Песни костяной свирели

Все вокруг мутится в зареве пожара, расплывается. Он медленно встает с земли, отскребается почти что. Одежда вся драная и пахнет паленым. Так пахла кошка, которой соседские мальчишки поджигали хвост, а потом наблюдали, как она испуганно носится. Тот же дикий, животный ужас плещется в нем, когда он видит нестройный круг древних камней, исчерченных символами. Крик рвется из горла, но вокруг ничего нет, только бескрайняя зеленая пустошь, дикая и величественная, от которой поднимается мягкий стелющийся туман. Он бредет вперед, спотыкаясь, а перед глазами мелькают цветные пятна, как на засвеченной кинопленке. Земля здесь другая — кажется мягче. А может, он слишком сильно ударился головой, потому ему кажется, что густая трава шепчет что-то на разные голоса. Он на пробу щипает себя за руку, больно и сильно, но зеленый утренний мир не пропадает. Когда над ним ворчит гроза, собираясь клокастыми темными тучами, он сдавленно ругается. Собственный голос кажется слишком сиплым, незнакомым, разбитым криком. Ему нужно найти людей, попросить о помощи, хотя бы спросить, где он оказался. Память расплывается марким мазутным пятном. Вот бы попалась на пути какая деревенька, а может, туристический городок, ну хоть бы несколько палаток… Ничего. Пусто и глухо. И так пронзительно зелено. Он не замечает, как его окружают, подбираются с разных сторон. Они подходят настороженно, поскольку видят подпалины на его разодранной одежде. В глазах мутится, переворачивается. Ему хочется упасть, потому что это люди, потому что он дошел. Но еще больше — потому что это люди в старых кожаных доспехах, как в фильмах. Но реконструкторы обычно не пахнут немытым телом, псиной и кровью. Оружие блестит в редком свете, пробивающемся сквозь тучи. — Эй, куда идешь? — спрашивает один из этого немытого сброда. Молодой, светловолосый, глаза синие-синие. И топор — хищный изгиб, лунный. — Странный он какой-то, — ворчит кто-то из шайки. Голоса странно слоятся, удваиваются. Он слышит неразличимый, незнакомый грохот звуков, а словно бы поверх эхом понимает значение. Не сразу, стоит пару мгновений, скалится беспомощно. Потом доходит. Шайка смеется, и тот, синеглазый, расслабленно улыбается. «Мирддин, — пробивается шумом вереска. — Странный какой-то». Похоже, теперь это его новое имя.