Песни костяной свирели

— Ты сегодня необычайно тихий, мой дорогой, — замечает Блодвин, заглянув в спальню. Находит Скерриса, лениво поигрывающим коротким кинжалом. Острие сверкает, как крылья бабочки, и ей почему-то кажется, что нож сейчас проедется по живым ловким пальцам. По тому немногому, что от него осталось человеческого. Она притворяет дверь, отрезая их от шумного белого дворца, по весне пропахшего медом и свежим ветром, приносящим сладость яблоневой рощи. — Здесь тебе ни к чему играть, — вздыхает он, показывая, что не в настроении огрызаться и повторять принятые у них ехидные прозвища. К тому, что королева с королем с удовольствием препираются, перебрасываясь колкостями через стол, все придворные уже привыкли и наблюдали за ними с любопытством. Блодвин потягивается, проходя по королевской спальне. Ей нравятся платья с узкими корсетами, еще больше подчеркивающие тонкую девичью талию королевы, но все-таки долгое время сидеть прямо, стиснутой костями, украшающими ее одежды, то еще испытание. Корсет распадается на глазах, она слышит песню костей, которые не опадают на мягкий ковер с вытканными узорами, а летят к столу, заваленному свитками и книгами, как белые стрелы. Блодвин же валится на широкое ложе, как довольная девчонка, улыбаясь, пока ее радость не меркнет медленно, как угасающий огонь, когда она заглядывает в темный зеленый глаз Скерриса, сидящего рядом. — Я слышала, что они говорили. Чудовище королевы, так они тебя называют, — протягивает она. — Тебе не стоило убивать того мальчишку на городском турнире, этого милого сира Лионеля с кошачьими глазами, которые ты выдавил, — мягко журит Блодвин, как мать, пеняющая неразумному ребенку за сломанную куколку. Она не видела вблизи, но услышала, как хрустнули кости черепа. И какой-то части Блодвин это даже пришлось по душе, потому что это ее король замер над осевшим переломанным телом, весь в крови. Его все еще мало кто мог победить. — Он нравился многим при дворе, — напоминает Блодвин. — Они тебе это не простят, пока не появится юноша посмазливее и полюбезнее. То есть… придется потерпеть пару дней. — Он был слабаком, если его сумел победить старый калека. — О да, я находила песок в королевской постели, — закатывает глаза Блодвин. — Теперь понятно, откуда он! Тебе даже еще не тридцать оборотов, Кер. И ты… все тот же. Ты, как и мы, не человек. — Только вы богини, а я — мертвец, жрущий людей, чтобы не сгнить. Я… не это меня задевает, и не старость, и не то, что ты надо мной издеваешься, зараза, — сдается он. — Мне плевать на то, кем меня считают… — Ты хотя бы запомнишься им. Разве ты не этого хотел? Славы, которая гремит по всей Эйриу? Как звали моего отца? — вдруг спрашивает Блодвин, усмехнувшись, видя растерянность на его бледном лице: — О том я и говорю. Ты уже значишь больше, чем короли прошлого. Я бы не выбрала того, кто загнал бы меня в тень своих завоеваний, но поняла, что невзрачный рыцарь мне тоже не нужен. Скуки при дворе и так довольно много. Я хотела равных рядом. Рону. Тебя. — Когда твой отец умер, я был всего лишь ребенком. Неудивительно, что я о нем ничего не знаю… — Ты знаешь о героях, о каждом из Круглого стола, но что насчет супругов королев?.. До них никому нет дела. Он тоже был с Севера, как Рона, — улыбается Блодвин, как будто эта странная привязанность к свободолюбивым северянам делает ее ближе к матери, с которой они провели так мало времени. — Его звали Мат ап Матонви, и он получил ужасный шрам, защищая свои земли от налетчиков вардаари. Но это… лишь пыль. Ничто в глазах придворных, незначительная строчка в истории страны, записанная в каком-то свитке. Он не останется в памяти людей, а ты войдешь в нее как ручное чудовище темной богини, так что же лучше? — легко пожимает плечами Блодвин. Ее тоже заботят слухи, она отбирает их, некоторые взращивает сама. Она знает, как легко страх переходит в уважение. — Они правы… кое в чем. Я принадлежу тебе, я всегда хотел… принадлежать чему-то большему, чем я, я желал быть чьим-то, не сознавая это, но готов был сдохнуть ради Роны, а она всего-то отнеслась ко мне как к равному, — сознается Скеррис, отложив кинжал. — Когда я сражался, как эти мальчишки, мечтая привлечь внимание толпы, я оставался один. А теперь… теперь мне странно думать, что я — твой. И ее, Роны. И наследник Гвинна, если на то пошло. Я не заслуживаю… — Любить кого-то — это не слабость, мой дурацкий супруг, — закатывает глаза Блодвин, смеясь. Ей самой тяжело далось это признание; когда-то она верила, что только сила имеет значение. Она думала, что так станет самостоятельнее, что сможет взять судьбу только в свои руки. Настороженный взгляд Скерриса следит за ней, когда она протягивает руки, увлекая его в дружеское объятие. Костяной локоть, колющий в бок. Шуршащая повязка, когда он устраивается на ее плече. Обнимать Кера — тоже то еще испытание, и Блодвин страдальчески вздыхает. — Твой отец… как думаешь, его кто-то любил? Его королева? — спрашивает Скеррис, пока Блодвин лениво распутывает его повязку. Расшитая звездами тряпка, когда-то — обороты назад — бывшая ее рукавом, старательно подшитая Кером, чтобы придать ей приличный вид. — Не знаю. Я ведь тоже была совсем маленькой и не могла оценить, насколько искренни мои родители. В моих глазах они были чудесными, но… возможно, это были не они, а сказочные король и королева, о которых мне рассказывали няньки. — Я знаю, что ты… задумывалась о наследнице. Блодвин закатывает глаза, зная, что Скеррис догадывается о ее скривленной рожице. Потому что все дело в болтливом Йоргене, который захотел поделиться алхимическими исследованиями — ведь что еще могло создать новую жизнь, как не тайные знания, кровь и божественная воля. Уж явно не те нелепые телодвижения, которыми должны заниматься супруги вместо того, чтобы переругиваться, лежа в постели. — Ну, тебя-то я люблю, — говорит она, с удовольствием заехав зашипевшему Скеррису локтем в бок, — ежели ты еще жив. А если чему меня и научила Рона, так это тому, что любовь не нужно заслуживать. Она дается от чистого сердца. — Сколько сердец тебе принести? — Для меня ты всегда будешь просто Скеррисом Ши’урсгарладом. Просто нахальным ублюдком, с которым я тоже могу быть собой. И для всей семьи тоже, пока ты сам этого желаешь, — признается Блодвин. — Всех остальных дозволяю сожрать, но так, чтобы никто этого не заметил и чтобы подозрение не пало на королевский род. Она шутит, конечно, да и Скеррис не воспринимает всерьез ее сонную болтовню. Если ему нужны какие-то доказательства — что ж, он знает, что Блодвин никогда не заснула бы рядом с тем, кому не доверяет. Даже если у нее кинжал под подушкой. — Придется смириться с мыслью, что я буду позорить собой не только королеву, но и принцессу Пендрагон в будущем, — беззаботно болтает Скеррис, ненадолго выпутавшись из объятий, чтобы легким движением стальных когтей откупорить бутылку вина. Блодвин он предусмотрительно подает кубок с яблочным соком, свежим и сладким. — Ты ей понравишься, — обещает Блодвин. — Будешь рассказывать сказки про рыцарей. Только без кровавых подробностей, прошу. Хотя бы до тех пор, пока она сама не захочет научиться рыцарству. — Думаешь? — оценивающе поглядывает на нее Скеррис. — О, я отчего-то в этом уверена.