Мой Лейтенант

      Николай смыкает веки. Темнота и гудящая от удовольствия черепная коробка.       Такое сладкое звучание экс лейтенанта пришлось очень по вкусу врачу. Стонущий мужчина это всегда что-то особенно притягательное, как манящий и спелый запретный плод, умаливающий слизнуть росинку с блестящей кожуры и вкусить сочную мякоть клыками. От издаваемых Николаем звуков, у Сигмы в приятном спазме сжимается желудок. Ему нравилось, как солдатские пальцы впились в его скальп в этот момент, понравилось и ощущение смены власти. Сейчас Гоголь очень зависим от него, пусть сам генерал-майор об этом и не думает, а мысль, что именно он, Сигма, ублажает своего возлюбленного, будоражила до лёгкого бреда, отвлекая от того, что по горлу стекало тёплое семя.       И это сиплое, такое сексуальное и волнительное имя – его имя – что сорвалось с чужих губ в преддверии накатывающей волны оргазма. Сигма поднимает глаза на Николая. Безоблачные, сиреневые, как первые цветы по весне. Очень преданные, но с намёком на озорство. Врач батальона не сплевывает. Не брезгует тем, чего сам пожелал. И вряд ли он забудет о том, чем занимался этой ночью в компании блондина. Первый в жизни минет для небезразличного для себя мужчины. Для его первого мужчины.       Грудь Николая ещё несколько минут рвано вздымается, пальцы с нежностью перебирают разноцветные пряди. У Сигмы очень гулко бьётся сердце, но на лице выступает улыбка.       — Хочешь, — голос у Гоголя звучит с хрипотцой. — Чтобы я поверил, что я у тебя первый?       — Хочу, чтобы ты меня похвалил.       — Ты очень хорошо постарался, — с головы ладонь солдата спускается до виска и касается щеки. — Просто умница.       Гоголь наклоняется, его пальцы придерживают врача за подбородок, заставляя Сигму чуть ухмыльнуться, заглядывая в разномастные глаза. Николай целует парня. Сначала коротко и мягко, почти невесомо несколько раз касаясь чужих губ, но затем напористее, активнее. Обычно, мужчины не спешат целовать свою пассию после оральных ласк. Лично такие мысли где-то и фигурировали в голове Сигмы, пока Николай их не разбил, как ранее разбил первую винную бутылку медик. Очень быстро, без лишнего пафоса. Гетер и представительниц древнейшей профессии в случайных публичных домах, так бывший лейтенант не обхаживал и никогда не собирался. С Сигмой всё было по другому. По особенному. Ведь он умница.       — Сигма.       Гоголь разрывает поцелуй, горячо выдыхая на ухо, порождая этим волну мурашек по телу партнёра.       — Что?       Молодой врач клонит голову в бок, притираясь щекой, глядя на Николая из-под полуприкрытых век. Только делает вид, что совсем не понимает, что своим поведением посеял раздор на душе военного. Он горячий и молодой мужчина. Такие не заканчивают после первого раза, заваливась на боковую до рассвета. Такие как Гоголь заканчивают дело до феерического конца. И очень возможно, что не единичного.       — Я хочу чтобы ты вернулся на кровать, — сипло шепчет блондин на ухо. — Чтобы полностью разделся, — взгляд находит разорванную рубашку, пока рукой Гоголь натягивает белье и солдатские штаны обратно. От этого на лице проскальзывает ухмылка. — Если только не хочешь, чтобы я помог тебе и в этом, — Николай легко прикусывает врача за мочку уха. — И хочу видеть тебя со спины.       — Ты...       Сигма заливается краской. На коленях перед генерал-майором, красный, как бурак. Врач уже и не знал куда себя девать – слишком манил его голос бывшего лейтенанта, игривый, но требовательный, такой, от которого сначало плавилось сердце, а затем начинал отказывать мозг.       — Я, — почти мурчит Николай. — Мой бедный и милый главный врач батальона забыл, кого приглашал в свои личные покои?       Сигма поднимается на почти не гнущихся ногах. Прикасается лбом ко лбу военного, и губы накрывает нарочито медленно, перевиваясь языками, впиваясь нежно, будто лаская. Гоголь непременно подхватывает, трепетно целует, а врач отвечает, почти тая под любимыми устами. Его накрывает порывистая нега, заставляющая полностью отдаться. Ему начинает действительно казаться, что они одно целое. Неразделимое.       — Никак нет.       Всё в Гоголе кажется Сигме безумно сексуальным. Он просто не может отказать или постесняться, вставая на дыбы и противясь исполнять такую будоражущую просьбу. Лучше послушно исполнить чужое желание, замечая, как по телу скользит взгляд командира Летающих Ведьм, взгляд, не оставляющий без внимания ни единый сантиметр открывающейся кожи и плоти.       Но Николай хочет видеть его со спины. У Сигмы временно атрофировалось смущение, поэтому его очень быстро озаряет мысль о том, как показать всего себя бывшему лейтенанту лучше всего. Врач принимает коленно-локтевую позу на кровати. Его волосы разноцветными змеями ниспадают на бархатную, девственно-нежную спину. Гоголь не видел ничего лучше и соблазнительнее в своей жизни. Сигма чуть оборачивается на Николая, лукаво подмигивая.       — Знаешь, каким бы я терпеливым не казался и прочее, — врач чуть прогибается в спине, не спуская глаз с экс лейтенанта. — Но даже у меня терпение способно кончиться, доходя до грани...       — Так-так, — блондин привлёк доктора к себе со спины, оставляя поцелуи на его плечах, спускаясь ниже по лопаткам, губами вырисовывая линию позвоночного столба. — Продолжай, — вновь переходит на притяный шёпот Николай. — Я слушаю тебя крайне внимательно.       — Я, ммм, — Сигма горячо выдыхает, когда солдатские зубы отмечаются на его спине, оставляя красноватые полукруги зубов от укуса. — Коля!       — Я весь, весь твой. Что ты хотел попросить?       — Д-достаточно, — молодой врач сглатывает, возвращая силу своего голоса. — Пожалуйста, хватит меня дразнить. Я больше ничего сейчас не хочу кроме... Ты ведь и сам хотел взять меня грубо, любя так, как ты умеешь. Так... Сделай как ты хочешь!       — О боги, вот это характер, — горячие ладони генерал-майора быстро огладиди грудь врача, его ребра и плоский живот, переходя на тазовые косточки, оглаживая нежную прохладную кожу. Гоголь приподнимается, прижимаясь прессом к копчику Сигмы, ощутимо давя на податливое тело своим. — Это невозможно, чтобы в эту ночь я сорвал настолько большой куш. Но я не могу быть грубым, когда ты настолько мне доверяешь. Сейчас я буду нежен. Мне бы не хотелось, чтобы затем мой дорогой врач батальона избегал меня, припоминая моё зверство в постели.       — Ах, не будет такого!       — Как только ты привыкнешь ко мне, я подумаю над твоей просьбой.       Николай проводит ладонью по ягодице врача, оставляя легкий шлепок, сопровождаемый внезапным стоном. Чтож... Его пассия любит с перчинкой, но Гоголь в любом случае хочет максимально минимизировать весь возможный дискомфорт для стороны врача. Подумать только, перед ним самый желанный за всё последнее время человек, а Николай не теряет голову от безумной похоти, грубо беря то, что так нежно и доверчиво вверяет себя в его руки.       Одной рукой Николай приспускает штаны вместе с бельём, другой чуть дразнит член врача, дополнительно стимулируя, собирая на пальцах предэякулят. Белёсую жидкость блондин растирает по своему члену, смешивая с собственной влагой, увеличия количество естественной смазки. Член в руке возбуждён, твёрдый, как никогда. Гоголь проводит пальцем по вздувшимся сосудам, и по телу пробегают приятные спазмы. Больше никаких движений. Он притирается ко входу врача, вставляя плавно, но крайне довольно замычав, когда горячую плоть окружили мышечные стенки. Сигма чуть вздрогнул, произнося что-то неразборчивое в простынь. Врач действительно считал себя "большим кушем". Считал о том, что сегодня повезло не только Николаю, но и ему самому. Как бы не хотелось быстрее настичь собственной разрядки и утолить тёмное, самое зверское желание быть взятым в собственной спальне, так близко граничащей с рабочим кабинетом, но нельзя было не оценить всех действий генерал-майора.       Тепло его рук разгоняло кровь, на шее начинали расцветать сливовые пятна от засосов, спина сохранила след от страсти. Сигма изогнулся чуть сильнее, пропуская Николая глубже в себя, опускаясь на локти. Он сжато стонет, всем телом ощущая, как Гоголь двигается, пробует вначале неторопливый темп, дающий им двоим привыкнуть к друг другу и новой открытой границе их близости. Он был нежен, аккуратен и страстен. Заботлив и порой миловиден. От этого хотелось взвыть от восторга и любви, но желания и влечения это не поубавило.       Желание неуправляемая кобыла на ипподроме. Желание горячее, как раскалённая конфорка. Не выключишь плиту — задохнёшься. Сигма довольно скоро привыкает к новым ощущениям внутри. Ему уже катастрофически не хватает обострения всех новых чувств.       — Мм..ахх.. Коля, резче... Ты ведь ещё не устал? — Сигма закусывает губу. Заниматься подстрекательством его не учили, но всё тело врача умаливало о том, чтобы он предпринял что угодно, лишь бы Николай перешёл на более активные действия. Небольшое подшучивание освежает. Пожалеет ли медик? Возможно, но кто сказал, что не этого он добивается?       — А ты смелый, — шепчет Гоголь, мгновенно меняя свой темп, учащая фрикции. Издёвка от Сигмы экс лейтенанту понравилась. Стало действительно интересно, кто же ещё сегодня пожалеет и почему Николай лишает Сигмы удовольствия стонать во всё горло от его члена? Руки Гоголя крепко впиваются в бёдра врача. Он постарается. Он докажет, что самый лучший. Резче? Он с удовольствием выполнит эту просьбу. — Хорошо. Когда я тебе отказывал?       Более резкие толчки давали о себе знать, ведь Сигма слабо постанывал с каждой новой фрикцией, сжимая простынь в пальцах, отдаваясь моменту и своим ощущениям. Молодой врач не может держать голову, поэтому она напряжённо опускается. Мысли путаются в неразборчивый клубок. Николай с влажным чпокающим звуком входит полностью. Пальцы врача разжали одеяло, взмокший лоб коснулся прохладной простыни и Сигма вскрикнул. Гоголь не делал ему больно. Врач кричал от удовольствия, не от страданий. Экс лейтенант делает на пробу ещё несколько размашистых толчков. И Сигма немедленно сигнализирует о том, что это самое верное решение.       Его высокий грудной стон заполняет спальню.       Обычно, при половом физическом контакте, люди выделяют три основные стадии удовольствия: ласки, проникновение и оргазм. Ласки партнёра пропускают только законченные идиоты и эгоисты, мастера же способны довести своего партнёра до пика, не раздеваясь дальше двух расстегнутых пуговиц у воротника строгой рубашки. Своё первое проникновение и сексуальный опыт с мужчиной, медик получает прямо сейчас. Но третья звезда на личном небосклоне Сигмы уже начинает обрисовывать свой контур.       — Ах, продолжай! — просит Сигма со стоном, находя новый темп самым желанным для себя. Нет ничего постыдного в нужде, какой бы дикой она не казалась. Знал бы молодой врач о том, что сейчас он в глазах Николая самое нежнейшее и желанное существо во всем мире, то непременно бы засиял улыбкой. Ведь его просьбы выполняются в бесприкосновном и в первостепенном порядке.       Гоголь закусил щеку, подаваясь тазом вперёд, чуть запрокидывая назад свою голову. Крики и стоны врача разливали задор по телу, питая сердце самыми яркими чувствами, самыми свежими, неповторимыми. Свои ощущения тоже были особенными. Внутри врача узко и горячо. Он пластичен и прекрасен, как первый человек в этом мире. Сигма бесстыдно приоткрывает рот в новом стоне, повернув голову на блондина. Николай рычит от страсти, прижимая врача к кровати, нависая над ним, горячей грудью касаясь острых лопаток, одной ладонью захватывая две кисти врача, помогая последнему сменить позу, уходя с локтей в более плавную стойку. Кончик пшеничной косы капитана Летающих Ведьм игриво щекочет бок медработника.       Но Сигма и не обращает на неё внимание. Ему хорошо до скрипа на душе, до нового возгласа, до блаженных вспышек перед глазами. Мозг плавится, почти не соображая, освобождая голову от мыслей. Логика и смысл отступали на галёрку, отдавая место первой скрипки – ощущениям. Крепкая хватка Николая, его теплые ладони, сбитое дыхание, его толчки внутри себя.       Врач открывает глаза, глядя на захваченные запястья, блуждая взглядом выше по солдатской руке. Дорогие и бедные вены, его дорогого, такого же бедного, обреченного лейтенанта. Сигма отдаётся мужчине на фронте, отдаётся очень горячо любимому мужчине, чья судьба вызывает беспокойтво и чьи обещания дарят луч надежды и веру в победу. И Сигма понимает, что пренебрег очень многими вещами, выбирая побыть счастливым и любимым в моменте.       Он верит Николаю, ведь доверил свою уязвимость, получив нежного любовника, исполняющего желания, а не насильника, плевавшего на боль и унижение. Сигма не спросит про ВИЧ, зная, что в истории Гоголя фигурирует не одна морфиновая игла, не спросит, даже зная о некоторых переливаниях крови далеко не в условиях стерильного стационара. Не видя медицинскую карту в глаза. Понимая, где и как рота солдат может снимать напряжение, находясь в местах, где есть хоть одно пристанище для ночных бабочек. Всё это не перечеркнет эту ночь, ссылаясь, что произошедшее было страшной ошибкой, подначиваемой алкоголем и общей напряжённостью. Сигма не будет жалеть. Он лучше выберет нести пожизненную ответственность, чем откажется от любви, что в нём поселилась, чем оттолкнет Николая с домыслами о том, что генерал-майор не чист и его оскверняет.       — Ммм... Коля! — зовёт Сигма, ощущая предоргазменную дрожь, собирающую соки со всего тела. Врач получает поцелуй в ухо и в шею. Николай что-то воркует на ухо. Ему нравится голос медика, нравятся его стоны и поскуливания.       Сигма закусывает губу, приглушая себя. Почему-то ему кажется, что мгновение назад ему послышался звук при открывающейся двери его рабочего кабинета. Могла ли так за скрипеть кровать? Или Сигма вновь себя накручивает? Но Николай целует врача в плечо и его сомнения таят, как свекольный сахар на дне кружки горячего чая.       Движения Николая не прекращаются. Он увлечён партнёром на весь свой максимум, но грубо останавливается, перехватив от Сигмы смутное сомнение. Послышалась попытка открыть дверь в спальню врача. Сигма замер, как подстреленная в небе птица, резко теряющая высоту. В замочной скважине шелестит металлический ключ.       Гоголь реагирует быстрее, чем может даже подумать. Ему будет легче, если только он один предстанет нагим перед нежданным посетителем. Никто не посмеет Николаю даже высказать что-либо о том, что он занимается гомосексуализмом, ведь зубы вылетают с кулака очень просто, а выпущенная из любого ближайшего к руке огнестрела – ещё проще. А вот Сигме, избегающему проявления грубой силы, объясняться перед спросом будет гораздо сложнее.       Николай рывком ухватывает край от одеяла, потянув на себя, вынимая его из-под мокрого тела врача, накрывая последнего с головой, тем самым, ещё удачно прикрывая и свою наготу.       Ключ проворачивается на второй оборот. На порог входит темный силуэт, буднично останавливающийся в дверях, словно и не замечая того, что он стал причиной сорвавшегося телесного контакта. Происходит немая сцена. В госте немедленно был признан Достоевский.       В глазах Фёдора промелькнул единичный разряд удивления, будто он ещё из коридора не услышал всех придыханий и стонов. Но технического гения батальона это мало смутило, раз он всё же зашёл в спальню, а не решил оставить дела для более удачного времени. Веяло от него чем-то холодным и страшным, как из подвала с трупами.       — Я стучал, но, кажется, недостаточно громко, вот и взял на себя смелость войти. Я не вовремя? — мужчина неторопливо осматривается, ничуть не притеснённый конфузом. — Второго предлагаете мне поискать? — с холодной улыбкой интересуется Фёдор, кидая доходчивый взгляд на одеяло.       — К чёрту тебя, — отрезает Гоголь. — Пошёл вон. Сейчас.       — Меня к чертям? — Достоевский улыбается чуть шире, вопрошая с удивительным выражением. — Скажи на милость, а в чём же черти провинились?       — Я очень занят, — глаза экс лейтенанта опасно блеснули. — И ясно дал понять, что меня не беспокоить.       — Вижу, — как ни в чем не бывало, отвечает мужчина. — Зайдите потом ко мне. Как освободитесь от ваших... Важных дел.       Не добавив ни слова, Фёдор Михайлович спокойно разворачивается к выходу, но делает это с особенным вкусом: без лишних движений закрывает за собой дверь, без робости запирая её на раздобытый ключ. Словно и не заходил без стука. Словно и не стал свидетелем чужого секса в самом разгаре. Словно своим приходом он узнал что-то большее, открывая собственный ящик Пандоры без колоссального труда.       Николай выждал несколько секунд, пока не услышал, как отдаляются шаги.       — Ты в порядке? Я не очень с тобой грубо?       Капитан Летающих Ведьм внимательно заглядывает в глаза врача, стянув с него одеяло, пригладив рукой длинные волосы. Сигме же казалось, что он умер со стыда, не успел себя реанимировать и Николай перед ним – не более чем последнее, что может придумать мозг молодого человека перед смертью. И смерть полевого врача не была эфемерной и безликой старушенцией с косой. Смертью оказалось одно конкретное лицо, сумевшие нанести внезапный удар в самом уязвимом для Сигмы положении. Достоевский, к великому сожалению медика, не страдал слабоумием или любым другим непоправимым мыслительным дефектом. Для него явно не окажется ничего яснее чем понять, кого Николай любовно припрятал за одеялом, небрежно взятым со спального места врача.       — О, Господи... — выдыхает Сигма, вспоминая, как правильно дышать. — Нет... Всё нормально, нормально..       Врач потирает переносицу, пустым взглядом смотря в одну точку, куда-то перед собой.       — Уверен в этом?       — У меня сердце зашлось от страха... Боже, почему именно перед ним... Просто за что... У человека ни стыда, ни совести, ни сердца! У него чёрт возьми, есть ключ от моей личной спальни! — вспылил Сигма, но чуть поубавил свой гнев, когда его плечей ласково коснулись мужские ладони. — Он так спокойно это сделал, так спокойно говорил, будто только он здесь хозяин! Но ты... Ты его осадил, прогнал...       Сигма поворачивает голову на Николая, с новым выдохом избавляясь от всего горячего пара и гнева, заполнившего грудную клетку.       — Хотя меня больше удивляет твоё полное спокойствие даже сейчас. Неужели военнослужащие реально настолько суровые? Ты не переживаешь?       — Может я и уважаю Фёдора Михайловича, но на мгновение, мне и самому захотелось до хруста сжать его шею, но явно не пригласить присоединиться, — Гоголь целует врача в висок. — Была бы веская причина, для этих самых переживаний.       — Случившегося недостаточно?       — Он не из болтливых. Увидел, но дальше своей черепной коробки это не вынесет. По крайней мере, ничего против тебя Фёдор на данный момент не имеет. И лица твоего не было видно, а догадки и яйца выеденного не стоят. У нас в стране каков закон? Не пойман – не вор.       Генерал-майору удаётся убедить Сигму в том, что сейчас не произошло ничего страшного. У войны свои правила поведения и свои правила для выживания. Это не город, где распускание слухов, расходится также быстро, как рост сорняков на культурных клумбах. Никому почти нет дела до того, кто и каким образом согревает кровать однополчанина в самую темную ночь.       — Это немного неправильно, но хочешь услышать нечто правдивое?       — Конечно, Коля. Но почему неправильно?       — Это было горячо, — говорит Гоголь, глядя на Сигму, проводя рукой по его рёбрам, рисуя невидимую линию своими пальцами, идущую вплоть до бедра. — Критический момент, но в моей голове только ты. Мне хотелось вовсе не остановиться, — Николай выдыхает, прикрыв глаза. — А продолжать. Но ты бы не простил мне такого, тем более перед Достоевским.       — И почему же я совсем не удивлён? — уголки губ врача чуть приподнимаются. — Очень заметно, что ты любишь заявить о себе и о том, что принадлежит тебе. Необычно это, но приятно, спасибо... Но я бы тебе такое ни при ком не простил бы. Я не стесняюсь тебя, меня не волнует мнение окружающих, но не дай бог окольными путями с фронта придет весть, что сын известного генерала Иошинори Такахаси спит с мужчиной. И не просто с мужчиной, а с главнокомандующим отряда Летающие Ведьмы. Он ведь непременно сюда явится, чтобы пустить пулю в голову оступившегося сына.       — Отец не пожалеет гениального врача и единственного сына?       — Без вариантов, — Сигма поглаживает Николая по щеке. — Так что будь добр ко мне, ни перед кем меня не выдавай. Ну... Пока что не выдавай.       — Буду хранить этот секрет всю свою жизнь, — заверяет Николай, отказываясь от идеи упомянуть и то, что и до могилы его не выдаст. — Не выдам, пока глубокоуважаемый лечащий врач сам не признает, что спать с главнокомандующим Летающих Ведьм очень даже недурно. Да и... Вдруг я возымел к тебе нечто большее, чем просто желание завладеть телом? Как и все в батальоне, я тоже к тебе присматривался... — Николай вновь проводит рукой по стану Сигмы. Раньше он не был столь душевным во время секса. И в целом, не видел смысла прерываться на раскрытие души. — Но при этом, больше всех и ненавидел то, что другим ты тоже доступен. Достоевский что-то говорил о ревности... Чтож... Да. Возможно я и ревновал.       Николай нежно целует врача в плечо.       — Мне жаль, что сейчас всё так получилось, — Гоголь улыбнулся, но это была больше вынужденная улыбка. — Наверное, зная тебя, тебе бы хотелось сейчас всё переосмыслить. Думаю, продолжить начатое ты уже не сильно хочешь.       — Ревновал? Коленька, я вроде очень быстро попался на том, что питаю к тебе свою личную слабость, — признание от экс лейтенанта послужило ещё одним стежком, который сближал их. — Я могу официально гордиться? Только представь лица медсестёр если узнают такое – да они разрыдаются на месте от того, что я забрал себе самый лакомый кусочек!       Врач искренне любил странноватые и яркие метафоры, поэтому только улыбнулся собственным словам. Николай действительно был лакомым кусочком для него, да и ещё самым очаровательным, особенно в момент этого мягкого поцелуя в плечо. Внутри наконец расправила свои крылья бабочка, слегка ими похлопывая и щекоча душу. Но вот дальнейшие слова от Гоголя сразили на месте.       Одна из рук юноши быстро потянулась назад и найдя уже родную сердцу косу, потянула ближе к себе. Сигма внимательно уставился в разноцветные глаза.       — Мой генерал-майор, как вы, извольте, хотите чтобы я это понимал? — Сигма притягивает экс лейтенанта к себе, пару раз влажно касаясь своими губами чужих губ. — Мучил меня и ласкал, чтобы не довести до конца? Может, Фёдор Михайлович ушёл не так далеко? — врач отпускает пшеничную косу. — Тебе же понравилось, что нас застали? Пусть принципиально постоит за стенкой, если это вернёт твой запал.       — Ах, как мы заговорили, — мурчит Гоголь, оказываясь над Сигмой. Да, именно такой реакции тот и ожидал. Дерзкой, вульгарной, максимально понятной. Николай кусает Сигму за шею, оставляя свой новый след. — Раз мы уже были раскрыты, то моё предложение бессовестно продолжить в коридоре все ещё активно.       Николай блудливо проходится руками по телу медика. Ему не нужно много времени, чтобы завестись, вновь пристраиваясь и входя во врача. Правда, на этот раз, действия у Гоголя были другими. Он сразу взял хороший темп, придерживая Сигму за бёдра лишь одной рукой, второй спускаясь к члену партнёра, обхватывая головку пальцами, неспешно ведя по длине.       — Ммм, — сдавленно стонет Николай. — Я был бы счастлив, если каждый шелудивый пёс был в курсе, что только я имею на тебя право.       Сигма вздыхает, заходясь в новом стоне. Николай дьявол. У медика вспыхивают звёзды под темнотой век, от гиперстимуляции. Но, тем не менее, факт оставался фактом, и блондин ускорил размашистые движения и, закусив губу, с нездоровым энтузиазмом наблюдал, как член заинтересованно дёргается и крепчает от простенькой и грубой стимуляции.       — Ты думаешь... это и так кому-то непонятно..? Сомневаюсь что они... Что вообще кто-нибудь, настолько глуп чтоб не понять, что... Ах, боже! Твой пристальный взгляд на мне является не просто интересом как... в специалисте...       Сигма почти не может говорить, слова выходят с силой, потому что не хватает воздуха и чисто физически – очень хорошо, чтобы напрягать голосовые связки и извилины серого вещества. В действительности врач уверен, что бо́льшая масса из всего батальона, даже не удивиться, если откуда-нибудь просочиться информация о том, что Сигма особенно близок генерал-майору.       Пальцы Николая интенсивнее водят по члену Сигмы. Экс лейтенант, не сбиваясь с фрикций, успевает подумать и о собственном удовольствии, до лёгких синяков впиваясь пальцами в бедро медика.       — Коля, Коля, Коль, — задыхается Сигма. Ладони, зажившие своей жизнью, путаются в белой простыни, как в рыбацкой сети.       Предупреждение запаздывает. Врачу ведь договорить не получилось. Всё тело сжалось в сладостном спазме, разбегаясь волнами вибраций, в голове что-то щёлкнуло, но теперь при оргазме не всплывало никаких образов, только густой туман и нега, с ощущением бестелесности и лёгкости. Тело и разум измотаны, а удовольствие захлёстывает словно цунами. Такое прекрасное состояние... Новое, уникальное. Хочется остаться так навечно, переживая весь букет эмоций и чувств снова и снова.       — Знаю, — Николай рвано дышит. Лицом Гоголь зарывается в волосы, продолжает двигать кулаком между разъехавшихся ног врача, пока Сигма стонет на протяжной долгой ноте. Ему многого уже не надо, весь напрягается, свободно толкаясь навстречу.       Движения становятся медленными, и вот Сигма изгибается всем телом. Гоголь прикрывает глаза, толкаясь резче и изливаясь внутрь на финале.

***

      — Ты упоминал про отца.       Вспоминает Николай, остывая в постели, приобнимая Сигму, разглядывающего лёгкий иней на морозном окне. На шее у врача набирались цветом засосы, а на бёдрах проступала лёгкая паутинка из капилляров. Приглядываясь, можно было рассмотреть отпечаток от рук генерал-майора, выступающий на хрупких бедрах. Загляденье. От Николая исходит только нежность, с которой экс лейтенант выхаживает партнёра после секса.       — Знакомство... И правда без вариантов?       — Коль... Дело не в тебе. Мой отец человек... Очень консервативный. Правильный во всех смыслах. Он не воспринимает никаких взаимоотношений и браков кроме обычного, того эталонного, где есть место только для мужчины и женщины, — Сигма потирается щекой о плечо солдата. — Он не был в восторге, что я иду на фронт в белом халате, а не как мужчина, с автоматом за спиной. И вот, я возвращаюсь с фронта всё тем же врачом, так ещё и с мужчиной в избранниках. Ему неважно кто ты, с какими наградами, орденами и званиями, сколько у тебя денег в кошельке. Ты мужчина и это главная "проблема".       — Не мне тебя осуждать, родителей не выбирают. А своим опытом, я не смогу поделиться, — Гоголь говорит не громко, доверяя Сигме части от самого сокровенного. — Я круглый сирота. Ещё и полный пороков, ужасно ревнив, — Николай осторожно проводит ладонью по боку врача. — Я не сделал тебе больно?       — Я догадывался на счёт ревности. Мне твоя коса и пара цветных глаз милее всех, в душу они мне запали основательно, — Сигма улыбается, убирая с лица Николая светлые волоски. — Нет, не сделал. Мне было очень хорошо. Правда. Не переживай ни на счёт тела, ни на счёт моих родителей. Всё в мире поправимо.       Гоголь прикрывает глаза, когда Сигма осторожно проводит пальцами по его виску. В глубине сердца врача что-то всхлипнуло навзрыд, образовывая острый и кровящий скол. Он знает эту жестокую историю, о ней ему без всяких прикрас поведал Достоевский. История о мальчике трёх лет, который отказался от своих родителей. История, в которой ребёнок за один день теряет всё что имел, видя бесчувственность пуль и стальную хватку удушающей системы. История, на финале которой остаётся брошенный на произвол и полное растерзание судьбы мальчишка со сверхчеловеческими показателями и два изрешеченных пулями тела. Рассказ этот для врача не информация, а заряженные частицы, которые оседают в нём мертвым грузом.       Сигма чувствует что съезжает в грызущую заживо жалость. Возможно даже сползает; медленное движение вниз. Полевой врач, очень трепетно берёт лицо Николая в свои руки, целуя в щёку, а затем в шрам, проходящий через левый глаз. Рубец интересно ощущается на припухших от поцелуев губах.       — Мне жаль, очень жаль, — тихо ответил Сигма, целуя в белёсую бровь, не в силах проигнорировать порыв сердца. Тема прошлого Николая была слабым местом врача. А как известно, у каждого оно есть. Нужно только его найти. — Я вижу перед собой не сироту, а очень сильного человека, преданного своему долгу, очень целеустремлённого, чувственного... Надёжного. Я рассказал тебе только про отца, но мама...       Сигма улыбается ласковой улыбкой, вспоминая о теплоте отчего дома. Конечно, в нём бывали и бури, скрывающие за тучами воспоминания о солнечном и беззаботном детстве. Но врач всегда знал, что даже не смотря на скверный характер отца и устоявшиеся в его фундаменте древние парадигмы, он всегда мог вернуться домой. Ведь помимо дисциплины и отцовской строгости, заботу и уют в четырех стенах всегда создавали одни единственные женские руки.       — Она бы всё поняла. И приняла бы мой выбор. Приняла бы тебя. Ведь материнское сердце умеет любить и прощать так, как никто на земле, — Сигма укладывается на плечо солдата. — Давай, как закончится война ты поедешь вместе со мной? Уедем туда, где будет солнечно и тепло. Скоро весна, совсем скоро. Где-нибудь возле моря будет особенно хорошо. А я буду рядом. Помогу встать тебе на ноги, оправиться после ужасов войны. Я знаю, что это не просто. Ведь ты – это большой след от изнуряющей битвы и борьбы... Но ведь душа тянется к миру.       Гоголь молчит, прикасаясь подбородком к разноцветной макушке. Он набирает в лёгкие воздух, чтобы что-то сказать, но выдыхает, слабо улыбаясь краешком губ. Его прошлое – это не груз за плечами. Это почва под ногами. Да, в ней есть и горький пепел сожжённых мостов, и тёплый перегной старых надежд, но именно на этой земле Николай возрос до того человека, коим является сейчас. Ему трудно представляется то, о чём с таким душевным теплом рассказывает врач, но видя, что рассказ приносит ему удовольствие, Гоголь просто слушает. В какой-то момент внутри его грубой солдатской души что-то даёт трещину. Его жалеют, как это странно. Сигме тяжело его молчание. Он видел, как Гоголь все время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать.        — Война ещё идёт, мой дорогой врач... Покой нам только снится. Совсем скоро батальон будет перебираться к городу, — экс лейтенант зарывается носом в чужие волосы. — Даты поездов уже известны. Если... Даже без если. У меня на гражданке есть квартира, застоялая, давно брошенная. Кажется, она и для жилья давно не пригодна. Кто-нибудь с большим сердцем уже давно побил стёкла и вынес из неё всё, что только можно.       — Я тебя люблю, очень люблю, слышишь? И война на мою любовь не влияет, — Сигма приобнимает генерал-майора, приподнимая голову, разглядывая обрамлённые светлыми ресницами глаза. — Стёкла это такая мелочь. Я же во всём помогу... Да пусть хоть всё они вынесут, добром заново обживёмся. И с семьёй я тебя познакомлю, привыкнут, полюбят тебя, без боя не сдамся. И даже... Даже Достоевского я готов ещё немного потерпеть. Ну? Коля, посмотри на меня, милый.       Сигма слышит лёгкую усмешку. И всё-таки встречается с двумя разноцветными глазами. Гоголь что-то неразборчиво проворчал, хотя... Глаза у бывшего лейтенанта не лгали, заиндевевшая корочка растаяла. От сердца отлегло. Всё-таки, лейтенант человек, а не машина, цель которой исполнять приказы. Такую прочность куют в аду, а потом ещё и проверяют. Однако, иногда слабина берет выше воли и дисциплины. Иногда можно позволить снять маски... Не при всех конечно, только при избранных. Сигма никогда не осудит за слабость.       — Какая жертва, ещё немного потерпеть моего старого друга. Я очень это ценю, но чем же он тебе так насолил, что до сих пор в немилости? — солдатская рука ложится на талию, приобнимая.       — Достоевский то? Не уберёг тебя от ужасного, на иглу подсадил... А что сейчас то было! И глаза у него страшные... Не как у человека, а как у зверя. Ещё причитания и пафос, — поморщился Сигма. — Не люблю, с такими тяжело, — врач устраивается в тепле от объятий, вдруг понимая, что пропустил нечто важное. — Даты известны? Когда?       — Тогда, к сожалению, не обрадую. У вас один поезд, вероятнее всего и одно купе. В приказе всего три поезда. Первый назначен на десятое мая. Это твой. На него садятся раненые, медицинский персонал и выезжает оборудование вместе с его обслуживающим персоналом. Одиннадцатого мая уезжают с фронта солдаты.       — А как же ты? — с волнением спрашивает врач.       — У меня особенный поезд, он едет из одного дальнего места и будет полон выдающимися, незнакомыми мне людьми. И я среди них. Двенадцатого мая выезжает всё руководство и офицеры высших чинов, — Николай выдыхает, отчего то голос его звучит немного странно. — Мне греет душу, что ты постараешься выдержать компанию Фёдора Михайловича... Мне ведь придётся тебя ему доверить.       Гоголь замолкает, останавливаясь в ненавзявых поглаживаниях.       — Доверить... — зачем-то повторяет ещё раз блондин, открывая глаза. — В том смысле, что почти три дня ты будешь без меня. Достоевский действительно отпугивает людей, так что мне будет спокойнее, если я буду знать, что он рядом с тобой.       Сигма жмётся ближе: довольный, текучий. Ложится на грудь, томно стесняет дыхание, целует горло и покатые прохладные плечи, а Гоголь млеет, как от ласкового солнца, свалившегося не на запад, а прямо ему в руки. Врач перебирается выше, так, чтобы сердце напротив чужого, укладывается неспеша. Усталость медленно подкашивает обоих.       — Всё будет хорошо. Если тебе так будет спокойнее, я буду максимально сдержан с Достоевским. Без конфликтов, мирно, тихо. Да, без симпатии, но как взрослые люди, без вражды обойдёмся...       «Всё будет хорошо» – это обещание, которое даёт мир, но не всегда может сдержать.       Коля как будто бы и верит. Вера, вообще, живучая тварь – и в ядерную зиму выстоит. Всё подохнет, распавшееся на молекулы, а вера останется.       Свинцовая тяжесть накладывается на веки. Сигма проводит рукой по пшеничной косе, гладя волосы, обдумывая всё, сквозь лёгкий дымок в голове. Николай просто слушал. Это было особое, редкое качество в этих краях. Понимать, вникая в каждое слово на уровне понятия чужой души.       Врач не доверяет Достоевскому, смотрит с опаской, видит настоящее лицо технического гения батальона. Как бы пристально его не разглядывай, там нет ничего привлекательного. Ненастоящий, полупрозрачный очень холодный и самоуверенный. Ни один диалог с Фёдором не оставил после себя приятного послевкусия. Всегда оставалась какая-то горечь, от которой хотелось плеваться и немедленно прополоскать рот. Но ради Николая, Сигма готов поумерить свою неприязнь, готов на время позабыть про обиды и опасения. Если Фёдор не человек, а всё-таки бездушный дьявол, то находясь в одном купе, сложно спрятать два козлиных рога и жестокую натуру.       Но нахождения в одном купе с Достоевским кажется пылью, которую ещё возможно пережить без потерь. А вот от грядущего чувства волнения, облизывающегося на все самые острые углы души медика, уже начинает разить ознобом. Сигма так долго сближался с генерал-майором, чтобы вмиг разбить все обласканные фантазией мечты о том, что они оба, в один прекрасный день настигнут мирное небо над головой.       Три дня. Подумаешь, какой же это мелкий срок, если все поезда едут в одну точку и прокатываются по одним рельсам. И Сигма встретит своего лейтенанта снова. В мыслях теперь возник календарь, чинно разлинованный на всю весну. Ещё пока далёкий май. Сколько же ещё предстоит пройти, чтобы встретить этот месяц, чтобы загрузиться в поезда и покинуть елистый овраг военного лагеря?       Думать о расставании заранее плохой знак. Это вовсе не радостно, а засыпать хотелось с ощущением тепла и спокойствия. Врач ненадолго ушёл в себя, задерживая взгляд на старых выбеленных шрамах и на следах от сходящих ожогов. Подумать только, сколько страшных лет пережил Николай, сколько ужаса вынес, но не потерял нечто невосполнимое – человечность.       — Представляешь, когда-нибудь всё и правда закончится.       Медик осторожно убирает одну из рук Николая со своего бока, сцепляясь с пальцами солдата своей холодной рукой. Эта ночь нежна на зализывание ран. Кто знает, когда ещё получится приголубится на груди у любимого мужчины, которому также чрезвычайно сильно нужна эта близость.       — Обязательно всё? — Гоголь ответно сжимает ладонь врача.       — Нет, — немного помолчав, честно добавляет медик. — Лучше бы только война. А мы бы остались. И не кончались.       Сигма прислушивается к чужому сердцебиению, стараясь разгадать загадочный шифр в этих методичных стуках. Очень успокаивает. Работает быстрее снотворного и настройки пустырника в равных пропорциях разведённого с валерианой. Николай про себя вспоминал, каково это – не умирать каждую секунду, сокращать умирание до управляемых объёмов. Думал о том, как восстанавливать связи, жать руки, делить радости и горе, греться в чужой любви во вне военное время.       Время тянется долго, но без скуки – говорят, скуки не существовало до изобретения часов, нам не следовало рубить время на куски, мы потеряли больше, чем приобрели. Ночь уходила далеко за горизонт.       — Мне нравится с тобой говорить, — признается в тишине Николай. — Давно позабытое чувство. Я вновь ощущаю вкус жизни, вновь хожу, стараюсь бросить наркотики, а душа моя пылает огнем, ныне неизвестного мне чувства. Поезда назначены. Зима заканчивается не на пневмонии. Обещают солнце и тепло.       — Любишь весну?       — Когда-то родился в её пору. Но в голове давно потеряна дата.       — Прости..       — Не извиняйся, — шепчет блондин, чуть улыбаясь. — Всё хорошо. И нам надо поспать.       Экс лейтенант ворочается, принимая более удобное положение для сна, цепляя одеяло, прикрывая себя и Сигму. С утра пока ещё холодина. Замёрзнуть перед самым расветом дело не сложное.       — Коль...       Врачу хочется ещё раз сказать о том, что он переживает. Что от себя готов отнять последнюю рубашку и кусок хлеба, разделяя их с Гоголем. Но почему-то в горле комом застревают все нежные слова. Никто и не требует от Сигмы чего-то особенного. Русло текучей мысли убегает в сторону солнечного лета, родного города, своей семьи, накладывая сон. Живое тело под боком напоминает о доме, о ласковой матери, о запахе варёного риса и водорослей... Сигме бы следовало написать письмо своей кормилице, уверив в полном здравии, успокаивая материнское сердце, извиняясь за все причиненные душевные муки. Возможно, уже сейчас описать для неё одного очень важного человека со шрамом на лице и самой обворожительной клыкастой улыбкой.       — Я люблю тебя, — говорит молодой врач, засыпая в руках лейтенанта.       Николай закрывает глаза, лицом к лицу встречаясь с темнотой под веками. О нём беспокоится очень малый круг людей. И забота, сама по себе, вещь странная. Переживать ведь можно и по разному, заворачивая заботу и переживания в самые разные фантики, на вкус и цвет, хватило бы фантазии. Достоевский мог заявить что-то вроде:

«Третья доза может привести к остановке сердца»

      Или:

«Летательный Аппарат нестабилен. Риски возросли. Подготовку продолжаем?»

      А Сигма... Умеет говорить открыто. Говорить красиво и прямо, открывая свою душу и распутывая клубок непонятных смятений Николая. Хочется заразиться оптимизмом, вгрызаясь зубами в озаренную надеждой нить, не выпуская этого светлого чувства из рук.       — И я тебя, очень люблю.       Искрятся ночные снежинки, купаясь в лунном свете, лёгким сквозняком задувает в створчатое окно. А в душе ещё чудится, что это просто сон. Но сон закончится и настанет новое утро, позади которого всегда ступает новый день. Эта ночь ещё непременно и ни единожды вспомнится врачу, ведь с непривычки тело будет немного ломить, а все следы страсти яркими маячками проступят на коже. Но разве будет это настолько тяжелой расплатой за одну из лучших ночей в его жизни?