Лишаться и находить

      Белеющее в небе солнце пекло вовсе не по-апрельски. Установившаяся температура в двадцать пять градусов выше ноля хоть и не являлась изнурительной жарой, но всё же застала жителей столицы, за пять месяцев, начиная с ноября и заканчивая мартом, во время которых не было ни солнца, ни тепла, отвыкших от плюсовых температур, врасплох. Низкорослые мужчины в чёрных кожаных куртках, едва способные вынести прямые лучи солнца, которые, казалось, пытались расплавить всё на своём пути, обливались потом. Усталые женщины в цветных фартуках и косынках, повязанных на изъеденные морщинами лбы, еле-еле переносили коробки с товаром от одной палатки до другой, где можно было спрятаться от солнца, двигаясь словно оглушенные теплом и светом. Под их ногами местами блестел, чернея, пыльный асфальт, который, казалось, мог бы сжечь дотла ступни тому, кто бы осмелился отречься от своей обуви и пройти босиком. Никакие солнечные очки не могли спасти покрасневшие от прямых лучей глаза, зрачки которых, судя по всему, пытались сузиться до размеров пылинки. Дым сигарет, которые здесь, кажется, курили все, раздражал роговицу до слёз. Москвичи определенно не были готовы к такой погоде в апреле.       Люди на Рижском отчаянно бродили в попытках найти место в тени, хаотично расхаживая из стороны в сторону. К трем часам дня жара достигла своего апогея. К тому же, в течение всей недели температура держалась стабильной, и синоптики обещали ещё более теплые относительно будних дней выходные. Рассчитывать на похолодание было попросту невозможно. Лето пришло в столицу, сильно опережая календарь и закрепив свои позиции ярким солнцем, греющее всё под собой.       Небольшой синий навес из плотной брезентовой ткани, не пропускающей свет, в северной части Рижского стал настоящим спасением пятерых, развалившихся на лавках под ним. Чайка и его друзья возвели его неподалеку от ларьков, которые они крышевали, ещё прошлым летом, хотя видели в нём мало смысла: для того, чтобы провести время вместе, у них было на примете множество других мест. Тем не менее, сейчас Чайкин благодарил того себя, который год назад всё же купил ткань и закрепил её на немного шатком деревянном каркасе. Низкие лавочки из березы, покрытые жёлтым лаком, казалось, радушно принимали уставших от беготни и солнца Фила, Космоса, Пчёлу и Чайку. Мила же, судя по всему, чувствовала себя абсолютно комфортно, однако предложение посидеть в тени и отдохнуть приняла.       Все пятеро расположились на трёх лавках. Пчёла сидел, покуривая сигарету, немного прикрыв глаза и вытянув перед собой ноги. В тот момент он жалел, что надел чёрную футболку: она, притягивая к себе тепло, казалось, могла испепелить ему плечи. Фил, сидящий сбоку от него, чувствовал себя несколько комфортней. Уперев локти в колени, он аккуратно наблюдал за девушкой, сидящей напротив. Та забралась на лавку с ногами, скрестив их, и, достав новую сигарету из блока, готовилась закурить вновь. Предусмотрительно поставив сетку с апельсинами и водкой слева от себя, в тень, она чувствовала себя достаточно хорошо для такой жары, из-за которой её новые знакомые чуть ли не валились с ног.       Космос и Чайка расположились на самых комфортных местах между друзьями и Милой. Прислонившись к спинке лавки, какой не было у двух других, Чайкин пытался поймать малейшее дуновение ветра, которого синоптики, как и похолодания, не обещали. Космос, положив правую руку за спину Чайки, левой делал затяжку, время от времени вопросительно поглядывая на троих друзей, будто бы спрашивая: что делать дальше?       Грома, казалось, вообще не переживала о присутствии малознакомых людей рядом с собой. Вновь надев очки, она выглядела особенно расслаблено. Фил понял — она не наблюдала ни за кем из них. Витая где-то в своих мыслях, она видела, что на неё исподтишка смотрят, однако на это никак не реагировала. Пользуясь этим, парни наконец смогли рассмотреть одного из самых загадочных персонажей на Рижском.       Джинсы и футболка скрывали мускулистые ноги и руки. Щиколотки казалось особенно худыми в сравнении с не очень-то маленькими ступнями. Белые кроссовки с необычной галочкой, пришитой сбоку, и широкими шнурками казались мужскими. Пчёлкин, кажется, слышал что-то о фирме «Nike», вот только в Союзе их было практически нереально купить.       «Получается, она при деньгах», — задумался Витя. Делая очередную затяжку, он вновь обратил взгляд на лицо Милы. Лицо, выражавшее даже немного напрягающее спокойствие, было обрамлено объемными вьющимися русыми волосами, едва опускающимися ниже уха девушки. У того же самого Пчёлкина волос на голове было больше, чем у Громы. Чуть сощурившись, он вновь пригляделся к ней и, к своему удивлению, увидел седину, особенно заметную у лба.       Пчёлкин понимал ровным счётом ничего.       — Пчёл, мы после рынка куда вечером? — задал вопрос Фил, изо всех сил стараясь снять некоторое напряжение друзей, возникшее из-за Милы, а точнее из-за того, что всё в ней казалось парням если не странным, то однозначно необычным.       — Да погоди, Фил, нам бы до вечера дожить ещё с духотой такой, — сощурился Пчёлкин, выдыхая дым и поворачивая голову в сторону палаток неподалеку.       — Сука, дышать вообще нечем! Чё с погодой вообще? — злобно бросил Космос, выражая мысли каждого своего друга.       — Курить в жару нельзя. Это серьезная нагрузка на сердце, — сказала Грома, усмехнувшись. Девушка достала из сетки один из семи апельсинов и начала его чистить, всё так же зажав сигарету между пальцев. Под навесом появился приятный освежающий цитрусовый запах, который, казалось, немного облегчил тяжелое дыхание присутствующих. Грома поднялась со скамейки.       — Почему же ты куришь? — с усмешкой задал вопрос Пчёлкин, затушив сигарету.       — У меня сильные легкие и развитая диафрагма. К тому же, последствия курения меня не пугают, — ответила Мила, разделяя очищенные от кожуры дольки и протягивая две из них Космосу.       — Спасибо! — поблагодарил Холмогоров, делая вместо очередной затяжки укус сочной плоти.       — Чайка, будешь? — крепкая ладонь с очередными двумя дольками оказалась перед Чайкиным.       — Буду. Спасибо, Грома, — ответил он, сдержанно улыбнувшись. Чайка знал, что с любым человеком из криминального мира надо общаться на его языке. Он чувствовал, что на рынке она оказалась не просто так.       Апельсин разделили и Фил с Пчёлой.       — Слушай, где достала? Вкусные такие, мне кажется, я лет пять подобных не ел! — спросил Филатов, дожевывая вторую дольку и подняв глаза на Грому. Та обернулась, подошла к сетке и выудила из неё ещё один апельсин. Окружение бутылки водки начало редеть.       — Лови, — ответила Мила и, развернувшись в сторону Филатова, кинула апельсин ему в руки. Абсолютно точно — Фил поймал.       Грома вновь опустилась на скамью и, докуривая сигарету, обернулась в сторону палаток. Кажется, та немного нахмурилась, завидев собравшихся в тени какой-то палатки беркутовских. Общение с ними приносило ей меньше всего удовольствия, чем с кем либо другим на рынке. Горделивые и напыщенные, они, по её мнению, не обладая никакими талантами, ничего хорошего сделать не могли, даже дать крышу паре-тройке ларьков. Их способности ограничивались физической силой, чаще всего сочетаемой с не особо изощренными оскорблениями. Даже тут они уступали любой другой группировке, которую можно было встретить на Рижском. Однако у них было лишь одно, но самое главное преимущество, которое делало любую стычку с ними фатальной для стороны, предъявляющей претензии, — глава всей банды, Беркут. Закостенелый мужчина возрастом около пятидесяти лет отсидел восемь лет за убийство — отмазать его на тот момент никто не смог, ему не хватило всех накопленных связей в правоохранительных органах.       Уголовное наказание нисколько не поменяло его мировоззрение и род деятельности. Напротив, как только он наконец вышел на свободу, Беркут чуть ли не первым делом принялся за «диалог» с рижскими, которые несколько лет назад сдали его милиции. Бывший заключенный не щадил никого — за одну ночь он совершил такое количество преступлений, которые стали бы достаточными для нового срока, удвоенным по сравнению со старым. О том, куда пропали восемь человек, управлявших всем рынком во время отсутствия Беркута, знали лишь сам Беркут и двое его друзей, оставшихся верными ему после стольких лет. Он ощутил на себе все последствия предательства и впредь никого не подпускал близко — состав банды проходил тщательные проверки, о которых, разумеется, никто из них не знал. Только за последний год Беркут собственными руками отправил на тот свет двоих смельчаков, связавшихся с рогожскими в попытке убрать главу Рижского и занять его место. Большой риск, на который он пошёл, стал причиной подозрений в убийствах в сторону Беркута. Он прекрасно знал о том, чем всё могло обернуться, и пообещал себе впредь не делать ничего подобного самостоятельно.       Однако на этих двух проблемы не заканчивались. Авторитет мелких банд, возникших на Рижском за время отсутствия Беркута, рос не по дням, а по часам. Не оставляя попыток вытеснить старого криминала с рынка, они чинили множество проблем, начиная мелкими неудобствами и заканчивая серьёзными неприятностями. Группировка была вынуждена принимать крайние меры, однако на этот раз Беркут, сдерживая свои порывы ярости, во время которых он вполне мог буквально оторвать кому-нибудь голову, решил воспользоваться услугами профессионалов, пускай и цена на них была высока. К тому же, долго искать не пришлось — такой человек нашёлся прямо на рынке.       — Чайка, не знаешь, чем последнее время беркутовские занимаются? — поинтересовался Космос.       Громова отвлеклась от своих мыслей и медленно развернулась к сидящим подле неё. Благодаря очкам никто не заметил её карих глаз, взгляд которых поменялся со скучающего на настороженный.       — У них всегда много тёрок с местными было, но сейчас особенно много. Я говорю тебе, мутное что-то творится!       — Как раз для беркутовских это совсем не мутное, — ответил Космос, чуть прищурившись после затяжки с «Marlboro».       — Ничего хорошего здесь не будет, — вклинилась в диалог Мила, подтянув колено к себе и положив на него руку.       Все четверо немного напряглись. Низкий, будто немного холодный голос девушки, род деятельности который никому из них не был известен, только что прозвучал так, что всей компании показалось, что изнуряющая жара ослабла, а солнце немного поблёкло. Она, судя по всему, знала, о чём говорит.       Пчёлкин нервно сглотнул, Холмогоров нахмурился, Филатов немного покрутил головой и дёрнул щекой. Чайкин посмотрел на Громову и вопросительно поднял брови.       — Не вам удивляться характеру Беркута. Он уберёт всех неугодных ему и глазом не моргнет.       Сердце Пчёлкина, кажется, заколотилось в два раза быстрее, грозясь прорвать грудную клетку и выскочить наружу. Он всю жизнь тщательно скрывал свой самый главный страх, однако в последнее время тот давал знать о себе всё чаще. Пропажи людей на Рижском участились до такой степени, что начали нервничать даже самые прожжённые криминальные авторитеты. О том, где вдруг оказались двенадцать человек, не знал никто, однако все прекрасно понимали, что эти новости ничего хорошего не сулили. С абсолютной уверенностью в том, что пропавшие давно отправились на тот свет, криминальные группировки работали всё аккуратнее. Пчёлкин не мог отделаться от мысли о том, что ему страшно.       — Вам бы, по-хорошему, самим отсюда убраться, — кинула Громова, вытягивая из поредевшего блока сигарету.       — Это была угроза? — в недоумении спросил Космос.       — Предупреждение, — ответила Мила, которая, кажется, сама занервничала. Прищур, скрытый под чёрным пластиком, сведенные к переносице густые брови и тон её голоса говорили громче неё о её настроении.       — Что ещё такого удумал Беркут? — задал вопрос Фил, вмиг став серьёзным.       — Не знаю, — сказала Громова, затянувшись дымом и сняв очки. Мрачный прищуренный взгляд стал виден всем четверым.       Теории о том, кем всё-таки является девушка, столь неожиданно появившаяся на Рижском будто из ниоткуда, буквально витали в воздухе. Никаких разумных объяснений её присутствию на рынке не находилось. Сопоставляя её предполагаемый возраст, внешний вид и увиденное у палатки, все четверо приходили к одному выводу: загадки или не было, или она была слишком запутана для того, чтобы её разрешить. Каждый из них склонялся ко второму варианту. Её неразговорчивость и скрытность вызывали серьёзные подозрения в причастности к криминальной деятельности рынка, однако догадок о её месте в преступной иерархии так же не возникало.       — Я знаю, что Беркут боится конкурентов. Догадываюсь, что прикладывает руку к тому, чтобы убрать их. И я абсолютно уверена, что вас это тоже затронет. Не вставайте у него на пути, — заключила Громова. Кажется, ей самой этот диалог давался нелегко. Её тело, расслабленное до предела, нисколько не реагировало на то, о чём велась беседа. Громову выдавали уставшие и мрачные глаза, которые, казалось, стали чернее.       — Откуда такая уверенность? — задал гневный вопрос Пчёлкин, нервно прокручивая сигарету между пальцев.       — Я уже долгое время работаю здесь и знаю, что от кого можно ожидать.       Неожиданно для всех Громова вытянула из сетки бутылку водки и, откупорив, сделала два больших глотка, ничуть не поморщившись. Не закрыв её, она поставила её слева от себя и затянулась. Как оказалось, что дым, что этиловый спирт ей были нипочём.       — Судя по всему, тяжёлая работа? — усмехнулся Филатов.       — Не без этого. Деньги сами себя не заработают, — ответила Громова, делая ещё глоток.       — И давно работаешь? — поинтересовался Чайка, поглядывая на открытую бутылку.       — Два года.       — Точку держишь? — продолжил парень.       — Вроде того, — заключила девушка, вновь пропуская дым через лёгкие.       Солнце продолжало нещадно печь, не думая останавливаться в своих попытках зажарить всё живое. Казалось, что всё находящееся под небом пропускало солнечные лучи через себя и светилось изнутри, распыляя частицы света на окружающих людей. Солнце оставило неаккуратные белые и желтые мазки на крышах палаток и ларьков и капотах автомобилей, сиявших так, словно они были покрыты алмазной крошкой. Бегающие туда-сюда солнечные зайчики слепили глаза. Единственным надежным способом спастись от солнца, как оказалось, стала идея провести весь день в помещении, зашторив окна и включив вентилятор, который бы вряд ли справился с жаром, установившимся после нескольких дней температуры более двадцати пяти градусов.       — Рановато для водки, не думаешь? — немного съязвил Пчёлкин. Попытки разобраться в её характере и связи с последними событиями на Рижском никак не хотели увенчаться успехом, однако Пчёла и не хотел бросить пытаться тогда, когда показалось, что разгадка где-то близко.       — Для меня всё всегда вовремя, — отмахнулась Громова, затягиваясь в последний раз с сигареты, зажжённой менее десяти минут назад.       Пчёлкин не знал, насколько разговорчива окажется его собеседница, однако прекрасно понимал, что её важно вывести на чистую воду. Неизвестность душила, впиваясь сомнениями в самое сердце. Что-то внутри каждого из друзей тихонько подсказывало им, что Громова не то что не была простой, но и являлась опасным человеком. Опасность от неё чувствовалась во всём, начиная невероятной физической силой, которой мог похвастаться не каждый взрослый мужчина, и заканчивая внешним видом и манерой речи. Странность не преследовала её — она и была основой её образа в глазах каждого на Рижском.       — Ты, смотрю, в этом вопросе опытная, даже не поморщилась, — усмехнулся Пчёлкин, несколько весело поглядывая на Громову, сидящую напротив. — Даже я так водку не глушил в восемнадцать!       Бурная молодость Пчёлкина не прошла бесследно для него. Будучи единственным и горячо любимым сыном, он часто осознавал практически полную безнаказанность своих действий. Едва ему исполнилось четырнадцать, он, в компании с Космоса, начал день ото дня пропадать из дома, ночуя в какой-нибудь квартире знакомого, родители которого уехали по делам. Алкоголь, сигареты и доступные девочки, жаждущие мужского внимания, стали их постоянными спутниками вплоть до настоящего времени. Ни Пчёлкин, ни Космос, ни присоединившиеся к ним впоследствии Филатов и Белов не видели в происходящем ничего страшного — так проводила время вся советская молодежь. Стремительно падающие уровни образования и культуры давали свои плоды: дети, не находящие себе занятия, обращались к развлечениям взрослых. В лучшем случае те начинали курить и пить больше, чем могли бы позволить себе их родители, в худшем — находили источник наркотиков. Больная тема для всех взрослых, у которых были свои дети, стала кошмаром наяву: только в классе, где учились четверо, из-за передозировки погибли двое мальчиков. Оба из них были спортсменами, делали блестящие успехи в учёбе и стали надеждой своих родителей. Однако их мечтам о поступлении в лучшие московские университеты было не суждено сбыться — у веществ, попробованных ими однажды, были свои планы.       Несмотря на характеры всех четверых, они никогда бы не позволили себе попробовать наркотики, прекрасно понимая, к каким изменениям в их жизни они могут привести. Элементарный страх смерти уберёг их от страшной гибели в столь юном возрасте. Этиловый спирт и никотин прекрасно справлялись с задачей развлечь парней, и помощь психотропных веществ им была не нужна.       — Стоит начать с того, что мне вот-вот исполнится двадцать один год, — ответила Громова, вновь надевая очки. — И ты не видел, что значит глушить водку.       — Я бы никогда не сказал, что тебе столько лет, максимум восемнадцать бы дал, — заявил Филатов, осознав, чего пытается добиться Пчёлкин. Вот только Громова оказалась гораздо скрытнее и аккуратнее в своих выражениях, которые могли бы выдать её род деятельности и многую другую личную информацию. При её должности, если, конечно, её так можно было бы назвать, Громовой ни за что нельзя было раскрывать себя.       — Многие так говорят, но внешность обманчива, — задумчиво проговорила Мила, обратив взгляд на Филатова.       — Ага, особенно то, как ты амбала загасила, — постарался поддержать диалог Космос.       — В наше время по-другому нельзя. Или бьёшь ты, или тебя. К тому же, надо помогать тем, кто стал заложником сложившейся ситуации. Не думаю, что эта женщина хотела бы такой жизни.       Громова прекрасно понимала, о чём говорит. Стоящая в очередной раз на пороге переворота страна грозилась измениться до неузнаваемости. Повидав многое за свою не столь долгую жизнь, Мила знала, как на самом деле живёт большинство в Союзе. Претерпевая бедность и бесконечные лишения, простой народ был вынужден ежедневно делать выбор: оставаться жить в нищете, соблюдая закон и морали, или же примкнуть к криминалу. Даже в преступном мире велась бесконечная борьба, становившаяся день ото дня всё ожесточённее. Громова знала о том, на что она согласилась, приехав в Москву и начав сотрудничать с криминальными авторитетами. Она бы никогда не позволила дать себя в обиду и была уверена в своих силах, однако вряд ли была счастлива тому, чем занимается. В её работе не шла речь о законе и, тем более, морали. Пожалуй, ни один из москвичей не был бы готов принять на свою совесть такой груз, который добровольно несла Громова.       Космосу, как человеку, который раньше всех своих друзей примкнул к криминалу, стало раньше всех понятно, что если Громова не является авторитетом, то её как минимум уважают и боятся все группировки на рынке. Возникало несколько теорий о том, кем она являлась. Космос уже знал, как проверит каждую из них.       — Такая жизнь у нас, Мила. Ты ведь и сама в этом всём варишься. Того и гляди, со всем тем, что происходит, у нас половина населения сторчится, — заявил Космос. Так он задал первый вопрос, который бы подтвердил или опроверг предположение о том, что Громова являлась наркодиллером.       — К наркотикам приходят лишь слабые. Люди, которые употребляют, добровольно соглашаются на естественный отбор, обращая его против себя, — твёрдо ответила Мила, выражая своё презрение к психотропным веществам.       — Иногда жизненные обстоятельства вынуждают пойти на многое. И, кстати, не только употреблять. У нас курьеров по Москве же не счесть, дурь откуда только не возят, — продолжал Космос, наконец подойдя к главному вопросу.       — Не мне говорить о морали. Они делают свою работу, которая есть лишь из-за того, что есть спрос. Вряд ли им есть дело до того, чью жизнь они погубят.       — И ты бы согласилась на такую работу?       — Ни за что, — заключила Громова. Космос понимающе кивнул. Значит, не курьер.       Мила продолжила налегать на водку. Чайкин изо всех сил пытался скрывать своё удивление, однако это ему плохо давалось. Когда ни одно из его предположений насчёт девушки не подтвердилось, он осознал, что, пожалуй, впервые в жизни был в таком замешательстве. Пчёлкин, Холмогоров и Филатов, которые не так давно спасли своего друга от пуль и не позволили посадить его, всё же держались немного лучше.       — Вынуждена покинуть вас. Работа не ждет, — сказала Громова, закупорив бутылку и убрав её в сетку. Девушка поднялась со скамьи, поправила футболку и немного распрямила спину.       — Понимаем. Рады знакомству, будем не против пообщаться ещё! — ответил Филатов, немного улыбнувшись.       — Взаимно, — усмехнулась Громова и направилась в сторону рынка широкими шагами. Даже её походка напоминала мужскую.       Оставшиеся вчетвером друзья не сразу заговорили друг с другом. Разговор, случившийся с Громовой, оставил множество вопросов и ни одного ответа к нему. Ни одну из теорий насчёт неё нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть — её личность стала ещё более сложной загадкой. Понятно было лишь одно — она знала всё и обо всех. Рижские же, в свою очередь, могли довольствоваться лишь догадками о том, кем она была. Четвёрка, которой удалось немного разговорить её, так же не получила ни одного ответа. Этот факт начинал сильно давить на них.       — Чё думаешь, Чайка? На Беркута работает? — поинтересовался Пчёлкин у знакомого.       — Пожалуй, единственное, в чём я уверен. Другое дело, чё ей вообще от него может быть нужно?       — А хуй знает, — нервно кинул Космос. — Мутная она какая-то. Нихера не понимаю.       — Да что тут понимать, работает себе спокойно и Бог с ней. Не думаю, что это что-то законное, — вклинился Филатов, немного вздыхая. Восхищение её силой и поведением шло вразрез с тем фактом, что она была завязана с криминалом. Более того, судя по всему, абсолютно спокойно это принимала.       Покручивая в руках апельсин, полученный от Громовой, Филатов вновь задумался. Он уже успел отметить физическую подготовку Милы: развитые мышцы, сочетаемые с концентрацией, помогали ей одолеть, судя по всему, не одного такого амбала, какому она сломала нос меньше часа назад. В то же время она обладала крепким здоровьем и, наконец, тем, что в классической литературе называют внутренним стержнем. Её речь, озвучивающая мысли, никак не хотела соотносится с возрастом в двадцать с лишним лет — так бы мыслил человек, переживший на своем веку многое.       — Я вот чё думаю, пацаны, — начал Пчёлкин. — Мне кажется, за ней можно последить немного.       — Ага, она каждому ебало снесёт и глазом не моргнёт! — воспротивился Космос, вновь закуривая. Напряжение, возникшее за время диалога, давало о себе знать.       — Ну так аккуратно надо, мне что ли тебя учить, Кос? — воскликнул Пчёлкин, вскинув брови.       — Я объясняю тебе, это опасный человек, пиздец какой опасный! Мы уже в курсе, что она с Беркутом работает, а тот, судя по всему, решил всех гасить. Пристрелит нас и всё, Пчёла! — сказал Космос, повысив голос.       — Я предлагаю забить на это всё, пацаны. Работаем спокойно и никого не трогаем, — предложил Филатов, где-то в глубине души сомневаясь в своих словах.       — Идиоты, — фыркнул Пчёлкин, достав очередную сигарету из блока и закурив.       — Не прав ты, Пчёла. Хуй знает, чем всё это закончится, не надо с ней лишний раз связываться, — поддержал Космоса и Фила Чайкин.       — Ну и пиздец, — заключил Витя. — Нихуя не понятно.       Солнце стало печь немного меньше. Длинный день, насыщенный самыми странными событиями, пошёл на спад. Горячие лучи потихоньку становились немного холоднее, заходя за тонкие облака с серым отливом. Небо, ставшее на миг белым, начало темнеть, становиться синее, набирая краску, как губка.       То же самое солнце светило Громовой, уходящей всё дальше от синего навеса, под которым она узнала многое о своих новых целях. Беркут назначил встречу на четыре часа дня. Мила уже примерно знала, что потребует от неё главный человек на Рижском — «аккуратно» убрать компанию из троих. Громова понимала, что подразумевает Беркут, говоря «аккуратно»— напугать до полусмерти и отправить с рынка восвояси, однако и представить себе не могла, кто перешёл дорогу её постоянному клиенту, раз он не рискует расправиться с ними самым простым способом — пустить пулю в лоб.       Пунктуальность Громовой не позволяла ей опаздывать. До встречи оставалось больше двадцати минут. Дойдя до уже привычного места для разговоров с главой Рижского, она опустилась на ступеньку гаража, стоящего за её спиной, и закурила. В последнее время никотин требовался ей всё чаще. Беркут делал один заказ за другим в попытках избавиться от конкурентов. Последний прошёл для Громовой особенно тяжело.       Козин и его группировка вступили в ожесточённую борьбу с бандой Беркута, который признал в противнике серьёзную опасность. Именно тогда главный на Рижском вновь обратился к Громовой, пообещав хорошую сумму за выполнение заказа. Стоит отметить, что Мила сработала идеально: девушка сообразила, что просто убить Козина где-то на рынке было бы серьёзным риском для неё и её клиента. Убийство было совершено прямо в квартире жертвы алчности Беркута. Пуля, пущенная в висок Козина, не вызвала подозрений у милиции — Громова высококлассно подстроила всё произошедшее под самоубийство.       Несмотря на выполненную часть договора, Мила не получила обещанных денег. Совершенно не опасаясь клиента, Громова планировала потребовать от Беркута всю сумму до копейки, а в противном случае отказалась бы от следующего заказа. Криминальный авторитет вряд ли смог бы напугать её чем-либо, и Мила была готова воспользоваться этим. Оставив семью далеко в родном городе, стоящем на Волге, она осознавала, что ей действительно было нечего терять. Единственная причина, по которой она поддерживала отношения с Беркутом, была крошечная квартира, обустроенная нелегально в одном из каменных гаражей в восточной части Рижского, на самой его окраине. Бывший заключенный давал его в съём Миле, которой требовались лишь водопровод и тепло. Свет, который был также подведён туда, ей был ни к чему: в ночное время Громова, чаще всего, работала. Конечно, назвать жилое помещение квартирой было невозможно: кирпичные стены, неаккуратно закрашенные рваными мазками кипенно-белой шпаклёвки, крошечные окна, едва пропускавшие свет и бетонный пол не могли бы вызвать приятных эмоций у находящихся внутри. Однако Громовой был совершенно безразличен вид места, где она жила. Миле, разложившей в большой комнате матрас и постелившей ковры на холодный пол, не требовалась никакая бытовая техника. С самых юных лет Громова довольствовалась малым и никогда не была капризной. Это ей здорово помогло при переезде в Москву, в город, некогда бывший совершенно незнакомым для неё.       Беркут тоже заявился раньше оговоренного времени. Мужчина с бритой головой, в черной кожаной куртке и с золотыми цепями на шее, действительно сделанных из драгоценного металла, внешне мало чем отличался от остальных подобных ему амбалов на Рижском. Расплывшиеся татуировки на фалангах пальцев и кистях рук выдавали его тёмное прошлое, однако на рынке таких, как он, было множество. Вот только не всякий человек знал о том, насколько опасен Беркут на самом деле. Лишив жизни больше десятка людей, он, наконец, начал чувствовать себя спокойнее. Громова оказалась профессионалом своего дела. Тем не менее, по мнению Беркута, она завышала цену своей опасной работы. Будучи уверенным, что он сумеет найти рычаги давления на девушку, тот явился на встречу с прекрасным настроением. Вот только он никогда бы не догадался, что Громова окажется гораздо более серьёзным противником.       — А вот и ты. Как настроение? — начал диалог Беркут.       — Прекрасно, — сухо ответила Мила, поднимаясь со ступеньки и затягиваясь дымом.       — Думаю, ты уже догадываешься, о чём я бы хотел с тобой поговорить, а точнее о ком, — начал изъясняться Беркут, положив руки в карманы джинс и расправив плечи.       — Не думаю, что на Рижском остался кто-то, кто будет тебе не по зубам без моей помощи, — хмуро отвечала Громова. Ей явно не нравилась сложившаяся ситуация с деньгами.       — Вот тут ты ошибаешься. Холмогорова знаешь?       — Слышала немного.       — Про Филатова слышала? Это тот боксер, который на бое был, когда Муху грохнули. И Пчёлкин с ними за компанию.       — И к чему ты ведёшь?       — Видишь ли, они не так давно запороли мне одно очень важное дело, и я потерял серьёзные бабки. Они сопляки ещё совсем, но мне здесь такие нахер не нужны, с их-то амбициями, — агрессивно отметил Беркут, ища в кармане блок сигарет.       — Значит, требуется припугнуть их и заставить свалить с рынка, правильно поняла? — безинициативно ответила Громова после долгой затяжки.       — Я сначала тоже так прикинул, но тут подумал, что их надо бы совсем убрать. Я этих выскочек разорву в клочья, — заключил Беркут, плюнув себе за спину.       — Я возьмусь за это, но только тогда, когда ты отдашь мне деньги за Козина, — ехидно улыбнулась Громова, вытягивая небольшую бумажку из кармана джинс. — Договор у нас был.       Громова протянула расписку клиенту, однако тот отмахнулся от неё. Мила убрала её обратно. Его реакция на «договор», подписанный им и созданный по его инициативе, была ожидаема для девушки.       — С деньгами заминка небольшая. Я вот хотел поговорить с тобой на этот счёт. Ты не думаешь, что больно много берёшь за свои дела, Громова? — начал давить Беркут.       — Я беру столько, сколько считаю нужным, и ты знаешь, почему. Никто в Москве не делает мою работу так хорошо, как это делаю я.       — Убивать мелких сошек ты считаешь великим делом? — нервно усмехнулся авторитет, делая затяжку и в тот же миг выдыхая дым. — Если бы не я, то ты так и продолжила бы бомжевать, знай своё место!       — Я работаю не на тебя, Беркут. Ты платишь мне за мои услуги и получаешь их в лучшем виде. Не я зависима от тебя, — расслабленно ответила Громова, спокойно закуривая.       — Да тебя как скотину порежут, если узнают, чем ты занимаешься! Ментовка будет верещать от радости, если я сдам тебя им! У меня найдутся доказательства, уж поверь мне! — сказал Беркут, повысив голос.       — В этом всём одна проблема, — заявила Мила, поднимаясь со ступеньки. — Ты знаешь, что не сможешь подчинить себе весь рынок без меня.       Беркута, кажется, на секунду ослепила ярость. Он однозначно ждал совершенно другой реакции от Громовой. Её стойкость и уверенность в себе начинали серьёзно подбешивать бывшего заключённого, а колкие фразы, брошенные ею будто невзначай, подливали масла в огонь. Он не был готов к тому, что та начнёт ставить условия.       — Ты должен был понимать, что я, работая на твоих условиях, рано или поздно перестану быть согласна с ними. Я не разберусь с этими тремя до тех пор, пока ты не заплатишь мне за оба заказа. Один человек — одна часть. Других вариантов я не приемлю.       — Сука, я даю тебе пять дней на то, чтобы хорошенько подумать над своими словами, а потом дам наводку на тебя, и тебя загрызут, как крысу, если ты, конечно, не изменишь своё мнение! — Беркут сорвался на крик.       — Учти, Беркут, я не поменяю своё решение, — спокойно ответила Громова, выдохнув.       — Ты же понимаешь, что тебе пизда?! — орал мужчина, не выдерживая безразличия собеседницы.       — Нет, Беркут, мне ничего не будет. Я жду денег.       — Пошла вон отсюда! — прокричал он, кидая в Милу ещё одну расписку о заключении договора насчёт троих парней.       Громова не ответила. Надев очки и затянувшись, она подняла бумажку и убрала в карман, сложив её пополам. Беркут делал одну ошибку за другой.       — На следующей неделе будет бой в ангаре. Эти трое точно будут, и с ними вдобавок Белов. Если ты в тот же вечер с ними не разберёшься, то я ждать не стану и прирежу тебя своими руками. Не сомневаюсь, что Женя мне поможет.       — Да, если только я ему нос не оторву насовсем, — усмехнулась Громова и направилась в сторону гаража, где жила.       — Сука, попомни мои слова! — напоследок прокричал Беркут, вкладывая в свои слова всю ярость, которая накопилась за время диалога с наёмницей. Та никак не отреагировала.       Никто на Рижском не знал, по какой причине она переехала в Москву, если она не работала и не училась. Также никому не было известно, что на самом деле произошло с ней в пятнадцать лет и, разумеется, не догадывался, что документы, подтверждающие её возраст в двадцать лет, были поддельными.       Её семья поселилась в Волгограде, когда Алисе — по новому паспорту Миле — было четыре года. Жизнь буквально закипела, когда её отец открыл собственную фирму, продающую абразивные материалы. Тогда Алисе исполнилось десять. Горячо любимая родителями, старшей сестрой и младшим братом девочка не делала успехов в учёбе и стремилась лишь к спорту, в частности — к боксу. Сложившийся неизвестным матери образом стальной характер младшей вызывал множество вопросов. Вступая в бесконечные конфликты с родителями, она, получив отказ в занятиях борьбой, начала вести максимально самостоятельную жизнь, то и дело уходя из дома после очередной стычки с матерью. Отец, по своей натуре более терпеливый, обещал жене, что та со временем образумится и бросит пререкаться с ними. Однако, чем старше Алиса становилась, тем свободнее чувствовала себя, совершенно не меняя образа жизни. Перестав отвечать на упреки матери в том, что она насовсем забросила учёбу, она вполне спокойно проводила время в мужской компании. Презирая внимание со стороны мальчиков, она стремилась стать для них не более, чем приятелем — никогда не позволяла себе привязываться к людям. Даже к родным она относилась холодно, считая, что их дороги очень быстро разойдутся, и даже не догадывалась, что это произойдёт в скором времени.       Рейдерский захват, организованный на стремительно растущую компанию отца, совершенно выбил его из колеи. Не имея достаточных связей для защиты от самой большой криминальной группировки Волгограда, тот был готов потерять всё то, что он кропотливым трудом столь долго строил. Слушая плач матери и попытки отца успокоить её и убедить в том, что им удастся прорваться из нищеты, маячащей на горизонте, Алиса твёрдо решила, что не оставит это дело просто так.       Выйти на Ворошилова оказалось гораздо проще, чем она могла предполагать. Школьные банды, с которыми она проводила почти всё свободное от учёбы, за которую она всё же взялась, время, как оказалось, знали нескольких людей из его группировки и места, где они чаще всего бывают. 10 марта стало датой, которую она запомнила на всю жизнь. В ту ночь она заявилась в один из волгоградских клубов, нашла самого Ворошилова и потребовала, чтобы тот вышел с ней для разговора. Несмотря на столь комичную картину, представшую глазам бывшего сотрудника правоохранительных органов, он, заливаясь мерзким хохотом, вышел на улицу вместе с ней и его двумя лучшими друзьями. Однако он сильно недооценил девочку. Во дворе клуба «Каир» произошла самая настоящая поножовщина, в которой серьёзно пострадал друг Ворошилова, Александр Малинин. Сам главарь группировки и второй его сопровождающий погибли он шести и четырёх ранений, полученных от собственных ножей. Алиса же отделалась ушибами, рассечённой бровью и несколькими глубокими порезами, впоследствии оставшимися на её правом бедре и левом плече страшными розовыми полосами.       Наверное, впервые в жизни ей было страшно. Убийство главы преступной группировки не входило в её планы, однако, когда те, не желая слушать её настоятельные просьбы прекратить налёты на офис её отца, достали ножи, чтобы разобраться с малоприятной помехой в лице девочки, Алиса приняла решение отбиваться во что бы то ни стало. Импульсивное решение вопроса с бизнесом её отца самым простым способом поставило её в очень неудачное положение — ей могли дать очень серьёзный срок за два убийства.       Как бы то ни звучало странно, Малинин, моливший о пощаде внезапно оказавшуюся столь жестокой девочку, помогал ей спрятать тела в том месте, куда он отвёз не один труп. Алиса не оставила свидетеля в живых: вскрытая сонная артерия не оставила шансов лучшему другу Ворошилова. Так вышло, что и погибли они вместе, завершив своё существование в горящем черном автомобиле, на котором они в очередной вечер приехали в клуб для того, чтобы приманить нескольких девушек на свои деньги.       Алиса вернулась домой лишь около пяти часов утра в бордовом пиджаке вместо футболки и с сырыми волосами с бурыми пятнами запёкшейся крови, которую ей не удалось отмыть на улице. Рваные джинсы, некогда бывшие классическими без каких-либо потёртостей, оставалось лишь выкинуть. Отмывая кровь с волос и других частей тела хозяйственным мылом в течение часа, она наконец задумалась о том, к чему могут привести её действия.       Алиса знала, что её отца без указки Ворошилова никто бы не тронул, однако прекрасно понимала, что его группировке не составит труда найти её по камерам клуба и отомстить за человека, давшего им работу. Лишив проблем своего отца, она нажила в два раза больше бед всего за одну ночь. Она физически чувствовала, как её бесконечный поток мыслей давил изнутри, желая криком ненависти к людям вырваться наружу. Однако Алиса молчала. Осознав, что оставаться рядом с семьёй было равносильно привлечению ещё большего количества проблем к ним, она приняла решение, повлиявшее на всю её жизнь.       Она на всю жизнь запомнила, как сидела на кухне, литрами пропуская через себя кофе, и увидела в дверном проёме отца. Тот сразу понял, что дочери не было дома в течение всей ночи. Дырявые джинсы, сложенные у порога, и грязные кроссовки, стоящие у двери, подсказали отцу, что ночной поход дочери прошёл не совсем по плану.       — Где ты была, Алиса? — спросил он, пытаясь скрыть внезапно накатившее волнение.       — Нет больше этого Ворошилова. Всё, пап. К тебе больше не сунутся, — безразлично ответила девочка. Накопившийся стресс давал о себе знать, и уставший и напуганный организм отключил кипящие внутри эмоции, пытаясь обезболить несчастный мозг, загруженный произошедшим.       — В каком таком смысле? — взволнованно спросил отец, не понимая, к чему ведёт его дочь.       — Я убила его. Его и двоих его прихвостней, — тихо сказала она, немного помедлив перед ответом. Внезапно возникший ком в горле помешал отцу что-либо ответить. Того будто обухом ударили по затылку — осознание произошедшего никак не хотело приходить. Словно загипнотизированный, её отец, глядя перед собой немигающим взглядом, опустился на стул рядом с дочерью.       — Ты понимаешь, что было бы, если бы я этого не сделала. Я знаю, о чём говорю. Или ударишь ты, или тебя. Я больше не могла видеть перепуганную маму и бессонного тебя. Они сломали бы вам жизнь.       Одинокая слеза покатилась по грубой щеке отца Алисы. Несмотря на то, что он обожал свою дочь, он всегда был уверен, что она не испытывает таких же тёплых чувств к своей семье. Этой ночью она показала, что готова пойти ради них на всё. Рискнув жизнью и теперь рискуя свободой, она освободила их от самого страшного кошмара.       Эмоции, наконец проявившиеся, душили мужчину, который повидал многое на своём веку, начиная перестройкой после Великой Отечественной войны и заканчивая начинающимся кризисом в разваливающейся стране. Он пытался убедить себя в том, что услышанное им является глупейшей шуткой, вот только прекрасно знал, что его дочь не солгала.       — Девочка моя, тебя посадят, — произнёс её отец, дав волю слезам. Наверное, впервые в жизни он увидел настолько смелого человека, как его дочь. Не замечая её стального характера, списывая её поведение на идиотские подростковые выходки, он никогда не мог бы подумать, что столь юный человек был готов взять на себя проблему, справиться с который не решился взрослый.       — Меня не найдут менты, но будут искать ворошиловские. Мне надо исчезнуть на время. На пять лет, на десять, или ещё больше. Иначе я подставлю всех вас.       Отец, будучи не в состоянии отвечать, закрыл руками лицо. По тому, как немного вздрагивала его голова, Алиса поняла, что тот плачет.       — Я уеду в Москву. В огромном городе меня никто не найдёт. Найду работу, заживу своей жизнью, забуду всё это. Вы тоже будете жить так, словно ничего не произошло.       Подняв опухшие глаза на дочь, мужчина хватал воздух ртом, пытаясь привести в порядок дыхание.       — Ворошиловские найдут тебя везде. Я знаю, на что они способны. Тебе нужно полностью исчезнуть, даже по бумажкам.       Алиса сидела, задумавшись. Слова её отца имели смысл: она бы недооценила группировку, если бы просто уехала в другой город, не поменяв документы и, возможно, даже внешность.       — Пап, у тебя сигареты остались?       — Сейчас найду, — ответил отец Алисы, будто не обратив внимания на просьбу дочери, которая в обычное время показалась бы ему нахальной. Зная, что дочь курит и пьёт, он много раз выражал своё недовольство её поведением. В тот же момент он вдруг осознал, что обошёлся бы не только сигаретой, но и бутылкой водки. Достав из кармана куртки, висящей в коридоре, блок, он вернулся на кухню, протягивая сразу две штуки дочери.       — Спасибо, — всё так же тихо ответила Алиса. Оба сидящих за столом закурили.       — Я знаю человека, который поможет сделать документы. Он дорого берёт, но у нас стоит вопрос жизни и смерти. Мне никогда не отдать тебе этот долг, — несколько успокоившись проговорил её отец, глядя на дочь.       — Здесь нет никаких долгов, пап. Мы семья, и я должна была спасти вас, — ответила Алиса, про себя отметив, что её эмоции будто кто-то выключил.       — У меня есть нужная сумма на руках, и я сниму со своей книжки деньги, чтобы тебе хватило хотя бы на какую-то жизнь. Я не могу тебя бросить, а вернее, мы, — торопливо говорил её отец, стараясь собрать мысли воедино.       — Ты знаешь, что я не пропаду, — ответила Алиса.       — Знаю, дочка. Я знаю, что ты очень сильная. Мы справимся с этим.       12 марта по всему городу развесили ориентировки о пропаже девочки по имени Алиса. Из примет выделили тёмно-русые волосы ниже плеч, зелёные глаза, прямой нос, низкий рост и довольно пухлое телосложение. Старая фотография, показывающая лицо Алисы под определённым освещением и с определённого ракурса прекрасно сработала для того, чтобы запутать не только следствие, но и местных жителей. В реальности достаточно высокая для своего возраста девочка со спортивным телосложением выглядела совершенно иначе. Разумеется, в приметах никто не указал седину, покрывшую короткие волосы Алисы после той ночи, и два больших шрама на руке и ноге.       Её отец сумел сделать запрос на смену документов анонимно, через своего надёжного друга, однако даже ему не доверил страшную тайну, объяснив, что это нужно для его дальней родственницы, живущей в деревне, дочь которой хотела поступить в московский университет, однако не имела паспорта нового образца. Тот, конечно, удивился Смирнову, который занимался малоизвестными родственниками в то время, как его собственная дочь пропала, однако прекрасно понимал, что его друг переживал крайне тяжёлое время. Принося свои соболезнования отцу Алисы, он легко согласился помочь, не требуя ничего взамен. Уже 14 марта Алиса Александровна Смирнова стала Милой Громовой, сохранив от старого имени лишь отчество и резко став совершеннолетней.       15 марта, ровно в шесть утра, девушка распрощалась с родным городом, не сумев оставить Алису в прошлом.       Мила навсегда запомнила крепкие объятия отца, сдерживающего слёзы, вздрагивающую от всхлипов мать, целующую дочь в лоб, и брата и сестру, тихо плачущих за её спиной. Последние двое ничего не знали о произошедшем, однако знали, что впредь должны были хранить молчание о том, где на самом деле была их сестра.       По приезде в Москву Мила практически сразу столкнулась с проблемами с криминалами. Тем не менее, после всего того, что произошло с ней в Волгограде, её ничто не пугало. Сразу показав характер, она поставила мелкую группировку на место. Как оказалось, все шесть парней были с Рогожского рынка.       Осознавая своё бедственное положение, девушка задумалась о том, как ей придётся обустраивать свою жизнь, сидя на вокзале и прячась от дежурных. Однако удача, если её, конечно, можно было так назвать, вновь оказалась на её стороне. Не прошло и дня, как новости о буйной девушке, обитающей на Рижском вокзале, достигли главы одноимённого рынка — Беркута. Сообразив, что представшая им девушка не имела никакого — лишь по документам — криминального прошлого, те сразу захотели подтянуть её к делу. Мила ненавидела криминал, царивший в Союзе, ощутив на себе его влияние на жизни людей, однако осознавая, что денег, скопленных ею, не хватит даже на месяц съёма самой крошечной квартиры в пригородах Москвы, согласилась на этот отчаянный шаг без промедлений.       Старый криминал сразу догадался, что девушке, только приехавшей в столицу, было негде жить. Обстоятельства складывались идеально как для Громовой, так и для Беркута: предложив ей работать с ним, он пообещал взамен предоставить ей небольшое жилье на то время, пока Мила не обустроится самостоятельно. Прекрасно понимая, что её ждут далеко не легальные дела, а глава Рижского вряд ли отличался альтруизмом и высокой моралью, она вступила во взаимовыгодные отношения.       Ничто больше не могло остановить её. День ото дня работа, получаемая Громовой, становилась сложнее, пока в один из дней она не получила такое задание, доверить которое Беркут не смог никому, кроме аккуратной и пунктуальной Милы — убить конкурента, который не думал прекращать борьбу за территорию на Рижском. Сумма, обещанная главой рынка за этот заказ, стала причиной согласия Громовой.       Со временем Беркут осознал, что стал зависимым от Милы. Работающая безукоризненно девушка не вызывала никаких подозрений на Рижском, убирая с пути Беркута конкурентов, получая от него большие деньги. Разумеется, речи о том, чтобы выгнать её из группировки, идти не могло: с каждым днём у главы рынка становилось всё больше и больше врагов.       За три года работы с Беркутом Мила накопила колоссальный опыт, каким мог похвастаться не всякий наёмник Москвы. Продолжая жить в гараже, предоставленным ей за контроль всей группировки, она копила деньги, полученные за каждый заказ, на дальнейшую жизнь. Рука, которая в январе 1988 приняла пистолет, пули в котором предназначались определённому человеку, уже спустя два месяца перестала дрожать.       У Громовой был такой характер. Она ничего не боялась. А ещё она знала о том, что никому ничего не должна. Угрозы Беркута в сторону Милы готовились вот-вот стать его фатальной ошибкой.