Мой Лейтенант

А мы кончаемся

Никак не кончимся

Ну что ж, пожалуй, поживем

Причиной важною

Чего-то хочется

Нам стать желательно вдвоем

Стать громче воды

Стать выше травы

Достать до звезды

Сгореть и сжечь

Начать сначала

***

      Настало новое утро уходящей зимы. Ночью подморозит, днём оттает. Ещё зима, но уже небо синее и солнечно. Самый короткий и самый противоречивый месяц. Внутренние часы работают бесперебойно, не сокрушаясь от принятого на ночь алкоголя и очень поздней, очень желанной, непривычной ранее близости. Будь где-нибудь недалеко часы, то короткая и более толстая стрелка вот-вот бы посягнула на отметку шести утра. Николай открывает глаза, пару безмятежных минут наслаждаясь теплом и спокойствием. Ухо ласкает размеренное чужое дыхание. Постель не спешит отпускать своего гостя. Взглядом, ныне генерал Гоголь, с нежностью обводит лицо спящего врача. У Николая сжимается сердце.       Секс не новшество в жизни взрослого человека. Получить удовольствие, снять стресс, разрядить себя до нуля, чтобы голова была пуста и не столь чугунна, всё это проходилось, всё использовалось по назначению и по скуке. За исключением того, что с женщинами Николай вёл себя иначе. Не чувствовал того, что до́лжно, но мирился с тем, что большего ему не получить. Прослыть для людей синонимом к педерастии и содомии Гоголь не стремился, поэтому женщины были и постоянно мелькали на страницах его биографии. Но с ними не приходилось просыпаться по утру в одной постели, а приходилось пересиливать себя, чтобы честно посмотреть в глаза той, чьим телом воспользовался, уплатив указанную цену за унижение в погоне за коротким мигом удовольствия.       А здесь Николай просыпается с неоспоримым ощущением любви. Ею полон воздух, он оседает в пространстве, вкладывая в голову то, чего не хватало – спокойствие. Можно не бежать, можно не желать забыться, чтобы не перемалывать случившиеся снова и снова, изводя себя неуместным чувством. Можно побыть человеком. Сколько же в нём не истлевшей любви, слишком долго ожидавшей своего часа. Гоголь наклоняется к Сигме и нежно целует того в щеку. Как жаль, что ещё не конец, ещё не лето и просыпаются они не на гражданке, разделив на двоих не старый диван, а всего лишь больничную койку. Хочется разом получить все хорошее по расписке и больше не думать о плохом. Бывшему лейтенанту не хочется уходить, он бы как кот, тихо пригрелся рядом, лелея свою вольность... Но Николай знает, что не появляться на глаза солдат после повышения в воинстком статусе излюбленный сюжет для самых острых языков. А Гоголь пообещал, что не доставит для врача проблем.       — Доброе утро.       Шепчет Гоголь прямо на ухо, убирая налипшую нежно-лиловую прядь с лица. Он чувствует себя великолепно, как костёр, в который подкинули дров. Раньше он медленно тух, но вот-вот и резкая перемена дала возможность вновь воспылать.       Только бодрость не передается по воздуху, внутривенно тоже её никто не поставит, вливая в кровь капельно или струйно через систему. Сигма провёл почти всю ночь без движения – то мирно уткнувшись в подушку, то в плечо Гоголя. Уставший врач спит как убитый. Впервые за очень долгое время, Сигма спит больше пяти часов, спит безмятежно, пропуская одинокий крик дикого петуха, ставшим местным будильником. Спать без счёта времени, без заведённой тревоги, кусающей мозжечок изнутри, без пронырливого холодка, по обыкновению наполняющего комнату с утра.       Однако, настойчивый шепот не сдаётся, как и нежные касания губ. В первые секунды Сигме даже не разобрать, что именно ему сказали. Но первая реакция – короткое недовольство. Врач что-то ворчит, морщась, зарываясь лицом в надплечье.       — Ещё рано... — еле шевеля губами, осипшим голосом сказал Сигма, не раскрывая глаз. Но вместо какого-либо ответа, медика целуют в лоб. Сигма приподнимает брови, сонно раскрывая веки. Вот его алкоголь не щадил, один залп точечной боли зарядил по вискам, зато вмиг запустил повтор прошлого вечера и ночи. О боги... Сигма не один. И роль его подушки всю ночь исполнял капитан Летающих Ведьм. Врач приподнимается на локтях, заглядывая в разноцветные глаза, взаимно уставленные на него, как на чудо христово. — Что такое..? Который час?       Сигма зевает. Сознание проясняется, проявляя события, как фото, вымоченные в водно-спиртовом растворе. Но почему-то это кажется... Обычным? Хотелось бы ещё не единожды проснуться под боком у любимого мужчины. Хотя, Сигма даже малость, но удивлен тому, что Николай не счёл хорошей идеей убежать по утру за своим военным долгом. Совершая побег из больницы, капитан Ведьм позабыл о банальной вежливости, как например поставить своего лечащего врача в известность. Но сейчас это уже мелочи. Приятно, что утро ещё раннее, что они вдвоём и есть ещё пара минут, чтобы всласть насладиться компанией друг друга перед новым рабочим днём. Медик седьмым сверхъестественным чувством ощущает, как Гоголь с большим усилием сдерживает свой переливчатый смех.       Люди с утра всегда самые открытые, такие простые и честные. Ещё, однако, легко раздражаемые, но блондин не захотел этого проверять. Он с большим удовольствием смотрит на врача, чувствуя что-то простое и мирное.       — Десять минут седьмого, батальон поднимается ровно в половину, — Гоголь наклоняется и ещё раз целует Сигму в щеку. Он довольный до ужаса, ещё чуть-чуть и замурчит, забывшись о том, что он человек и вообще-то, человек, даже в каком-то роде страшный. — Обязательно должно что-то случиться? Настроение, понимаешь ли, с утра впервые хорошее.       Разномастные глаза с лица партнёра падают и на шею. Ухмылка сама проявляется на лице, когда взору открываются засосы и следы его зубов, налившиеся цветом после ночи. Отрадно знать, что молочная кожа врача ещё надолго сохранит на себе косвенное присутствие Николая в повседневной жизни медика.       — Ты спи, спи. Это мне пора. Вряд ли кто-нибудь захочет побеспокоить тебя раньше десяти, — Гоголь улыбается, а Сигма поднимает на него глаза. — Отдыхай. Мне не хотелось уходить без слов, особенно после всего, что между нами было. И зная твою нежную натуру, мой тихий уход ты бы расценил как предательство.       — Вы быстро учитесь на своих ошибках, товарищ-генерал, — врач хмыкает с ноткой веселья. — Предательсвом я бы это не совсем посчитал, но мне было бы обидно. Возможно очень обидно, если бы ты так и ушёл, — Сигма укладывается головой на грудь солдата, не спеша подниматься и начинать этот день. Попытка к задержанию не блокируется. Веки прикрываются. Спокойствие, тихое дыхание, сердце бьётся не в бешеном темпе. Почему они не могут остаться в этом моменте навечно? Или на чуть побольше... Больше, чем можно позволить. — Да ты во всю лыбишься.       — Я этого и не скрываю.       — У меня после твоей любви болят бёдра. Но держал ты меня... — Сигма не договаривает, смущённо притихнув. — Ощутимо. Я чувствовал себя желанным.       — Жалуешься на меня? Ну-ну, я внимательно следил за твоим комфортом и состоянием.       — А я и не говорил, что мне это не по нраву. Так, поставил в известность...       Сигма хмыкает. Немного, но он приукрашивает. Хотя, главное его украшение сейчас сходится на теплой мужской ладони, выводящей по животу и рёбрам, невидимые узоры, будто гжель. Синего и фиолетового хватает на шее и на ключицах.       — В известность поставлен, — не теряя улыбки, отзывается Николай. Пальцы его проходятся по рёбрам, спускаясь ниже, до тазовых косточек, нежно растирая выступ большим пальцем. Не зазывающе, лишь бы куда-то деть руки. — Но никогда не молчи, если что-то не так. Тем более, если вместо приятного я начинаю приносить в твою жизнь боль. Я не из того сорта людей, кто с большим удовольствием скинет с себя груз ответственности за своего партнёра, довольствуясь лишь тем, что ты сам просил взять тебя так, как того пожелаю я.       Сигма едва заметно краснеет. Он правда был настолько раскован, что просил Николая именно так? Именно об этом? А Гоголь, пока, ещё раз невесомо целует медика в висок, растягивая момент целительной доброты и ласки. Конечно, не все мысли безоблачны, в голове поселяются и сторонние идеи... Которые когда-нибудь, Гоголь исполнит, воплощая в жизнь не озвученные желания и страсти.       — Но, я всё же надеюсь, что глубоко уважаемый и горячо мною любимый врач, сможет сегодня подняться на ноги, — Николай расправляет чужие волосы по подушке, чтобы случайно не смять. — Могу также поспособствовать в том, чтобы тебя сегодня сильно не беспокоили. В порыве чувств я мог полностью оторваться, поэтому настаиваю на восстановлении.       — Может и приём мне сегодня следует вести прямиком в постели? — Сигма потягивается на простыни. — И не удостоить себя даже накинутого поверх халата.       Хватило ровно одного взгляда на бывшего лейтенанта, чтобы поймать себя за мгновение до внезапного смеха. Николай посмотрел на него так удивлённо, что врач даже успел пожалеть, что с такой серьёзностью высказал очевидную шутку.       — Не будет такого. Я шучу.       — Играть на чувствах собственника явно твой конёк.       — Да, я очень хорошо умею это делать. Чему только меня не научила государственная больница. И жизни спасать, и лечить, и даже "издеваться", — Сигма поворачивает голову так, чтобы смотреть в невероятно красивые глаза солдата. — Тебя подразнить вообще редкость. Особенно когда ты Коля, а не капитан сверхсекретного батальона.       — Ммм, поздравляю, возможно мне нравится, когда ты так издеваешься надо мной. Только будь аккуратнее, я ведь могу ответить тем же, — Николай продолжает фразу уже шепотом. — Но перед тобой пали и капитан, и Коля, о котором ты мне говоришь.       Гоголь улыбается. Сигма вновь отводит взгляд в сторону. У Николая выявлен природный дар, позволяющий метким словом вгонять врача в краску. Ему нравится чувствовать врача под своим боком и не вести счёт поцелуям. Вполне сносно и естественно ощущается просыпаться в постели с ним, а не в одиночестве. Но времени невозможно надавить на жалость. Оно просачивается сквозь пальцы, уходит. Как и это утро.       Первая мысль о предстоящих планах на день, появилась именно у Сигмы. На глаза слишком неудачно попалась простыня, а затем взгляд случайно остановился на закрытой двери и косяке. Их вчера прервали. Без предупреждений, без намёков на истинный мотив такого вмешательства. А что самое интересное, так это реакция Достоевского на увиденное. Сигма не видел его лица в этот момент, но чутье подсказывало, что в большинстве своём, его мёртвые, беспристрастные глаза, ничуть не изменились. Увидел то, чего не следовало, выводы про себя сделал, а дальше будет пользоваться ими, по собственному усмотрению.       — Коль... Тебя вроде Достоевский вчера искал, — и искал настолько, что даже ключ запасной имел, как и наглость заявиться внутрь. — Он же не спит. Случаем, не ждёт ли он тебя спозаранку?       — Всё переживаешь из-за него? — Сигма слабо кивает. — Зайду я к нему, где-нибудь после обеда. Никуда он не денется. Пусть ждёт, сколько хочет. Он умнее любого рядового солдата, уж кто как не он прекрасно понял и даже увидел, какие именно у меня были "дела" вчера. Поэтому, Фёдор Михайлович не обидится, если я не подойду с утра.       — Ну да, он явно подождёт, — Сигма солнечно улыбается, водя пальцами по плечу лейтенанта. — Достоевский... Не заревнует ли, часом? Вы вроде близки.       — Он имеет определенные догадки на мой счёт, возможно понимает и замечает моё влечение к мужскому полу. Но осуждения на этой почве я от него не получал. У нас чисто деловые отношения, возможно дружеские, — Гоголь оставляет поцелуй в темень. — Иными словами, ничего похожего на то, что ты принёс в мою жизнь. Но что-то мне подсказывает, что сегодня Фёдор пожелает встречи не только со мной.       — Как же я надеюсь, что это не так, — от поцелуя Сигма с теплом улыбается, а вот перспектива встречи с техником батальона заставляет вжать голову в плечи. — Вновь это странное противостояние, взгляд свысока. И ко всему прочему ещё осознание, что он видел меня в самом уязвимом состоянии. По-моему, если я стану неугоден твоему другу, он очень быстро найдёт способ, как взять надо мной шество.       — При твоей природной мягкости и чутком сердце, довольно странно переживать из-за холодных и остраненных людей.       — Нет у меня желания краснеть и плавиться от того, что чужая безнравственность настигла меня даже в постели с любимым человеком, — врач присаживается на кровати, потягиваясь. — И точно будет спрашивать, заказал ли я то, что он просил.       — И ты заказал? — спрашивает Гоголь, поднимаясь следом, не ловя рукой сползающее одеяло, оголившее его грудь.       — Нет, когда же? Вчера у меня тоже были дела поважнее.       Капитан Летающих Ведьм с весельем хмыкает, вставая с кровати, всё-таки коварно утащив за собой одеяло. Гоголь закидывает его на плечо, становясь чем-то похожим на римского правителя в тоге, но не хватало только позолоченных оливковых ветвей на голове. Экс лейтенант оборачивается ко врачу, закидывая косу на левое плечо.       — Значит, если у Фёдора Михайловича возникнут претензии, мягко своди его к тому, что виновник во всем я, следовательно и отвечать перед ним мне. Мои дела стоят выше любых рядовых просьб.       Сигма поджимает под себя ноги, оставаясь полностью нагим на своей койке, но на Николая в этот момент он смотрит как на героя из фантазийной книги. Высокий и статный красавец, весь украшенный шрамами, с длинными пшеничными волосами в растрепавшейся косе. И вдобавок, говорит вещи, которые очень приятно отдаются рикошетом в душе. Его молодой человек догадывается, что выглядит он лучше греческого бога из пантеона? Такому хочется нашептать на ухо о всех своих пригрешениях, желаниях и тайных пристрастиях.       — Быстро же он меня раскроет, — выдыхает молодой врач. — Скрытен он и утайки других вскрывает профессионально. А для продуктивного или минимум приятного общения надо подобрать ключ к человеку. Он так не дастся. По его лицу даже нельзя понять, какое у него настроение, а говорит он всегда с таким тоном, словно я задолжал на две жизни вперёд и всё не могу расплатиться.       — Мы тоже начали с тобой не с первой ноты, но сейчас прямо симфония, — Николай ходит по кабинету врача, постепенно собирая все свои вещи, которые успели упасть на пол, пока не примечает шинель. — И на будущее, Достоевский все же человек, тоже выходец из медицинской сферы. Хоть лицо у него всегда и холодно, но он умеет проявлять эмоции. Я же как-то познакомился с ним и общался, верно?       Николай проводит пальцем по шерсти, посмотрев на свою шинель с нового угла, с каким-то загадочным взглядом, в котором промелькнуло тепло. Блондин возвращается к постели, осторожно накидывая шинель на плечи врача. На теле, не знающем солдатских тренировок, она оказалась гораздо больше, чем можно было представить. Ей вполне легко было можно укрыться, зарывшись носом в жёсткий ворс, ощущая табак, порох и лейтенанта её носившего.       — Я дарю тебе её. Зима заканчивается, но хорошая шинель... Всегда хорошая. По весне ещё пригодится, на это время тоже неплохо.       Тонкие пальцы оглаживают двубортную застежку и наполированные черные пуговицы. Сукно комфортно обнимает плечи. Несколько секунд Сигма удивлённо молчит. Такой подарок очень личный. Эта шинель на Гоголе была больше, чем полевой врач на фронте, именно она держала фигуру ещё лейтенанта за баранкой служебного авто, когда Сигму в один из минувших дней его прошлого привезли в военную часть. И теперь она его?       — Коля... Ты сумасшедший. А сам в чём ходить собираешься, м? В ночь вновь вдарит мороз, а ты все лучшее мне отдал, — жар вновь игриво покусывает щеки медика. — Но... Не подумай, что я ругаюсь, что-то я слишком строг к тебе с утра... Спасибо. Я буду её беречь.       Сигма прислоняется щекой к шинели. Вслух он не скажет о том, что для себя уже решил хранить её до конца своей жизни. Или... Сколько там, нынче отдаёт под жизнь фронт? Ткань сохранила на себе фантомное тепло, ставший родным аромат, сберегла историю и перешла в другие руки. На рукавах едва заметные прожженные пятнышки от пепла, от воротника пахнет ржаным хлебом, некоторые пуговицы не такие блестящие, открыто намекающие, что пользовались большим спросом. Сигма уверен, что в пору разлуки и поездов, она сыграет ему добрую службу. Он из рук шинель выпускать не станет – ложиться будет с ней и под ней, работать в ней сможет.       — Я так-то более и не лейтенант. Уже как сутки, как я стал генералом. И мне положен армейский пехотный мундир... Из замечательного темно-зеленого сукна... — Гоголь останавливается посередине комнаты, со светлой нежностю глядя в окно на восходящее солнце. — Явлюсь в полном сиянии армейского пехотного мундира. А к третьей пуговице будет пристегнута бронзовая цепочка, на которой висел бы двойной лорнет, эполеты неимоверной величины будут загнуты кверху в виде крылышек амура, сапоги будут скрипеть от новизны... В руках коричневые лайковые перчатки и фуражка. Ещё погоны, звёзд на которых станет ещё больше... — солдат вдруг хмыкает. — Ходить мне будет в чём, но для тебя, я бы дальше остался нагим, но тут уже несовместимость с моей работой.       Николай продолжает улыбаться, выискивая глазами свою вчерашнюю одежду, иногда кидая достаточно интересные взгляды в сторону Сигмы, что теперь был в его шинели.       — И да. Сумашедший? Сегодня ты особенно щедр на комплименты. Я знаю, прекрасно это знаю. Tous mes vœux de réussite,— Николай вдруг умолкает, внезапно перейдя на другой язык. — Всё, точно всё, пора бы закругляться и приступать к работе, а то уже и на иносказания перешёл.       Сигме хотелось что-то ответить, но из груди вырвался только удивленный вдох. Утро полно сюрпризов. Рассказ про новую форму во всех красках, уже обрисовался фантазийными чертами в голове медика. И новый статус Николая... Он всё равно будет его любить и называть Колей вдали от посторонних глаз и ушей. И здесь не играет роли, майор ли Гоголь, генерал ли, его лейтенант, человек то один, а звание не постоянно.       — Ты знаешь французский..?       Медик посильнее укутывается в шинель. Николай и страстный язык французов ощущается как то, что вряд ли способно сосуществовать в одной плоскости. И откуда же человеку, по самую макушку утонувшему в войне, было ему научиться?       — Язык любви? Да, французы люди интересные... Но по работе мне пришлось и не только его выучить. Никогда не считал, но быть может, — Гоголь задумывается. — В прекрасном владении знаю три языка, а всего где-то около семи. Пара слов, команд, необходимых для выживания вещей... А что, mon cher docteur, смущает мой французский?       Николай подмигивает, замечая вспыхнувшую искру в лавандовых глазах. С его то голосом и тоном, всё что угодно способно прозвучать страстно, желанно и зазывающе. Французский действительно язык любви. И опережая не озвученные вопросы, капитан Летающих Ведьм отвечает заранее:       — Приобщился, пока сидел в плену... — взгляд за мгновение блекнет, будто задули свечу, оставляя лишь дымку там, где раньше был огонь. То что осталось за сожженым до праха прошлым, было не просто пленом, а тем местом, из которого можно было не вернуться. О таком не рассказывают на гражданке, об этом умалчивают даже для самых близких. Это не лечится, панацея не наступает. Время притупляет боль, но не лечит сам корень. Приходится просто жить дальше. — То много слышал языков. Жить захочешь – не такое совершишь. Да и... Кто-то говорил, что у меня склад ума заточен под языки. Хотя и аналитическо-математические способности у меня имеются и в полном порядке находятся.       — Языком любви его прозвали не только из-за пошлости наших французских собратьев, но ещё из-за мелодичности. У французов абсолютно все слова звучат по-особенному... — эмпатия в природе полевого врача уколола в самый центр сердца, стоило вдруг поднять свой взор и увидеть, как сильно способно изменить человека воспоминание из прошлого. Колька ушёл. В центре комнаты остался отстранившийся от тепла и света солдат, из жестокости и милосердия не добитый кем-то, живущий с тяжёлым грузом на сердце и на душе, без возможности его скинуть. Лишь единожды заметив настолько колоссальный разрыв в двух состояниях Николая, Сигма готов закрыть глаза, на злостное пристрастие к наркотикам, в частности к морфию. И несмотря на это... Сигма действительно был поражён. Мир совершил страшную ошибку. Они потеряли великого человека. — Склонность к языкам, но при этом и математический профиль не провисает?       Николаю были бы открыты все дороги мира. С головой на плечах, с горячим сердцем, с рвением к совершенству своих навыков и знаний. Что занесло его на войну? Ошибка родителей, расплатившихся кровью? Государство и родина, с любовью отправившие своего лучшего сына по билету в один конец, с присказкой молитвы на губах? Цвет наций гибнет на полях сражений. Конечно, все герои без сомнений. Вот только кто потом заполнит жизни пустоту? В каком-нибудь университете, чьё название всегда на слуху, не дождалось и покрылось пылью одно место. Гоголь бы выучился. Получил бы другую должность, спокойную, мирную, с приличным денежным жалованьем. Однако, у судьбы в планах было вручить ему должность капитана, довести до генерала, годами мучить лишениями, а в один из прекрасных дней, подкинуть в историю легендарного сверхчеловека простого доктора из города.       — Как вообще ты...       — Как я попал на войну? Это интересный, очень интересный вопрос. Я с детства готовился к этому. В действительности, все выделяли мои способности, будь то мои школьные годы или годы моего обучения в военной академии. Сложно сказать, тот период я совсем не помню. Просто в один момент в голове появилась мысль, что моё место не может быть другим... А потом я принял это, как единую истину. Может, что-то ещё знает Достоевский, всё же, долгое время на его руках была моя медицинская карта. Если не знать языки и не уметь сложить в голове что-то больше простых чисел, то смерть обеспечена в самой первой схватке. Или на самом первом допросе. « Достоевский хоть когда-то не играет роль в твоей жизни..? Почему он знает о тебе больше, чем ты сам, но не говорит об этом? Почему при всем твоём доверии, он позволяет себе скрывать твою суть, твоё прошлое, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи? А ты ведь принимаешь то, что есть, не просишь о большем, уже не ищешь смысла в том, в чём не уверен. Ведёшь борьбу за мир и за землю, а за себя уже нет.»       Гоголь находит свои сапоги и наскоро собирается. Шинель, как он и обещал, была оставлена для Сигмы. Генерал ласково улыбнулся, подходя к врачу и целуя его в завершающий для этого утра раз. Глаза вновь наполнились жизнью, стирая болезненный отпечаток прошлого.       — Ладно, mon cher docteur préféré, пора отдавать свой долг родине, сегодня, так уж и быть, с утра не буду приставать к тебе, — в отличие от слов, руки Николая с удовольствием прошлись по спине и ребрам врача, касаясь с теплом и лаской. — Ещё увидимся.       От касаний горячих пальцев, Сигма вздрагивает, но довольно быстро оттаивает, не спеша так скоро отпускать от себя Николая. Ловко взяв лицо возлюбленного, врач притягивает солдата к себе. Целует серьезно, с чувством. Так, словно прощается. Спустя эту ночь, их отношения сильно переменились. Несколько ступеней пришлось перескочить, надеясь на слепое доверие. Однако, молодой врач не против. В жизни всё стало идти слишком стремительно. Сегодня всё прекрасно, даже солнце светит, пробивается сквозь окно. А завтра этого может и не быть. Ценить в жизни следует всё, что можно. Оно дано лишь на время.       — Ну... Спасибо за одолжение? — медик приподнимает брови. Вот такие идеи и предложения очень характерны для Гоголя, но вызывают только улыбку. — Я понимаю только половину твоих слов на французском, я не могу всецело понять что ты там про меня говоришь. Неужели хочешь, чтобы я старательно внедрял тебе латынь?       Желания расставаться и у Сигмы не появилось. Не хотелось теряться на весь день и проводить его поодаль от генерала. Но всё же придётся. Врача ожидают пациенты в палатах, медсестры по постам, часть бумажной работы, назначения, лекарства и прочее. День будет неплохим, если за сегодня ни разу не накроют операционный стол. А Гоголь... Должно быть, теперь ему предстоит работать ещё больше, совсем без продыху. Не из тех он людей, которые умело и бессовестно делегируют свои обязанности на других.       — Если ты решишь когда-нибудь общаться со мной только на латыни, то мне не останется другого выхода, как просто выучить латинский.       Отвечает Николай незамедлительно. Ни одной лишней мысли. Только правда. Он действительно бы так и поступил, не видя проблемы в том, что семь языков перерастут в восемь.       — Коль..       Гоголь оборачивается, подняв заинтересованный взгляд.       — Ego te amo. Te diligo.       — И я тебя люблю.       Он отвечает это наугад, с мягкой, белоснежной улыбкой, такой свежий и белокурый в это утро. Здесь не возникает места для вопроса. Тут даже не стоит гадать, не стоит ломать голову. Он угадал. И ответил самым наилучшим способом.

***

      Шинель была спрятана по золотому правилу – подальше положишь, поближе возьмёшь. Вещь дорогая, пусть и со неизгладимым шрамом от времени. Такую бы стоило и приберечь до особенного случая, на каждодневную основу её не использовать, чтобы не испытывать шерсть и сукно весенней сыростью и непостоянством погоды. Небольшая тумбочка у стены нашла в себе свободное место для устройства тайника, скрывая за небольшой дверцей теплый презент от генерала.       Не думая о размытом будущем в майских поездах и о худшем, Сигма окончательно прогоняет от себя сон, отказываясь от мысли потратить ещё несколько минут на то, чтобы собрать себя по кускам в постели и обуздать все чувства, проникшие в его нутро. Стоило привести себя в порядок. Ледяная вода из умывальника кусает лицо, освежая, возвращая в тонус. Пальцы чуть сводит от холода. Порой, крамольные мысли нашёптывают про былую жизнь в городе, про постоянный доступ к горячей воде, хоть к какому-то выбору досуга и даже изобилию в пище. Студенчество проходило весело, первые рабочие годы тоже безоблачно, ни чем не намекая, что когда-то в его скромный мирок проникнет война и мгновенно приобщит Сигму к этому потустороннему, жестокому и неприглядному миру.       Быстро набежало почти сорок минут с окончательного пробуждения медика. И вот, Сигма готов принять смену и начать новый день – волосы убраны в хвост и больше не мешают глазам, халат не глажен, но по фигуре сидит недурно. На лице ни намека на редкий ночной загул, завершившийся компанией Николая под боком. Сна вышло не так много, но усталость не читалась. Да, счастье человека красит, пробуждая спящий дофамин и впрягая его в оборот, для дополнительной энергии и мотивации.       Закрыв на ключ свою личную комнату, Сигма прячет его в карман медицинского халата, входя в рабочий кабинет, забирая со стола свисающую папку с листами назначений за вчерашний и не только дни. К работе Сигма приступает на лёгком шаге, с выражением чего-то приятного на лице, пусть в коридоре врача и настигает смутное чувство стыда. До эпизода появления Достоевского на пороге его комнаты в момент телесной близости с Гоголем, Сигма был уверен, что всё больничное крыло спит. Уверенность пошатнул эффект неожиданности и это неопределённое звено в лице техника батальона. А вдруг есть кто-нибудь ещё, кто наверняка точно узнал, чем занимаются два взрослых человека за закрытыми дверями глубокой ночью? С другой стороны, Сигма волен отчитываться только за свою работу и профессиональную деятельность. В личную жизнь он может никого не просвещать. Не допрашивает же Сигма медсестёр, куда они уходят по ночам, возвращаясь под утро с растрёпанными волосами и чем-то довольно-сытым в глазах, если в течении дня они выполняют все его указания?       Но что-то вырабатывает триггер. Смутное ощущение приговоренного ко смерти, когда надзиратель выводит на полигон. После этой мысли по спине пробежал предательский холодок. Пойман на месте. И пары метров не прошёл. Его ожидали.       Частый случай, когда жертвы выходят из укрытия, а их мгновенно настигает притаившийся ранее хищник. Подтасованная реальность, по чистой случайности, предлагает столкнуться врачу с Достоевским в коридоре. Сигма же уверен, что никакой случайности в этом нет. Он попался на не хитро спланированную сценку. Шанс не столкнуться был ничтожно мал, оттого и не проигрался. Взгляд у мужчины хмур и до неприятного полон безразличия, но заприметив врача, Фёдор первый идёт на сближение, располагая не к задушевному, но диалогу.       — Здравия желаю, господин лечащий врач, — слова эти звучат как пожелание замёрзнуть насмерть в снегу, чем радушное приветствие. — Я пропущу все любезности, не люблю это пустословие. Я по делу. Вы торопитесь?       Даже если бы ответ был и положительным, то Достоевский намеренно встаёт прямо напротив Сигмы, преграждая ему путь, без борьбы вынуждая подчиняться его правилам.       — Разговор не для коридорных ушей. Давайте отойдем подальше от палат.       Сигме захотелось развернуться и со всех ног броситься прочь. Не зная, как точно противостоять таким людям, врач благополучно решил, что избегание поможет взять отсрочку. Однако, с Достоевским ещё придётся делить одно купе на двоих в период майских поездов. Открыто ссориться сейчас не выгодно. Лишь мысленно послав человека перед собой к черту, врач выдавливает легкую улыбку, и то, приличия ради. Оба явно не испытывают восторг от встречи. А маску достоинства терять не хотелось.       — И Вам доброе утро, хаха... Нет, конечно, никуда я не тороплюсь, ни в коем разе. Буду рад с вами что-то обсудить. Но удивительно, что вы, всегда при делах, сейчас нашли свободную минутку в такое время, — как и в ночь, вы самым чудесным образом, точно знали, когда же стоило войти. — Значит, не для коридора? Что ж, давайте пройдём к его концу. Там тихо.       А ещё к сожалению безлюдно и помощи, при чрезвычайной ситуации ждать не от кого. Не демонизировал ли Сигма Достоевского? Мотивы у него сомнительные, поступки тоже не лучше, но тень от мужчины пока рога не отбрасывает и не являет вместо ног копытца. Следовательно, от сатаны во плоти он ещё далек, но и к богу не близок. На кончике языка навязчиво крутилось желание узнать, как давно и откуда у Фёдора в распоряжении копия от ключей его личного и рабочего кабинета. Но если это озвучить вслух, то прозвучит это как обвинение. И ничего дельного из их беседы не выйдет.       Оба прошлись по пустынному коридору, останавливаясь напротив незаселенной палаты, складского помещения, подоконника и окна. Полевой врач оставляет папку на выкрашенном побелкой подоконнике, оборачиваясь на Достоевского. Лицо у него при утреннем свете казалось белее сахара.       — Рассказывайте, что же такого случилось, что вы решили так скоро ко мне подойти, а не... Допустим в обед, к примеру..?       Фёдор многозначительно молчит. К нему не стоило поворачиваться спиной, точно не ведая, что же способны приметить чуткие глаза. А зацепились они за что-то далеко не удивительное, но занятное. Размывающийся акварелью лиловый засос, чуть выглядывающий из-за собранного хвоста. Но Достоевский промолчал, не комментируя, обращая всё напускное безразличие в самое редкое милосердие "слепого".       — А вот моих дел касаться не надо. Мои дела я решу сам, — колко бросает Фёдор, вглядываясь в серые радужки. — Как и вам, следовало бы хорошо решать свои. К обеду ещё живые люди уже могут стать мёртвыми, — от этого заявления внутри Сигмы отошла корочка от ещё свежей раны. — Я просил вас подать заявку на одно вещество и заказать его. Хотелось бы поинтересоваться, вы выполнили мою просьбу?       — Любопытно, с чего у вас такой интерес. Хотя, о том, что вы не спите по ночам из-за бессонницы, я осведомлён.       — Это превосходно. Заказали?       — Нет. Вчера не было возможности сесть за рецептурные бланки. И подача заявок на снабжение батальона идёт минимум от трёх позиций. Сегодня этим займусь, пока медсестры проведут пересчёт на лекарственном складе, — Сигма только тяжко вздыхает, потирая переносицу. По ощущениям, врач отчитывается перед высшей инстраницей за какой-то глупый поступок, на котором попался совершенно случайно. Одно спасало – между ним и добрым другом генерала, всё же имелась дистанция, лёгкая хитиновая броня, разделяющая их друг от друга. Вот только слова мужчины задевают. И попадают по тому, что ещё вчера особенно нарывало. — Свои дела и свою работу я выполняю должным образом. И кто как не вы, прекрасно знаете, что мы просто люди, а не боги. За всё моё время пребывания на фронте, у меня скончался только один пациент. И от причин, на которые я не мог повлиять.       Достоевский застал этот момент. Прекрасно видел, как Сигма всё бросил в моменте, стремясь на помощь солдату с эпилептическим приступом. И сейчас вдруг он говорит о смерти? Считает ли он Сигму в чём-то виновным? Врач отводит взгляд в окно. Как Гоголь может говорить о том, что Фёдор нормальный? В нём человечности на две капли больше, чем у самых страшных диктаторов у власти. Сигма бы даже поверил в то, что Достоевский рассматривал евгенические течения, как что-то благосклонное для мира.       — Прискорбно, примите мои соболезнования, — фраза, сказанная больше для красоты, чем для фактического успокоения, ведь ни на секунду, в глазах Достоевского не промелькнуло ни сострадание, ни сожаление. Лишь досада звучала в его голосе. — Мы с вами оба носим звание доктора, только я считаю это клеймом, а вы большой заслугой, достижением. Радости за ваше блистательное окончание медицинского университета пару лет назад давно нет. Вопрос с заказом это не всё, что я хотел с вами обсудить. Вы так проворны, что мне приходилось выжидать вас, лишь бы обсудить несколько рабочих моментов...       Достоевский говорит загадочно, ни мускулом, ни словом не выдавая генеза своих дальнейших мыслей. Он прикрывает глаза, выдыхая с просачивающейся кислотой раздражения в ровном голосе.       — Так ответьте мне честно, будьте добры. Зачем вы сломали мой лучший проект?       — Проворность? Я не бегаю от вас, но может, это вы не так хорошо ищите? Но я в это не верю, вы прослыли хорошим стратегом, о вас ходит очень много характеристик, — Сигма скрещивает руки на груди, решая идти до конца. — Прошу прощения, не понимаю о чем вы. Я в вашей работе не разбираюсь, тем более не трогаю ваши дела и проекты. В чём вы меня обвиняете? Нет ли между нами недоразумения?       Достоевский начинает смотреть строже. Ответные колкости Фёдор Михайлович решает пропустить мимо ушей... Хотя и не совсем мимо. На его лице появляется ухмылка.       — Вы удивительно милы, господин лечащий врач, когда смотрите на меня этим детским, глупым взглядом, — последние прилагательные были выделены особенно ярко. — Вот только с этим "недоразумением" вы вчера провели ночь, при чём, на мой взгляд, достаточно бурную. Так вот. Я повторяю ещё раз. Зачем вы испортили мой лучший проект? Проект под названием Николай Гоголь, бывший лейтенант, новоиспеченный генерал. Вы знаете, сколько было потрачено усилий на то, чтобы создать солдата, такого уровня как Гоголь? И сейчас вы снедаете все плоды, заставляя мой проект задумываться над своей жизнью.       Сигма опешил.       — Вы себя слышите? Вы говорите о человеке, а не о проекте. О живом, чувствующем человеке... И выходит, что его единственный друг, которого он с большим уважением оправдывает, является его личным дьяволом, который видит лишь итоговый продук? Вас хотя бы иногда совесть мучает? Или у вас подобное понятие дружбы? — чуть-чуть и Сигма упадёт в полное бессилие, со всей внезапно открывшейся злостью бросаясь на техника батальона. — Николай решает сам, как ему распоряжаться своей жизнью. Я ни к чему его не принуждал, но если, хотя бы одно мое слово, заставило лейтенанта задуматься над собственной жизнью, я не жалею. Нет ничего ценнее жизни. А вам так нравится с этим играть? Губить чужое и сломанное. Морпфениум ведь и не для вас нужен, а для "проекта"? Очаровательная забота, сажать на иглу! Зачем вы это делаете? Почему вместо попыток склеить, вы отбираете шанс на возвращение к нормальной жизни? Кто вообще тебе дал такое право?       Врач батальона на эмоциях переходит на "ты". Теперь Сигма прекрасно видит, что дьяволу не нужно выделяться в толпе. Он всегда рядом, всегда напутствует, делает вид доброго и дорогого человека, который решает проблемы, протягивает руку помощи, но той же рукой с лёгкостью бросит первый камень, а на финале опустит первую горсть земли на деревянную крышку гроба, до которого сам же Достоевский и доведёт.       — Друзья? О, я прекрасно знаю о таком понятии, как дружба. И я считаю, что только мне решать, в ком я вижу человека, а в ком проект, — у Достоевского на лице мелькает что-то похожее на удивление, заслышав чуть ли не скрежет зубов от полевого доктора, однако голос и взгляд оставались такими же не заинтересованными. — Я не гублю его жизнь. Я безвозмездно раскрываю весь потенциал и направляю его в нужное русло. Вы знаете, что вас водят за нос и принимают за дурачка?       У Федора Михайловича на устах проявляется улыбка. Взгляд становится то ли мягче, то ли заинтересованнее.       — Морпфениум нужен для меня, понимаете ли, бессонница, а для Гоголя я не постеснялся запросить даже опиум. А с чего вас так волнует, как я вижу и с какими целями использую Гоголя? Начать бы даже с того, что он не человек, — Достоевский разворачивает голову и смотрит в пустой коридор. — Вам никогда не рассказывали, как работают ЛА, но вся механика заключается в том, что летательные аппараты работают на крови. Я слежу за Николаем с его десятого дня рождения, но наше официальное знакомство произошло на его пятнадцатый год жизни. Ознакомившись с биографией, у ещё маленького мальчика, потерявшего семью, я заметил потенциал. В крови Николая самостоятельно вырабатывается старт-белок для активации ЛА, когда остальным солдатам приходится искусственно его создавать и вводить не менее раза в месяц. Да не будь меня, Николай скорее всего бы умер. Его погубит обыденность, он был рождён для войны. И раз мы, дорогой лечащий врач, перешли на ты, открою я вам секрет. Амнезия у Николая искусственная. Порой, тот вспоминает своё детство... И время в детской больнице, когда над ним проводили опыты. Хотите вскрыть этот нарыв? Узнать, как работает селекция в человеческих реалиях?       Сигма сжал кулаки. Его мелко-мелко до костей пробивала дрожь от всей злобы и ярости, захлестнувших его сердце. Откровение от Достоевского стало ножом под ребро, попаданием в нерв и кислотой, въедавшейся в кожу. Он знал! С самого первого взгляда! С самых первых замеченний по поводу этого человека! А Гоголь ещё его защищает! Собачьей преданностью служит Достоверному, доверяя бесспорно и слепо. Внутри лопается натянутая струна. Сигме хочется впиться ногтями в серое лицо анемичного ублюдка, который Николая даже человеком не считает.       — Мне до последнего хотелось верить, что я ошибаюсь... Но ты именно такой, каким я тебя и увидел. Настоящая бессердечная гнида... Ты потерял любое право на реабилитацию в моих глазах. Николай – человек, а не приспособление, проект или что-то ещё. Способности? К черту их и в адское пекло! Это не даёт никакого права использовать Николая. Человеку нет места на войне. Война идёт всегда против всего человеческого, — Сигма закипает. Его раздражает спокойствие и уверенность в собственной правоте от Фёдора. Руки чешутся к насилию, но врач не может нанести особо тяжкие. — Ты не хозяин его жизни. Со своей делай что хочешь, а Гоголя не трожь. Твои методы его убивают. Крайне наглядно, когда лейтенанту пришлось лежать в больнице в крайне тяжёлом состоянии. Как же очаровательно, ты тогда, черт возьми, просто стоял и смотрел, как он падает с неба. Понятие дружбы у тебя превосходное. Всё тайное становится явным. Не думаешь, что когда-нибудь тебя настигнет карма? Николай узнает и про амнезию, и про то, что он "не человек"? Думаешь, он будет благодарен?       — Вам и не понять меня, не понять моих мотивов и благой цели. Можете называть меня как хотите, меня это правда, не сильно волнует, — говорит бесстрастно. Сигма имеет право на даже наброситься на него, потому что порой Фёдор заслуживат. Но не попрекает его в агрессии и не злоупотребляет слабохарактерностью. — Спросите у Гоголя, за что он так сильно меня уважает, и он всё выложит. Вы многого не знаете, но уже заведомо считаете меня плохим.       Достоевский складывает руки на груди, с тяжёлым взглядом слушая Сигму. Он вроде бы и был завлечен в диалог, но эмоциями не пользовался, кривил душой.       — Сказать вам по правде, я даже рад, что предметом своего обожания Гоголь выбрал именно вас. Я бы расстроился, если тот начал волочиться за какой-нибудь медсестрой, совершая геройства ради её имени, — Фёдор убирает руки в карманы своего черного пальто. — Но вы вспоминаете совсем не тот случай. Гоголь знал все риски, я несколько раз объяснил ему все недостатки новых ЛА и выдал конкретную черту, за которую нельзя было заходить. Он сам изъявил желание стать первопроходцем и опробовать аппарат. Генерал сам довел себя до критической точки, за что почти поплатился жизнью... Скажите, вы правда думаете, что на меня есть карма? Кто в неё не верит, тот ею и не пользуется. Я полагаю, Гоголь будет благодарен. Иначе, он бы умер ещё очень, очень давно.       — Я не думаю, я знаю. Ты когда-то поплатишься за всё, что сотворил плохого в его сторону. Расплата приходит к тем, кто давно не платил по счетам, — это было неправильно и дико, и однажды ему придётся заплатить за то, что он сотворил. У врача сводит руку от силы, с которой он сжимал кулаки. Надо быстрее заканчивать этот разговор. У него нет больше сил слушать бредни техника батальона. Слишком тяжело морально, вздохнуть даже трудно. — Не вижу смысла об этом так долго рассуждать – каждый всё равно останется при своём. Вы для себя благодетель, для меня... Сейчас я вас ненавижу. Это всё, что вы хотели со мной обсудить? Или есть ещё что-то, что не даёт вам покоя?       Серые глаза смотрят с неприязнью. Достоевский улыбается. Спокойно, почти безмятежно.       — Ненавидьте меня, бога ради, любить и не надо. Рад, что мы поняли друг друга, пусть и не пришли к желанному для меня компромиссу. Буду ждать свой морпфениум. Надеюсь, очень скоро, я все же его получу... — Достоевский выдыхает, кажется, социальная батарея этого человека уже закончилась и он сам желает побыстрее уйти. — Мои вопросы решены. Я ухожу.       Но перед уходом, Достоевский протягивает свою руку в сторону Сигмы. Врач вздрагивает, замирая, пока Фёдор одним движением поправляет воротник врачебного халата, костяшками пальцев дотрагиваясь до горячей шеи. Солнце ярко светит в глаза. Небо сливается с облаками. Два лица. Два цвета. Достоевский бледен и сер, как мышь заброшенного монастыря, Сигма почти алый, от сдерживаемого потока ругани. Врач задержал дыхание. Сам этот жест... Всё очень странно и неприятно. Хочется взять наждачный лист и отодрать от себя то липкое ощущение холода от чужих пальцев.       Фёдор Михайлович убирает руки в карманы, разворачивается, бесшумно двигаясь по больничному кафелю. Никаких дополнительных прощаний, действий или заявлений. Со спины выглядит подобно смерти, благо уже уходящей.       Сигма с напряжённым молчанием смотрит ему вслед, после чего поворачивается к окну лицом и облокачивается локтями на подоконник. Дьявол есть, и встреча с ним, пусть и не долгая, произошла несколько минут назад.       Врач простоял так долго, пока холод не пробрался под халат. Жар сходил волнами. Лейтенанта надо спасать.