях и стараешься не вздрагивать, несмотря на то, что я аккуратен и ещё нежен.       — Я не вздр-       Но бывший лейтенант не дал закончить. Ведь стоило кончикам чужих рук пройтись по позвоночнику, как Сигма послушно изгибался в спине, чувствуя экстренную нехватку продолжения и возвращения руки солдата к своему телу. Слова молодого врача оборвались новым глухим выдохом. Не было никаких сил на протест. В каком бы состоянии сейчас медик не был, но спутать собственное возбуждение с чем-нибудь ещё было невозможным. Николай завел его. Даже если бы сейчас у генерал-майора внезапно появилось неотложное дело, то сознание врача с прекрасной яркостью воспроизвело все будоражащие касания и слова Гоголя. Но Сигма ещё не расстался со своей гордостью, чтобы иметь силы признаться в постыдных для него вещах.       — В батальоне всегда ходит много слухов, — сладко понижая свой голос говорит Николай. — Но не всё из этого правда. Тебе бы следовало прогнать меня прямо сейчас, пока я не стал использовать твои же слова против тебя.       — О... Какие слова?       — Сделать что-нибудь особенное. И что-нибудь, от чего сердце способно сжаться в разы сильнее. И кстати, о слухах, не говори мне, что до тебя ещё не дошёл слушок, что по молодости лет я ходил в бордель. И моих возвращений туда все ждали, возможно даже и вспоминают меня. Так может, мне удастся запечатлеть и в твоей памяти что-нибудь яркое? — дыхание солдата коснулось уха врача. Николай прикусил Сигму за мочку и чуть потянул на себя. — А вот по вам не скажешь, были ли у вас партнёры. Мне безумно будет льстить, если я буду первым.       Последняя капля, в кубке врача. С гордостью пришлось распрощаться. Стоило Гоголю начать взаимно его соблазнять, так и сладко шептать что-то на ухо, то в голове поселилось только одно – «Я не вынесу, я сейчас сгорю!».       Голова шла кругом, но нигде нельзя было найти хоть малейшей здравой мысли, чтобы за неё зацепиться. Сердце жаждало разорвать грудь и выбраться из его тела. А укус от Николая выбил весь воздух.       — Я... У меня.. Были девушки в университете.. — запинаясь от резкой нехватки воздуха и онемения собственного языка, пытался ответить Сигма, сжимая плечи бывшего лейтенанта чуть сильнее. — А с мужчинами.. Опыта с ними не было..       Стыдно. Сигма раскраснелся хуже школьника, не знающего тему, но вырвавшегося к доске её отвечать. Молодой врач даже не мог взглянуть в задорные разномастные глаза. Хотя, чего ему стыдиться? Он никогда не задумывался о своей ориентации. Девушки, парни... Ему лишь хотелось любить и быть любимым в ответ, не вправляя себя в рамки общества.       — Раните меня в самое сердце, а ведь я мог бы отлично сыграть роль вашего первого партнёра, дорогой лечащий врач.       — Практически, ты им и будешь..       Нервно сглотнув, сказал Сигма. И он не против этого. Не против слегка прикрыть глаза, когда Гоголь начинает постепенно стягивать с него халат, не давая сфокусироваться на этом действии. Его грубые и теплые руки продолжали задевать кожу, а пальцы напористо затрагивать соски, выискивая ещё более чувствительные места и точки. И военный врач расплывался от этих ласк. Он был таким податливым и мягким, что от этого у Николая невольно кружилась голова. Так и его резкие вздрагивания, когда бывший лейтенант особенно выигрышно касался, рваное дыхание в зарождающемся возбуждении... Всё это разыгрывало аппетит Гоголя.       — Сигма, если вы продолжите драконить моё сознание и тело, но при этом поддаваться моим ласкам, а потом грубо оборвёте меня на петтинге, я буду крайне зол.       Гоголь всё шепчет на ухо, ему нравится опалять своим дыханием, предупреждая ласково, но всё же, будто и с угрозой. Самая грязная мысль ударила ему в голову, как раскат грома по чистому небу – Ах, если бы сейчас Сигма жалостно взвыл, что хотел бы его, то Гоголь сделал бы всё возможное, лишь бы врач стонал от блаженства. Ему катастрофически не хватает этого сильного чувства, этой интимной нужды, когда никто не сможет его заменить. Когда хотят именно его, открыто об этом заявляя.       — Ты ведь позволишь мне продолжить дальше?       Но Гоголь не варвар. К тем, к кому блондин действительно неравнодушен, он не будет действовать насильно. Он чёртов романтик и страстно-нежный любовник, будто созданный для того, чтобы приносить удовольствие своему партнёру. И где-то на подсознательном уровне, Сигма уже знает от этом. Он согласился на близость ещё в тот момент, когда нагло забрался на чужие колени, согласился на это внимание ещё в момент закрытия двери своих личных покоев. Поэтому врач не сопротивляется. Он хочет приласкать как-то в ответ, но ещё теряется в своём возбуждении и в своих ощущениях, двигаясь немного неумело, но словно подбадривая.       — А если запрещу, то, возьмёшь силой, мой дорогой?       Сигма слегка улыбается. Лицо горит, но он находит время для островатой шутки. Он уверен, что Коля может. И он знает, что он так не сделает.       Полевого врача ещё никто не видел в подобном состоянии. Что-то на грани возбуждения и опьянения, но как же комично, что оба эти состояния косвенно из-за одного бывшего лейтенанта, что невольно заставляет закусывать губу от его жаркого дыхания и манящего шёпота.       — А стал бы я позволять тебе касаться меня под одеждой, если бы не хотел чтобы ты продолжил? — лавандовые глаза прикрыты ресницами, словно Сигма признается в крайне постыдных вещах. — Это даже мило.       — Мило? — с гортанной хрипотцой переспрашивает Николай.       — Да. Ты держишься из последних сил, но всё же спрашиваешь меня, а готов ли я? — Сигма убирает с лица генерал-майора пшеничные пряди, зачёсывая их пальцами назад. — Я представлял тебя грубым.       — Взять тебя грубо было одной из моих мечт в начале нашего знакомства. — шепчет Гоголь, прислоняясь губами к оголённой шее врача, оставляя поцелуй.       — И что тебя остановило? — Сигма чуть отклоняет голову, открывая всю свою шею для Николая.       — Тебе бы это не понравилось.       Ещё тише говорит Николай, спускаясь одной рукой по позвоночнику до копчика врача, плавно переходя на бедро, невольно удивляясь горячей коже. Война несомненно оставила свой след в жизни Гоголя. В психическом, в физическом, даже в сексуальном плане. Он не знает, каким он был. Но знает, что если достаточно дразнить, то он увидит в дражайших глазах огонёк мольбы, негласную просьбу покончить с этим... И тогда терпение его подведёт. Бывший лейтенант бы не сдержался.       — Вряд ли мы были настолько близки, чтобы узнать это наверняка.       Сигма помнит, как выглядит дрожь в агонии, но сейчас юноша вряд ли встречал свою смерть, хотя под кожей всё ходило ходуном, словно всю кровь заменили на море, а морскую воду на лаву. И причём даже уже не было понятно, что конкретно довело до такого состояния – шёпот, горячее дыхание, поцелуй, а может и вовсе совокупность? Сигма не желал кого-то так сильно раньше. Но это и не столь важно, когда во рту начинает пересыхать словно в пустыне, а лёгкие сжимает такой спазм, что невозможно вздохнуть.       — Что это значит?       И Николай останавливается.       Нет, только не сейчас. Только не в этот момент. Боже...       — Будь собой, — облизав губы, с придыханием ответил доктор. — Такой, какой ты есть. Мне нравится когда ты настоящий... Пусть и грубоватый... Своенравный... Но ты.       Сигма находит в себе силы говорить о своих желаниях. Он даже на несколько мгновений выпрямился на коленях генерал-майора, позволяя короткий зрительный контакт. Его рука зарывается поглубже в пшеничные волосы, сжимая пряди недалеко от корней, пока сам молодой врач опускает голову на плечо возлюбленного. Но за невинным жестом прячется, неожиданное ощущение укуса чуть ближе к шее. Сигма первым перешёл черту. Он не жалея оставил свой след, нежно проведя по нему языком, отрываясь от своих действий лишь на короткое послание, сказанное впритык к ушной раковине солдата:       — И я всё же полевой врач, а не послушник из монастыря, верно? Может у меня тоже были свои тайные мечты, в которых мне суждено охрипнуть после ночи с тобой?       — Агрх..— от Гоголя слышно приглушенное рычание или даже сдавленный стон. Он мог зарычать только на пике чего-либо, и в основном, это бывало только на поле боя. Сигма умел давить на газ, рискуя тем, что тормоза могут и не работать.       Гоголь берёт врача за руку, властным движением меняя их позу в пространстве. Его врач больше не на коленях. Теперь Сигма оказался на кровати, с неким восторгом разглядывая Николая, который навис над ним сверху, захватывая одной своей рукой два запястья врача, держа их над его головой. Гоголь почти до крови закусывает губу. А у Сигмы в животе затягивается тугой до боли узел. Солдатский опыт даёт о себе знать. Гоголь сильный, любит власть, однозначно сторонник нестандартного секса или его разнообразия. И его разноцветные глаза словно светились от вожделения.       Теперь Сигма был открыт перед ним. И выглядел так только для него. Уже не скрыть эрекцию, но и чего таить. Гоголь и сам давно чувствовал, как накалилась его крайняя плоть. И ему незачем торопиться, он в прекрасной форме — бинты, шрамы, каркас и солдатские штаны. А вот его дорогой сердечный друг..       — Я услышал ваше желание, господин лечащий врач, — томно протянув каждое слово, ответил Николай, приближаясь очень близко к лицу Сигмы. — И да. Если тебе это суждено, то, хочу чтобы вы звали только меня, и думали только обо мне... — блондин провел языком по ушной раковине, щекоча своими волосами щеку парня, продолжая с жаром шептать. — Я хочу чтобы вы умоляли. На мой взгляд небольшая цена, за самую яркую ночь в вашей жизни.       Сигма не издал ни звука, он был словно прикован к Николаю. Таким он его и видел. Таким и хотел принять. Сердце не может биться так часто, оно явно не справляется, пусть и кровь уже отошла от головы на несколько отделов ниже. Было так необычно, но как-то очаровательно смотреть на блондина в таком положении, когда он единственный, кто может иметь такую власть над врачом. И его солдатская хватка... С утра будет крайне стыдно об этом думать, но сейчас для доктора открылся будоражащий фетиш. И также пришло кристальное понимание, отчего все медицинские сестры так рвались ухаживать за лейтенантом без шинели. А ведь Сигма ещё их и осуждал, что они не могли выдержать его напор и флирт...Глупо...Глупо! Он ничем не лучше, но именно Сигма сейчас краснеет от обнажённого любимого мужчины.       И его шрамы. В отношениях пациент-доктор он словно видел их совершенно иначе, не допуская непристойных мыслей на этот счёт. В отношениях любовник-любовник, шрамы прибавляли сексуальности к чужому подтянутому телу. Сигма мог бы кончить уже от того, что Николай прижимался к нему, когда что-то горячо шептал ему на ухо. Но врач не хочет отдавать всю инициативу только в руки генерал-майора. Сигма смотрит уже без той покорной скромности, которая присуща его взгляду. Медик закидывает ноги на бывшего лейтенанта, заземляясь недалеко от солдатского копчика. Расстояние между ними все стремительнее сокращается. От жара Сигма издает короткий стон на ухо Николая.       — Неужели ещё не так заметно, что ты моя единственная мысль в голове? Никто не влечёт меня так сильно, как ты. Ничьё имя мне так не приятно, как твоё, — Сигме удаётся приподняться на лопатках, касаясь губами шеи генерал-майора ниже адамова яблока. — Умолять?       Полевой врач слишком сладко и медленно повторяет за Гоголем это волшебное слово. Они оба выдерживают короткую паузу. Николай – чтобы взглянуть в серые глаза юноши, Сигма – чтобы ответно в них посмотреть.       — Это конечно... Экстравагантно. — заключил доктор, не спеша вновь ложиться на спину.       — Это отклонение.       — Это войдёт в мои рамки, — и Сигма провёл носом по шее, мельком улыбнувшись, заприметив свою метку. — Я умоляю тебя. Окружи меня собственным желанием, горячей страстью и заботой... Пока на твоё место не посягнул кто-нибудь другой.        Только блондина приголу́било редчайшее приятное чувство, что его желают и умоляют о продолжении, как Сигма нашел новую нить, за которую легко можно потянуть. Ещё один опасный поворот.       — Ах, просто дай мне хоть намёк, кто бы хоть пальцем рискнул тебя тронуть, — Николай вернул возлюбленного на кровать, задирая его рубашку настолько, на сколько могли позволить уже давно не блестящие пуговицы. Худой бледный живот, очертания ребер под кожей... Секунду, но Гоголь просто засматривается на своё открытие. Его привлекала эта чистота. Кожа без единого шрама, без изъянов. Совсем нежная, не тронутая не то что пулей, даже простым загаром. — И я бы убил их без малейшего колебания.       Николай выдыхает эти слова вместе с горячим шёпотом. И Сигма верит ему. Николай выпускает руку из-под рубашки, проводя пальцами по ленте из застёгнутых пуговиц. Блондин самодовольно улыбается, когда понимает, как же ему они стали действовать на нервы.       — Надеюсь, это не последняя твоя рубашка. — Николай ухмыляется, а затем воздух пронзает треск ткани и звук разлетающихся по сторонам пуговицам. Сигма даже напрягся, но быстро расслабляется, как губы бывшего лейтенанта начинают посасывать его шею, оставляя за собой шлейф из красных пятен.       Молодой врач был опьянён целым вихрем свалившихся на него чувств и ощущений. От разделения кожи и рубашки по всему телу пробежалась мурашки, а от горячих рук Николая хотелось взвыть и приковать их к себе навечно. Сигма старался невербально одобрить каждое касание, каждый взгляд, каждый вздох лейтенанта. Это внимание было таким желанным, таким приятным, что нельзя было хоть на секунду пожалеть о своём решении пригласить Гоголя на вечерний разговор. У Сигмы шла кругом голова, такой эффект не подарит ни одно наркотическое средство. Из глубины его души массивными волнами били тепло и любовь, пусть и с примесью крупной страсти. Всё ощущения сливались в сдавленные полустоны, а лежать неподвижно стало невозможным, тело словно пыталось словить общую судорогу.       — Хах... А если и последняя, то что? — прищурившись ответил юноша, прежде чем одна из его ног стала медленно вести по бедру Николая с целью подразнить. — Прикажешь мне ходить в одном только халате и радовать глаза солдат? Ох, а может ненадолго одолжишь свою шинель, чтобы я накинул её на свои плечи, а все чинно опускали взгляд в пол, лишь бы не посмотреть не дай бог не туда, а то вдруг по зову сердца придёт страшный злой генерал-майор с прикладом и голову разобьёт, м? Мгх... Да при таком раскладе, мне и ничего более не нужно, чем твоя шинель. Как тебе идея, Коленька? Думаешь, я выглядел бы красиво для твоих очей, если бы был абсолютно гол перед тобой, но с твоей шинелью на плечах, м?       — Ты разговорился, мой дорогой.       Гоголь укусил врача за ключицу, начиная зализывать свой укус. Его взгляд на миг становится серьезным. Совсем на секунду тот отпускает руки врача из своего плена, хватая Сигму за ногу, что разгуливала по его бедру, сильнее притягивая доктора к себе. Теперь от паха врача и нижней плоти Гоголя всего несколько сантиметров. Николай вновь миролюбиво, с огоньком в глазах улыбается. Ох, но было в глубине его разноцветных глаз что-то зловещее.       — А ты мне ни на что не ответил.       — Буду обязан тебе новую, — пылко отвечает Гоголь, проводя рукой от живота Сигмы к его паху, переходя рукой на внутреннюю сторону его бедер. Коля растягивал своё удовольствие в изучении чужого тела. И с не меньшим удовольствием принял правила игры врача. Тот будет держаться до последнего и войдёт в Сигму только тогда, когда тот полностью отыграет свою роль. — Верно, — страстно прошептал Гоголь не отрываясь от своего занятия. — Всем расквашу черепушки.       — Хорошие командиры батальона делятся всем самым лучшим со своим батальоном.       — Я эгоист и собственник.       Николай останавливается. Сигма его дразнит, используя слишком громкие слова. И слишком привлекательные. В глазах его пляшут черти. Солдат вновь наклоняется к ушку, чуть лизнув его.       — Вы хотите это проверить?       От фразы бывшего лейтенанта у военного врача случилось эндорфиновое отрезвление. Он уставился на Николая, желая узнать, что же сейчас он конкретно имеет в виду.       — Мне не составит труда взять вас и в коридоре, и на глазах у всего батальона, если я только этого захочу. И видеть вас, дорогой Сигма только нагим и только в моей шинели было бы просто замечательно, — он улыбается подобно дьяволу. — Подать шинель? Хотите продолжить в коридоре?~       Сигма не мог притвориться, что он не понял или вдруг оглох на несколько мгновений. Его накрыло смутное переживание внутреннего напряжения, заставляя сердце биться быстрее, как будто предвкушая надвигающуюся бурю. Это будет позором для него, самой постыдной вещью. Кроме того, стыд — очень честная эмоция. В отличие от многих других его практически невозможно сымитировать: мало кто способен резко покраснеть по собственной воле. А молодой врач только от мимолётного упоминания коридора даже вскользь, зардел так ярко, что на лбу выступила испарина.       Ещё минутой ранее, Сигма возможно и одобрял сексуальные игры, когда вы оба желаете достигнуть пика и не быть застигнутым врасплох. Но не с такими последствиями! Медик готов во всеуслышание заявить о своей любви к Гоголю, но никак не попасться на глаза какому-нибудь особенно говорливому солдату за плотскими утехами, чтобы уже на утро каждый знал о том, что видел тихий коридор... И он занервничал. Николай играл, но если тот действительно захочет... У Сигмы ведь и шанса не будет на противостояние.       — Я.. Я думаю это не такая уж и хорошая идея, Коль... — мозг стал работать лихорадочно, вырывая из извилин хоть что-нибудь, что смогло бы показаться правдой. — Д-да и холодно к тому же... Медсёстры ещё не спят, а некоторые пациенты и подавно, будет как-то некультурно их беспокоить..."Шумом"...       Гоголь лишь приподнял бровь, а военный врач мысленно горячо поклялся себе больше не играть в такие опасные игры, слишком недооценивая своего партнёра. Сигма слишком быстро и много тараторил, ища любую отмазку. И совсем немного, но Гоголь наслаждался этим. А заприметив, что логическими конструкциями экс лейтенанта не взять, юноша меняет свою тактику, двигаясь совсем иным путём.       — Прошу тебя, не надо, я не хочу позора на всю оставшуюся жизнь, Коля... Я не выдержу насмешек и слухов, которые разлетятся далеко за пределы батальона... — и серые глаза заблестели с необычайной силой, подкрепляя слова доктора правдивым блеском и вызывая жалость. — Помилуй меня, я что угодно сделаю..!       С просьбами новоиспеченный медик слегка перестарался. Он все же просил пощады своей гордости, а не молил не убивать его. Однако по ощущениям, и то, и другое были равносильными сторонами. Ведь Гоголя естественно заводила мысль о сексе в публичном месте. Признаваясь самому себе, Сигма понимал, что первым стал нарываться на такой поворот. И Николай всегда готов пойти на риск, но жалобные глаза Сигмы воспроизвели должный эффект. Но нельзя показывать, что он так быстро идёт на его поводу.       — А ты будь тише, тогда, быть может, нас никто и не услышит... — ласково пролепетал Николай, оставляя очередной след от своих зубов на чужой шее. Удивительным фактом стало и то, что постоянно живя в приказном тоне и говоря только криком, во время секса Николай ни разу не повысил голоса, предпочитая не громкие интонации . — Я не монстр, тем более, я никогда не думал посягать на твою гордость и ставить под угрозу твой авторитет.       Его разноцветные глаза таинственно скрылись за ресницами. У него и у Сигмы всё складывается немного странно, но вроде их двоих это устраивает. Спонтанность, короткие улыбки, разговоры... Николай и представить раньше не мог, что последнему пункту и вовсе есть место во время секса.       — На самом деле, это ты хозяин ситуации, я ведь сразу уберу свои руки, как только ты по-настоящему попросишь их убрать.       — Тогда убери, — почти не шевеля губами произносит врач.       — И это по-настоящему? — но Николай чувствует, как чуть сильнее его притянули к себе ноги юноши. Не отпускает и не хочет. — Помиловать тебя? — Гоголь проводит рукой по скуле медика, спускаясь на шею и ниже, уже без стеснения стимулируя Сигму снизу. И его дорогой врач мгновенно выгнулся к нему на встречу, что-то неразборчиво промычав. — Я ведь говорил тебе быть осторожнее в своих словах, тем более в обещаниях.       Блондин наклоняется, оставляя первый поцелуй на кончике носа, а вторым накрывая губы парня.       — Заставь меня забыть о твоих. Знай, мысль быть застигнутым врасплох очень будоражит мою кровь.       — Заставить тебя забыть о том, что настолько тебя завело? — переспросил Сигма, пока только прикидывая, каким образом он должен это сделать. — И это возможно?       — Я верю в тебя.       Гоголь ухмыльнулся. А Сигма впервые подумал о том, а не дальний ли Николай родственник Достоевского, если им обоим нравится "неумышленно" издеваться над людьми. Сигма протягивает руки к шее Николая, заставляя солдата смотреть ему в глаза.       — При нашей первой встрече, я не мог повторить за тобой слово бордель, а сейчас и вовсе, должен как-то заинтересовать тебя продолжать только здесь, — из-за близости, перед разномастными глазами генерал-майора играла полная картина всех чувств военного доктора. — Ты мой первый мужчина. Я не отказываю тебе в твоих желаниях, принимаю ту сторону, о которой вряд ли когда-нибудь станешь говорить вслух. Но я прошу тебя, не делать этого сейчас, не в первый раз...       Сигма и правда не хочет, чтобы всё закончилось прямо сейчас. После таких поцелуев и откровений, после жарких касаний и прямолинейных взглядов полных желания... Но врач мягко отстаивает свои границы. И также мягко к его плечу прислоняется лоб и пшеничная макушка.       — Что же ты со мной делаешь... — Сигма чувствует, как бывший лейтенант зарывается носом в его шею. Но совсем не страстно, а слишком нежно. — Я теряюсь в себе и своих установках. На меня не должна действовать жалость и просьбы, иначе я просто не смогу работать, буду видеть во врагах не свою цель, а человека... И человека убивать сложнее... Ты исключение из всего, что мне знакомо. Тяжело...       Сигма прислоняется своей щекой к солдатской голове. Николай не очень удачно выбирает время для признаний, но молодой врач очень ценит эти короткие моменты, когда Гоголь готов рассказать чуть больше, чем было бы достаточно.       — Испытывать что-то новое всегда страшно. Больше всего напрягает неизвестность, понимание, что старый шаблон уже негоден. Но из-за этого не стоит бежать, отвергая от себя то, что ранее было неизвестно. Можно пропустить много хорошего мимо себя...       — В тебя я готов вцепиться с зубами.       К генерал-майору стало возвращаться его игривое настроение. Николай надёжный, но угнаться за его настроем задача со звёздочкой. Пару минут назад, он делился личным, а в этот миг, в его глазах вновь загорается похотливая искра. И Сигма чувствует, как теплые пальцы спустились ему на живот, как они провели несколько кругов вокруг пупка... Чувствует, как Гоголь начинает трогать его через ткань медицинских брюк. Сначала не очень быстро, словно приглядываясь к фону ощущений врача, но потом все напористее, быстрее.       — Мне интересно, сколько ты ещё сможешь протянуть, — Николай вновь переходит на шепот. — Хочешь я буду контролировать твой оргазм? Не дам тебе закончить до тех пор, пока сам этого не захочу, — на лице новоиспечённого генерала заиграла приятная ухмылка. — Это будет прекрасное зрелище. А ведь я тебя даже напрямую и пальцем тебя не трону.       Приливы нежности переходят в настойчивые ласки. Сигма широко раскрывает глаза и охает, непроизвольно поддаваясь вперёд, желая получить бо́льшего.       — К-коль... — слова подбирались не сложно, а вот высказать предложение, уже крутящееся на кончике языка было слишком трудно. — Ты превосходный любовник, но... А ты сам? — Сигма облизывает губы, набирая побольше воздуха в легкие. — Всё только для меня, но может... Хм.. Может... Я сделаю тебе приятно..?       Это вышло немного дерзко, даже нагловато. По своей натуре, военный врач совсем другой человек. Такой человек, который бы не позволил себе таких слов в обычной жизни...И возможно тот человек, который никогда не представлял сношения с мужчиной. До этого дня. До этой самой минуты.       Медик определенно знал, что предложить, чтобы немедленно получить обратную связь. Гоголь убирает свою руку, самостоятельно пресекая себя в петтинге. А ведь ему даже понравилось помогать своему партнёру получить желаемую разгрузку, но кончить было не суждено. Секс отлично сближает людей, открывая новые стороны и возможности. Видимо и Сигма решает забрать мяч на свою площадку, осмелившись сказать что-то настолько звеняще пошлое вслух, переставая быть только ведомым. И Николай решает предоставить шанс "показать себя" молодому медику.       — Может..— повторяет вслед за врачом блондин . — Может?       В голосе бывшего лейтенанта больше одобрения, что не может порадовать Сигму, хотя в глазах отражается призрак сомнения.       — Хорошо... Только, позволь мне немного сменить положение.       Сигма поднялся с кровати, вставая перед главнокомандующим Летающих Ведьм, от чего Гоголь развернулся к нему, ещё не догадываясь, что таится за славной улыбкой военного врача.       — Тебе не составит труда так сидеть?       Гоголь кивает головой, свешивая ноги с края кровати.       — Что ты собираешься сделать?       — Просто... Наблюдай. И кстати... Если тебе будут мешаться мои волосы, можешь намотать их на кулак, я против не буду.       В голосе врача отсутствовало всякое волнение. Долго размышлять о чем-то или напряженно думать врач и не пытался, почти сразу выкинув из головы всё, что не касалось его дела сейчас. Когда голова пуста, тебе легче втянуться в процесс. Это было негласное правило до самого себя, которое не раз успокаивало Сигму, в самые непредсказуемые моменты в его жизни.       — И... Если что-то тебе не будет нравится – скажи мне об этом обязательно. В конце концов, у всех вкусы разные...       Странная фраза, если смотреть в каком контексте она прозвучала. Однако, Николай ещё не совсем понимает, к чему его готовил доктор. Но Сигма будто специально не дал и секунды на размышления, в наглую расстёгивая армейский ремень, вставая на колени и освобождая для себя место, ведя своей холодной рукой по члену Гоголя, пока единственным барьером между ними была тонкая ткань нижнего белья. Он не торопился. Знаток в анатомии и физиологии, сам будучи мужчиной, Сигма прекрасно знает, что однозначно принесёт удовольствие, а чего стоит не делать. Парень вполне уверенно спустил и ткань белья, стимулируя непосредственно и сам член.       Николай вздрогнул и ушей Сигмы коснулся сдавленный стон. До экс лейтенанта с запозданием пришло понимание того, каким именно образом ему желает принести удовольствие военный врач. Кажется, впервые Гоголь стал выглядеть слегка смущенным. Сигма с силой заглушил в себе смешок, лишь чуть улыбаясь... Улыбаясь то ли от того, что пока он все делает правильно, то ли от осознания, что если экс лейтенант предпочтет только его, то все остальные потеряют очень... Сильное звено. Звено, основание которого Сигма оцепил кольцом своих пальцев, ловя при этом в своих глазах глаза Николая. И лишь зафиксировав свои глаза на чужих он намеренно провёл языком по всей длине. Да только врач проигрывает в гляделках, решая закрыть глаза, когда впускал Николая в горячую влажность своего рта.       — Агрх, — Гоголь рвано выдохнул, но сдерживаться было нелегко. Экс лейтенанта очень заводил тот факт, что Сигма начинает показывать свой характер и не только... Он был бесподобен! Как в одном человеке могли так воедино слиться миловидная внешность и это дьявольское искушение было загадкой. — Как же ты хорош...       Рука Николая зарывается в разноцветные пряди доктора, на затылке волосы мягче и пушистее. Мокрый пенис головкой скользит по языку, проникает в ротовую полость почти на половину. Гоголь громко дышит, почти не стонет, а рычит, когда Сигма особенно успешен. Солдат слегка наматывает длинные волосы на свой кулак. Нет, Николаю они ничем не мешали, и сейчас он не думал о грубости. Тот просто лучше хотел видеть лицо врача в этот момент. Эта напористость, эта непристойность... Гоголь кусает себя до крови, а хватка его становится крепче.       — А тебе больше нравится когда тебе приказывают или просят лично? — Гоголь слегка тянет Сигму за волосы вниз. И его встречают серые глаза и чуть изогнутая бровь в непонимании. Врач освободил свой рот, давая намек, что он вернётся к своему занятию чуть позже, вновь проведя языком по всей длине члена.       — Ну, смотря как, знаешь... Я люблю грубость, но не переходящую за границы. Хотя приказы это достаточно заводящая практика... Так что, скорее да. Особенно если ты, — Сигма выглядел слишком уверенным, отвечая на интересующий вопрос, продолжая дрочить военному. — Хочешь что-то приказать?       — Не останавливайся.       Выдавливает из себя бывший лейтенант, запрокидывая голову назад, когда Сигма с особенной готовностью, максимально расслабив горло, берет в себя весь чужой половой орган. Николай был готов принять своё поражения, признав, что Сигма выше любых ожиданий. По правде говоря, Гоголь не рассчитывал на самый лучший секс в своей жизни сегодня. Он не новичок в нём, да и знает, что спонтанная близость не всегда происходит так, как бы хотелось. Но сегодня он полон до самого края, от шёпота и до стона. Сигме достаточно поднять на блондина глаза взглянуть на него, чтобы оценить свою работу. А умелый томный взгляд значительно усиливает любые ощущения. Николай любовался им, когда Сигма его соблазнял. И военный врач чувствует, как страстно он его любит в эту минуту.       И пальцы Николая. Его руки... Длинные, толстые вены идут от локтей до запястий. Симпатично. Очень симпатично. Они держали Сигму уверенно, властно, лаская кожу головы. Та нежность, с которой солдат прикасался к медику была очень даже настоящей, искренней, без фальши, ни капли блефа. Сигма шумно выдыхает носом, открывая глаза и кладя свои руки на бедра солдата. Он становился быстрее и увереннее в своих движениях, беря в себя глубже, почти утыкаясь носом в лобок своего партнёра, находя и какой-то душевный азарт от своего занятия. Он чувствует, как набухает бывший лейтенант внутри него и мелко дрожит.       — Ммм , да, — Сигме нравится, когда мужчина не стонет, а изнеможённо вздыхает, блаженно прикрывая глаза. Его грудь распирало от адского жара, а тело готовилось принять волны нарастающего оргазма. Гоголь не участвовал в картинах более возбуждающих, чем сейчас.       Сигма ощутил, как напрягся внутри его рта член лейтенанта и как Николай поддался бедрами к нему вперёд, продолжая удерживать военного врача за голову.       — Агрх.. — слетает с его губ фильналый стон, выстрел, обозначающий несколько секунд до конца. — Сигма..       Имя звучит сладко, крайне желанно. Финишная ленточка виднеется на горизонте. Блондин смотрел томно. Фейерверк готовится к запуску внутри головы. Лицо Николая впервые чуть покраснело. Да, он хочет излиться в него. И Сигма разрешает это, не размыкая кольца своих губ, втягивая щеки в себя. Рука экс лейтенанта зафиксировалась на голове врача. И Гоголь издал протяжный стон.