Песни костяной свирели

Клинок воет и стонет, лежащий во тьме. По лезвию пробегает дрожь, словно он пытается ожить, стать чем-то большим, чем просто невоспетый гнев, чем отпечаток древних битв, воющий горестную песнь в глухом мрачном склепе — в одиночестве, без верной руки. Железные скобы крепко держат, приковывают его к статуе навечно, как объятия смерти. К статуе короля, который когда-то им обладал; к статуе короля, который умер от его волчьего укуса. Слава и смерть. Смерть и горечь, текущая по клинку. Душа растворяется в мече, сплавляясь с сутью. Ее ярость хочет откликнуться на мировую скорбь, на мрачные шепоты-приговоры Вороньей Богини, простирающей крылья над всей туманной землей. Но меч — всего лишь старый клинок, похороненный среди немых костей. Ему никогда не вырваться наружу, словно он навсегда запечатан в этот камень, в этот мрамор, в эту стылую тоску, рассеивающуюся от серых гробов. Выхода нет, есть только вечность. Каледвулх, Разрыватель Плоти. Такое имя ему дали, чтобы враги боялись короля, а соратники боялись предать. А предал — он. Его соткали из тьмы и холода на дне вечного озера, и он должен был купаться в крови врагов, но кровь всегда одинакова. Его ножны — между дрожащих ребер; камень в его рукояти должен полыхать красным, напитавшись багряными реками. Нет ничего тоскливее одиночества. Он стонет в темноте, зная, что никто сюда не придет. Долгие годы, прерываемые лишь похоронными процессиями, которые даже не замечают его, внося новое тело. Он истлевает вместе с ними. Но теперь он чует ее, наследницу костяных песен. Принцесса не та, кто может носить его, ее тонкие руки не смогут его воздеть, но способны освободить… Меч снова дрожит, когда она спускается. Ее осторожные, кошачьи шаги. Старая, славная, сладкая кровь, которой он так давно не пил, которой он готов служить, — но лишь на время. Он зовет ее, надеясь, что кровь откликнется, вспомнит. Столько лет прошло, все быльем поросло, но надежда звенит на кончике клинка. Принцесса высвобождает его из камня.