Песни костяной свирели

Когда Гвинн возвращается домой, небо рыдает от горя, выворачиваясь наизнанку грозой. Он не едет на любимой пегой лошади, а сидит в телеге торговца Оуэйна, который что-то говорит — как дождь шуршит. Оуэйн ниже надвигает капюшон; Гвинн просто сидит, глядя в разворошенное нутро тучи. Вода течет по лицу, рыжие пряди липнут ко лбу. Все, что он чувствует, — это тупая ноющая боль в колене. Он не хотел возвращаться домой. Не думал. Он знал, что здесь оставил, кого оставил, но столица всегда ему была милее. Яркая, пестрая, сладкая от вин, соленая от пролитой крови. Там Гвинн был героем, был рыцарем, был лучшим любовником, на которого бросали жадные взгляды. Может быть, что-то свыше наказывает его за это пренебрежение, за то, сколько лжи было вплетено в его легенды. Сожалений не остается — только гнилая злость и обида. Здесь он всего лишь калека, с позором изгнанный в родные холодные края. Гвинн усмехается, встряхивает головой, как больная птица. У него ничего не остается. Он — ничто. Небо плачет не над ним — слишком много чести. Оуэйн рассказывает — негромким спокойным голосом, словно с ребенком. Говорит, что Рианнон сгорела от хвори, что Гаэлор бросился с башни. Гвинн представляет, как дождь мочит густой жирный пепел костра, как дождь размывает кровавое яркое пятно под замковой стеной. — Сожгли его тоже, все боялись, что слаугом вернется, — ворчит Оуэйн, трогая окладистую бороду. — Не дождались вас. Может, оно и не по-людски, что попрощаться не дали. Да только смерть дурная, бесчестная. Гвинн качает головой, словно не слыша. — И что, ничего не осталось? Он ожидает увидеть не дом, а развалины камней, между которых воет тоскливый ветер. — Только девочка. Ее бабы в покоях заперли, чтобы она этого всего не видела… Такой волчонок — уже сбежать пыталась, няньку чуть с лестницы не столкнула, — хохочет Оуэйн. — Песья кровь! Его кровь. Кровь первых Ши’урсгарладов, чародеев-воинов, владевших этой землей. Гвинн тускло улыбается, кивает, устраивается в телеге поудобнее. Дождь понемногу утихает, гроза неохотно ворчит, отступая за грани высоких темных гор. Тянет знакомой солью моря.