Песни костяной свирели

— Вы не можете судить меня! — скалится он, как бешеный пес. Клювастая маска напротив покачивается, словно издевается. В Гвинне нет ни капли почтения, ни капли страха, только глухая злоба и отчаяние загнанного в ловушку зверя. Он кладет руку на меч, намекая, что для него нет ничего святого, и Воронья Матерь отзывается трескучим странным смехом, от которого ломит кости. Голос в его голове говорит: «Смирись». Гвинн закрывает глаза, пытаясь вышвырнуть этот бестелесный голос прочь. Им нравится его храбрость. Он мог бы сражаться за них. Но Гвинн всегда был слишком горд и слишком зол, чтобы подчиняться, слишком отчаян, чтобы признавать чью-то власть. И правила он тоже не любил. — Она была пьяна, — говорит Гвинн, кривясь от презрения и злости. Он помнит ее запах — сладкий, нежный, как будто он провел ночь в саду среди пышных розовых кустов. — Она сама ко мне пришла, а теперь брешет, чтобы откупиться от семьи ее обманутого женишка. Сидел бы уж у двери ее покоев… Они не смеют его судить — лучшего клинка Афала. Лучшего клинка этой богами забытой страны. Он никогда не отбивал поклоны Служителям, и они запомнили, затаили обиду среди черных перьев и сладкой гнили. Они признают его силу, а в любой силе чуют угрозу. Они коварны, как гадюки — у них нет чести, зато есть голод и жадность. Ошибешься, оступишься, и они убивают, только чтобы никто ничего не заметил… Только чтобы их царствование длилось дольше, безмятежное и вечное. — Мы не станем судить. Кровь рассудит. Она кивает одному из своих слуг, кутающемуся в темные одежды. Он приводит — Тристана. Такого же бледного, отчаянного, готового умирать, как и все обитатели Гнезда. Тристан смотрит на него с вызовом, хотя и знает, что Гвинн убьет его в честном бою. — Я не приму этот поединок. Я не убиваю детей, — огрызается Гвинн. Воронья Матерь смеется. Слова на языке горчат, спотыкаются. Уже убил — за это его и предают суду.