Детский сад, едва не попавший в криминальную хронику

— Он тогда привёз Гавроша, — рассказывала Эпонина, — а потом долго говорил с мамашей. Я думала, он ругать будет, а он просто говорил. — И потому твоя мама теперь работает в столовой? — спросил Жеан. — Она там работает теперь, потому что место нашлось, — буркнула Эпонина. — Но раньше же твоя мама не знала мсьё Мадлена? — снова спросил Жеан. — Нет, — помотала головой Эпонина. Разговоры об этом ей почему-то не нравились, хотя Жеан не мог понять, почему. Семья Эпонины жила не очень богато — и мама её никак не могла найти работу, а папа, наверное, получал совсем мало. А теперь мама устроилась в столовую — просто так её не взяли бы, но мсьё Мадлен — это всё Курфейрак узнал от Гавроша — помог подготовить все нужные документы. И теперь мадам Жондрет помогала в столовой готовить обеды для «АБВГДейки». Кто угодно был бы рад — но Эпонина только злилась, когда Жеан расспрашивал её об этом. Впрочем, готовила мадам Жондрет, судя по всему, вкусно, так что все, на первый взгляд, только выиграли. С того дня, когда Мариус спал в засаде, они с Эфрази (которую он теперь называл Козетта) стали неразлучны. Настолько неразлучны, что мсьё Мадлен даже пытался рассадить их на занятиях за разные столики, но из этого ничего не вышло: когда они сидели за разными столиками, то совершенно ничего не слушали, а только смотрели друг на друга. С того же дня между Анжольрасом и Грантером как будто кошка пробежала. Они и раньше не слишком дружили, но теперь Анжольрас даже здороваться по утрам с Грантером перестал. Курфейраку это не нравилось. Ему вообще не нравилось, когда в их дружной группе кто-то ругался и ссорился всерьёз. Всегда можно было немножко смеяться над Мариусом или слегка обижаться на колкие слова Эпонины, но чтобы по-настоящему перестать дружить — такого раньше не было. — Ты можешь просто сказать, что хочешь с ним дружить, — предложил как-то Курфейрак Грантеру. — А если не хочу? — надулся тот, крутя в руках немного уже пожёванную карамельку с начинкой. — А ты разве, — растерялся Курфейрак, — не хочешь? — Нет, — буркнул Грантер и снова сунул в рот карамельку. Комбефер, издалека наблюдавший за ними, стал смотреть внимательней. В последнее время Грантер то и дело закашливался, жуя свои конфеты. Мадемуазель Перпетуя из-за этого даже всерьёз взялась выяснить, где он прячет свои запасы, но ничего не вышло. Запасы Грантера остались там, где были раньше, зато Комбеферу пришлось постоянно следить, чтоб он не поперхнулся и не задохнулся до смерти. Однажды Курфейрак, который очень подружился с Гаврошем Жондретом, рассказал, что Жавер был в гостях у родителей Гавроша. — Это правда, Эпонина? — спросила у неё Кетта. — Не твоё дело, — отозвалась Эпонина и толкнула Кетту так сильно, что та опрокинула стакан с водой прямо на свой рисунок. — Он пришёл их арестовать! — завопила, разозлившись, Кетта. — Арестовать! Или твоих братиков забрать! — Ты всё врёшь, — буркнула Эпонина. Раньше она легко начинала кричать и визжать и кидалась в драку — всего-то месяц назад они с Кеттой уже катались бы по полу, вцепившись друг дружке в волосы. Но в последние дни она даже Мариуса по голове стукать перестала, а уж крики Кетты из-за испорченного рисунка — Рапунцель в розовом платье — и вовсе будто не заметила. — Так почему он к вам приходил? — спросил Грантер у Эпонины во время прогулки во дворе. — Не арестовать, это точно. — Не твоё дело, — сказала Эпонина, стряхивая веточки, которыми в неё кидался Грантер, с подола юбки, — это точно. Эпонину в тот день забирали последней — и, уходя, она заметила, что Жавер сидит на дне бассейна и о чём-то думает. Выглядел он при этом очень смешно: брови сошлись на переносице, а губы шевелятся, как будто молча думать ему было сложно. Эпонина догадывалась, о чём он так напряжённо думал, но никак не могла понять, что такого сложного было во всём этом. Любой дурак сразу бы решил, даже Гаврош сразу бы решил. Тем же вечером, только намного позже, когда Эфрази уже собиралась идти спать — а ложилась она всегда рано, но зато и просыпалась рано, за что папа звал её жаворонком, — в дверь позвонили. Папа пошёл открывать, а Эфрази убежала к себе в комнату, гадая, кто бы это мог быть. Она жила с приёмным отцом уже очень давно, но раньше гости если и приходили, то только днём в выходные. И были это обычно папины знакомые с работы. Кто мог прийти так поздно, Эфрази и подумать не могла. — …прошу прощения, что не позвонил, но, мсьё Мадлен, это не телефонный разговор. — Проходите. Не нужно извиняться. Я не сомневаюсь, что дело действительно важное. Голос нежданного показался Эфрази смутно знакомым, но как она ни ломала голову, вспомнить, кому голос этот принадлежал, не получалось. Даже умываясь перед сном (она была самостоятельной и всё делал без напоминания), она гадала, кто бы это мог быть. Пойти и посмотреть не получилось бы — папа закрыл дверь в гостиную, а значит, разговор был серьёзный и вмешиваться не стоило. Хотя, думала Эфрази, вытирая лицо, можно зайти, поздороваться и пожелать спокойной ночи. Это вежливо. Но план не сработал — когда она вернулась в комнату, там уже сидел папа. — Ложишься? — Да. — Я завтра почитаю тебе перед сном, хорошо? — Гости? — Да. — Папа странно улыбнулся. — Тогда спокойной ночи, милая. Он поцеловал её и ушёл. Обычно они долго говорили о чём-нибудь перед сном, а сегодня — Эфрази чувствовала это — дело было не только в госте, кем бы он ни был, но и в том, зачем этот гость пришёл. И ей вдруг стало тревожно. Эфрази знала, что подслушивать нехорошо — знала всегда: и когда жила с мамой — хотя о тех временах остались совсем смутные воспоминания или, верней, ощущения — тепло, мягкий свет, чья-то улыбка; и потом — когда жила в первой приёмной семье. И теперь. Но страх пересилил вежливость. Эфрази вдруг показалось, что из-за этого гостя её заберут у папы — как папа забрал её у тех людей, о которых она помнила ещё меньше, чем о маме. С ними было слишком страшно, слишком плохо — и Эфрази, едва только папа забрал её, постаралась полностью забыть о них. И у неё хорошо получилось — то есть, получалось. Потому что в первый же день в «АБВГДейке» прошлое напомнило о себе: Эфрази увидела Эпонину. — Она их дочка, — без конца повторяла Эфрази тогда. Шёпотом. Про себя. Громко — даже папе — не решалась. — Она их дочка. Плакать не получалось. Страх отучил её плакать. И жаловаться она не стала, а когда папа спросил, помнит ли она Эпонину, Эфрази только покачала головой. Но теперь — может, из-за той лжи её заберут от папы. Может, отдадут в ту семью снова?.. Эфрази спрыгнула с кровати и подошла к противоположной стене — той, которая была смежной с гостиной. Подслушивать нехорошо, но от неизвестности ещё хуже. — …я окончательно убедился, — это говорил гость. Еле слышно, сквозь стену, но слух у Эфрази, как у всякого привыкшего бояться создания, был острый. — Вы же не станете отрицать? — Не стану, конечно. Я сразу узнал вас, Жавер, но… Эфрази вздрогнула, вспомнив, о чём сегодня говорили в саду. Жавер ходил домой к Жондретам! Раньше их звали иначе, но они и были той семьёй. Значит, всё-таки её заберут у папы. Заберут. Она снова прислушалась: — Почему вы сменили имя? Вас признали невиновным. — Газеты слишком долго трепали моё имя. И вердикт суда уже ничего не изменил бы. Вы же здесь. — Я здесь, потому что… — он помолчал. — Потому что вы должны знать, что Жондреты узнали о вашем прошлом. Они могут донести. Они помолчали. Потом папа сказал: — Формально, Жавер, в моём прошлом нет ничего, за что меня могут лишить должности. Потому не тревожьтесь обо мне. — Я не… — В любом случае. Долгое время из гостиной не доносилось ни звука. Жавер молчал, папа тоже. Наконец Жавер сказал: — Я одного понять не могу. Зачем вам это? Вы устроили её на работу. Помогли им, всей семье. — Возможно, — с расстановкой произнёс папа, — у них есть причины. И всё. На этом разговор закончился. Эфрази снова села на кровать. Руки у неё дрожали, а сердце стучало ужасно быстро. Она вдруг вспомнила, как чувствовала себя, когда папа забрал её от той семьи. И сейчас казалось, что он сделал это второй раз — второй раз спас её. На следующий день была среда, а когда в четверг все пришли в сад, то оказалось, что Эпонина перестала грустить: ещё до обеда она трижды запустила в Мариуса кубиками, за что Жеан снова обозвал её злюкой. Жавер в этот день выглядел так, словно накануне его сунули головой в ведро с холодной водой и он никак в это поверить не может. Наверное, поэтому он в этот четверг поздоровался с мадемуазель Перпетуей первым. А она покраснела так, что даже Эпонина заметила и фыркнула. С тех пор, как мадам Жондрет стала работать в столовой, на обед Эпонину забирал отец, а он часто опаздывал, потому Эпонина дожидалась его под присмотром Жавера. В этот раз папаша явился с опозданием на целых десять минут, о чём Жавер ему немедленно сообщил. Эпонина думала, что родители будут злиться на Жавера, но почему-то папаша только ухмыльнулся и даже сказал что-то о хорошей погоде, хотя что он, что мамаша Жавера терпеть не могли, а уж теперь — когда он про их козни заведующему рассказал — тем более. Когда они с папашей свернули за угол, он вдруг остановился и велел Эпонине: — Тут жди. И пошёл куда-то. Она ждать, конечно, не стала. Она вообще не привыкла слушаться родителей. Папаша говорил с тремя оборванными пацанами, двое верзил из старшей школы и тощий первоклашка. Эпонина знала их — именно им она отдала Козеттину куклу, именно они теперь не хотели возвращать её. Но папаша-то о чём с ними говорить будет? Эпонина спряталась за фонарём и напрягла уши. — Вас четверо было, — сказал папаша. — Баорель отказался, — пробурчал один из верзил, толстый, с торчащими во все стороны рыжими патлами. — Мне чуть нос не сломал, — прибавил первоклашка. — Это не моё дело. Втроём справитесь. Завтра ночью, ясно? И чтоб никто не видел. — Да уж мы знаем, — сказал второй верзила, худой и как будто линялый. Тут уже Эпонина не выдержала и выскочила из-за фонаря. — Папаша, я есть хочу! — Кто это? — вдрогнул папаша, озираясь. — Понина, дочка ваша, — бросил первоклашка. — Мы пойдём. — Смотрите. Заплачу только за хорошо сделанное. — Да уж справимся. Завтра. — Завтра. Они ушли, а папаша всё вертел головой, высматривая Эпонину. — Тут я, — сказала она наконец и помахала рукой. Папаша хотел отругать её — Эпонина точно знала, что хотел, но почему-то промолчал. Только больно за руку схватил и потащил домой, хотя поесть она всё равно уже не успела бы. В тот же вечер она потихоньку выбралась из дома и пошла в соседний двор, где жил Баорель, тот пацан, который чуть не сломал нос первоклашке Монпарнасу. Найти Баореля оказалось несложно: прятался за гаражами и курил — ну, мальчишки все предсказуемые. — Эй ты, — сказала Эпонина, — ты Баорель? — Ну, я, — ответил он, выдыхая дым. Ростом он был как те верзилы, хотя учился в одном классе с Монпарнасом. В темноте за ним стоял кто-то ещё — без сигареты и ниже ростом, но тоже мальчишка. Эпонина дёрнула себя за волосы для храбрости. За гаражами было темно и немного страшно. Свет фонаря сюда почти не попадал — только в осколках бутылок поблёскивал. А на помощь звать она не станет. — Что им надо было от тебя? — Кому? — Монпарнасу и двум верзилам. — А, этим. Стёкла побить. Эпонина нахмурилась: — Что за стёкла? — В саду каком-то. — И, — Эпонина сглотнула, — ты почему отказался? — Я стёкла и просто так побью. А по заказу неохота. — А тебе, — раздался из-за спины Баореля голос второго пацана, того, который без сигареты, — малявка, какое дело? Эпонина снова дёрнула себя за волосы, а потом выложила всё. Даже про куклу. Баорель слушал не очень внимательно, ему было не слишком интересно, зато приятель его подошёл поближе. И Эпонина увидела, что он и ростом с неё, и возраста, наверное, того же. — Это твой сад, да? — сказал он, когда Эпонина договорила. — И воспитатель у вас хороший? — Да. А они… папаша хочет ему подлянку сделать. — За что? Об этом Эпонина рассказывать не хотела, но второй пацан смотрел на неё очень внимательно. Он не казался злым или опасным, наоборот, она почувстовала, что он добрый — и с Баорелем дружит, потому что тот тоже добрый, хотя прикидывается крутым и злым. И Эпонина вдруг поняла, что правильней будет рассказать всю правду. Только сначала кое-что уточнить. — Как его зовут? — спросила она у Баореля. — Фейи. Он не тут живёт. — В приюте, — тихо сказал Фейи. — Я сбегаю оттуда иногда. — Тогда ты поймёшь, — кивнула Эпонина. Тут рассказывать понадобилось больше: и как родители брали из приюта детей, а потом заставляли их работать, а перед органами опеки притворялись, будто очень заботятся о «малышах» и просто обожают их, и как сама Эпонина помогала им в этом, думая, что так она поможет и своим младшим сестре и братьям… — …и ещё, — честно сказала она, — мне командовать нравилось. Фейи покачал головой, а Баорель одобрительно кивнул. А потом спохватился и уставился на друга. Эпонина не удержалась и усмехнулась. — Потом пришёл мсьё Мадлен. Его как-то звали по-другому, не помню. Он забрал девочку. А потом пришли люди из опеки. И полиция. И забрали других детей. Папу даже в тюрьму посадить хотели. Но он как-то спасся. И… понимаете, он думает, что это мсьё Мадлен подстроил всё. Фейи кивнул. — Так бывает. Иногда детей не усыновляют, а как бы под опеку берут. И тогда за этих детей платят. У твоих родителей так было, да? Эпонина тоже кивнула. Виноватой за то, что она плохо вела себя с Козеттой и ещё двумя девочками, она себя не чувствовала никогда. Но сейчас, рассказывая мальчику из приюта обо всём, вдруг почувствовала. Наверное, подумала она ещё, если помешать тем троим побить стёкла в саду, она хотя бы немного перестанет быть виноватой. На следующий день во время игры во дворе Эпонина оттащила в сторону Анжольраса и кое-что ему пошептала. Анжольрас нахмурился и что-то шепнул Эпонине в ответ. Этого не заметил никто, кроме Грантера, который как раз подавился очередным леденцом, тихонько откашлялся и не отрываясь смотрел на Эпонину и Анжольраса. Хотя разговаривали они недолго. Анжольрас подбежал к Комбеферу и стал уже с ним о чём-то перешёптываться, а Эпонина позвала Жеана. — Слушай, — сказала она ему без долгих пояснений, — ты же тут рядом живёшь. Ты можешь вечером прийти? Жеан удивлённо уставился на неё. Пришлось всё же объяснять. Эпонина боялась, что Жеан станет ныть и отнекиваться, но он только кивал и задавал нормальные вопросы, а потом сообщил, что обязательно придёт ночью, если, конечно, мама его не поймает. Перешёптывания разошлись по группе, как пролитая вода растекается по полу — если не в одно мгновение, то всё равно очень быстро. Конечно, некоторые жили слишком далеко, у кого-то были слишком строгие родители, кто-то просто не сумел бы незаметно выбраться из дома, потому что жил на десятом этаже, а Легля поймали, когда он уже почти вылез в окно. Потому поздно вечером у забора сада собралось всего пятеро: Анжольрас, Жеан, Эпонина, Грантер и зачем-то Гаврош. Анжольрас недоверчиво посмотрел на двух последних и покачал головой. В темноте его голубые глаза казались чёрными. — Вы зачем сюда пришли? — неодобрительно прошептал он. — Я с Пониной! — громким шёпотом отозвался Гаврош. — Я этих пацанов знаю. Они т-усы. Он тоже не выговаривал букву «р», но ему это было пока простительно. — А ты? — Анжольрас повернулся к Гранеру. Тот разгрыз неизменный леденец и сказал невнятно: — Ты позвал. У остальных он спрашивать не стал, что немного обидело Грантера. Они стояли в темноте, под деревом, куда не попадал свет фонаря, и со стороны их едва было видно. Но Баорель легко отыскал их. Кричать или громко здороваться он, конечно, не стал. Только подошёл и помахал Эпонине. — А где твой друг? — спросила она. — Его снова поймали, — бросил Баорель. — И вернули в приют. Ничего особенного тут не было — если тот мальчик сбегал из приюта, то иногда его всё же ловили. Но почему-то Эпонина Баорелю не поверила, хотя на раздумья об этом времени не было совсем. — Когда они придут? — спросил Анжольрас, которого, казалось, ничуть не удивило, что у Эпонины есть такие высоченные друзья. — Через десять минут, — Баорель глянул на часы, — если не опоздают. Этот их Монпарнас во все лужи смотрится. Эпонина прыснула в кулачок, а Жеан удивлённо на неё покосился: давно она так не смеялась. Наверное, дело было в этом Баореле — он такой высокий. Наверное, потому она и засмеялась, решил Жеан. Не всегда можно понять девочек. Вшестером они стояли в темноте. Даже Грантер не шелестел своими леденцами, потому что нужно было вести себя как можно тише, чтобы их не заметили раньше времени. Тихо было так, что когда в листве что-то зашуршало, Жеан аж подпрыгнул. — Это дождь, не бойся, — немного высокомерно заявила Эпонина, которая никак не могла понять, зачем Жеан пошёл с ними, если он темноты боится. Наконец на противоположной стороне улицы показалось три силуэта: два высоченных, один пониже. — Они будут кидать камни, — напомнил Анжольрас. — Нам надо их прогнать. Только прогнать. Не драться просто так, ясно? Все кивнули. И Баорель вышел из тени дерева. — Эй, вы! — крикнул он тем троим. — Придурки! — Ты кто такой? — зарычал в ответ самый здоровый. — Это вы кто такие? Чего явились сюда? — не остался в долгу Баорель. Жеан подумал, что звучит он довольно убедительно, но этим верзил вряд ли напугаешь. — Кыш отсюда, — пискнул Монпарнас.— Явился с мелкотой и думает нас напугать. Эпонина вздрогнула — Монпарнас их заметил! Анжольрас тоже догадался и отступил дальше в тень. Не потому что хотел сбежать — они договорились, что пока Баорель будет разговаривать, остальные подбегут сзади и нападут на двух верзил. И теперь нельзя было терять ни секунды. — Стойте тут, — шепнул Анжольрас Жеану и Эпонине, а сам побежал вдоль забора, чтобы обежать сад и напасть сзади. Грантер, которого никто не звал, зачем-то кинулся за ним, а Гаврош как будто пропал. — С кем хочу, — тем временем заявил Баорель, — с тем и хожу. А эта мелочь посмелей тебя будет. Сам-то! Связался с верзилами и думает, что я ему нос не сломаю. Эти слова разозлили Монпарнаса. Он размахнулся и кинул камень, который сжимал в руке. По Баорелю он промахнулся, хотя стоял очень близко, зато едва не попал по Эпонине. — Ты, придурок! — завижала она. И неожиданно к ней присоединился второй голос: — Эй, кто по девочкам кидается! — Жеан, уйди! — она попыталась его оттянуть в сторону, но Жеан уже кинулся прямо на Монпарнаса, и через мгновение они уже катались в пыли. Это как будто стало знаком для двух других: тощий кинулся на Баореля, а толстый рванулся к Эпонине, но у него на шее повис невесть откуда взявшийся Гаврош. Толстый орал и изворачивался, но никак не мог сбросить его. У Монпарнаса и тощего дела обстояли не лучше. И Эпонина уже готова была кинуться на помощь Жеану, как вдруг поняла, что Грантера с Анжольрасом уже слишком долго нет. Не случилось же с ними что-то по пути! — Жеан,— крикнула она, — ты справишься? — Д-д-д… — задавленно просипел он. Она побежала по тому пути, который был самым коротким вокруг сада. Там не было ни одного фонаря: фонарный столб просто не поместился бы на узкой дорожке. Но тем лучше — нет фонарей, нет света, её никто не ви… — А-а-а! — завопила Эпонина, когда кто-то вдруг схватил её за руку. — Вот ты где, гадина! — прошипела мадам Жондрет, чей огромный силуэт был черней темноты. — А ну стоять! Папаша точно сказал, что ты дружков позовёшь! Ну так он сейчас разберётся с ними! — Пусти! Анжольрас! Грантер! Тут… Мамаша стукнула её по голове. — Молчи! А то посадят нас! Ты же в приют не хочешь? — Да лучше… лучше… — Эпонина никогда раньше не плакала от боли или обиды, но сейчас — в темноте, когда её собственная мамаша так больно ударила и ни за что… Эпонина проглотила слёзы, подумав о Жеане, Баореле и Гавроше, которым тоже несладко. И о двух других, кто, может, вот-вот попадёт в засаду. И промолчала. — Вот и правильно, — мамаша снова дёрнула её за руку. Анжольрас пробежал мимо мадам Жондрет незамеченным, как и Грантер. Им повезло, но они этого не знали. Хотя блуждания в темноте, когда ветки кустов бьют по лицу и можно споткнуться о любой камень, Грантер везением не назвал бы в любом случае. Анжольрас же веток и камней просто не замечал. Когда они услышали крики Эпонины, Анжольрас остановился и хотелуже кинуться к ней, но не успел: на дорожке показался какой-то взрослый. В темноте едва можно было разглядеть его лицо, но Грантеру оно показалось чудовищным — в улыбке от уха до уха не было ни доброты, ни веселья, а глаза зло блестели. — Эй вы, малявки. Потерялись, что ли? Идите сюда. Я вас не обижу. Могу домой проводить. Я тут дочку ищу. Видели, может? — Вы мсьё Жондрет, — догадался Анжольрас. — Вот вы кто. Вы их подговорили. — Кого я подговорил, малыш? — покачал головой Жондрет. — Я тут за дочкой. Она из дома сбежала. На лице Анжольраса мелькнуло сомнение. Жондрет улыбался слишком широко и говорил чересчур уверенно, а к вранью Анжольрас не привык. Он даже когда шутили, всегда верил. Даже когда видно было, что шутят. А тут мсьё Жондрет был — и он изо всех сил старался, чтоб ему поверили. Но рядом с Анжольрасом был Грантер — и уж его-то ни один шутник не поймал бы. И потому — неожиданно даже для самого себя — Грантер вдруг заорал: — Не врите! Не врите! Вы врёте! В темноте с этим злодеем, ему было очень страшно. Но то, что рядом был Анжольрас, придало храбрости. Жондрет скривился: — А кто тебе, мелкий по… малыш, такое сказал? Ты, может, Эпонину видел? — Видел, — ответил Грантер. — А ещё Гавроша. Его вы не ищете? Он же тоже сбежал. Или про это вы не знаете? В темноте видно не было (и Грантер не увидел), но Анжольрас посмотрел на него с уважением. Жондрета это, впрочем, не убедило. — Идите отсюда, мальцы, — сказал он теперь уже как будто усталым голосом. — А то я в полицию вас сдам, вашим родителям от этого лучше не будет. — Мы сами вас в полицию сдадим, — твёрдо заявил Анжольрас. — Ты… поганец… Тенардье ещё придумывал, что сказать, как вдруг раздалось: — Помогите! Эй! Помогите! Сердце Анжольраса подпрыгнуло — это был голос одного из верзил! Значит, Жеан и другие справились! Жондрет выругался и убежал. — Нам надо быстрей… — начал было Анжольрас, но осёкся: Грантер сидел на земле, а под ним расползлось тёмное пятно. — Я… я тут посижу, — заявил он. — Не хочу я туда. Сам разбирайся. Анжольрас несколько мгновений смотрел на Грантера, не веря ушам: только что он так смело говорил с Жондретом, а тут — когда они уже победили — испугался! А потом понял, чего испугался Грантер. — Ты дурак! Ты дурак, Грантер. Нельзя на земле сидеть. Простынешь. — Он протянул руку. — Вставай, я помогу. Грантер моргнул. А потом заморгал очень быстро, как моргал Мариус, когда хотел скрыть, что вот-вот заплачет. Цепляясь за руку Анжольраса, он поднялся с земли и стал неловко отряхиваться. — Я ближе живу, — серьёзно сказал Анжольрас. — Моя мама позвонит твоей и скажет, что ты у меня в гостях, хорошо? — В гостях? — теперь уже Грантер не верил ушам. — Да. И переоденешься. Идём, надо закончить. Это было невероятно. Раньше Анжольрас презирал трусов, а ведь описаться от страха — что может быть глупей? И, кроме того, это ведь очень противно, когда кто-то описается, противней, чем когда вытаскиваешь обслюнявленную конфету изо рта, противней даже, чем быть толстым. Но Анжольрас как будто и не заметил этого. Грантер фыркнул себе под нос и прошептал: — Вот он глупый. Но, конечно, по-настоящему он думал совсем о другом. Когда они выбежали к фонарю, то один из верзил уже сбежал вместе с Монпарнасом, а второй и ещё двое взрослых стояли в свете фонаря. Гаврош снова пропал, а Жеан, хоть и побитый, выглядел довольным. Высоченная толстуха держала за руку Эпонину. Но испугаться за неё Анжольрас не успел, потому что в полутьме заметил ещё двоих — Жавера и мсьё Мадлена. Как они тут оказались, он мог только догадываться, но уже было ясно, что план Жондрета — перебить окна, залезть в сад и поломать там всё — провалился. — Я прослежу, чтобы девочка не пострадала, — сказал воспитатель. — Если завтра с ней будет что-то не так… — Да уж я поняла, — огрызнулась мадам Жондрет. — И не только завтра, — продолжил мсьё Мадлен. — Вы работаете, деньги у вас есть. Живите честно. — Ты мразь, — прошипела мадам Жондрет. — Эй! — заорал Жавер. — За языком следи! — Я разберусь, Жавер, — тихо отозвался мсьё Мадлен. — Отведите или отвезите остальных детей по домам. На такси не экономьте, я всё возмещу.