Лишаться и находить

      30 апреля стало одной из самых знаменательных дат среди семьи и друзей Саши Белова.       На самом деле, после всего произошедшего прошлым летом понятия «семья» и «друзья» для него стали очень расплывчатыми. Вернее, в тот момент, когда тело Белова пронзила пуля, которая могла бы лишить его жизни, но не сделала этого лишь потому, что рядом оказался Пчёлкин, сумевший вырвать его из под обстрелов, Саша впервые в жизни задумался о том, на что готов пойти Витя ради него. Ему даже показалось, что это осознание, оглушившее его сильнее обуха, на миг заглушило невыносимую физическую боль. То, что люди называют жизнью, проносящейся перед глазами в момент смертельной опасности, тогда и рядом не стояло с мыслью о перепуганном друге, несущем его под пулями и рискующим своей жизнью ради спасения Саши. Он знал, что Пчёлкин боится смерти больше всего на свете, однако дружба в тот момент победила дрожь в коленях и истошно кричащую панику в голове Вити.       По правде сказать, Пчёла и сам не понял, как сумел вынести всё произошедшее. Более того, именно его заслугой стала украденная машина — прямо с сотрудником внутри — милиции, которая впоследствии подарила Филу время на спасение Саши от потери крови.       Всю дорогу, пройденную ими под пулями, Белов молил судьбу, чтобы она не позволила ещё одной вестнице смерти попасть в Пчёлу, но не потому, что боялся своей гибели. Он знал, что Вите страшно до потери пульса. Белов боялся потерять друга больше, чем умереть самому.       Он точно так же был обязан жизнью Филатову и Холмогорову. Опытный боксер, как оказалось, умел справляться даже с самыми тяжёлыми ранениями. Космос же, сохраняющий холодный рассудок именно тогда, когда этого требовала ситуация, сообразил, кто сможет профессионально помочь Саше — Филатов не был врачом, как бы им того ни хотелось.       Белов не знал, как благодарить всех троих, которые выхаживали его после той жуткой ночи. Он верил, что не заслужил как помощь, так и таких друзей, как Фил, Космос и Пчёла. Он верил, что не заслужил слёз несчастной матери, которая, казалось, ещё больше полюбила его после того, как сына обвинили в убийстве. Он чувствовал, что должен отцу Космоса, который сумел спасти его от уголовной ответственности. Старший Холмогоров вообще не имел права так пользоваться своими полномочиями и связями — он рисковал в один момент потерять всё, что он получил благодаря честному труду. Саша был лишь другом его сына, и Белов был уверен, что Холмогоров вряд ли рад такой компании Космоса, однако ошибался и осознал это тогда, когда заплаканная мать тихо проговорила: «Тебя отмазали…»       Он также помнил белое лицо Оли Суриковой. Перепуганная оглушительными выстрелами, грозными голосами из громкоговорителей и звуками бьющихся стёкол, в ту ночь она вдруг поняла, что переживает за жизнь преступника. Убийца, которого искала вся система правоохранительных органов столицы, кажется, ещё с их первого телефонного звонка покорил сердце Суриковой. Тот, что запал ей в душу, не знал, как объяснить ей всё произошедшее с ним, да и к тому же понимал, что описанное им вряд ли бы звучало правдоподобно. Тем не менее, Ольга, узнав о ранении Белова от Космоса, впоследствии связавшегося с ней, приняла решение навестить его. Тихо стоя у его кровати, она, как призрак, не могла произнести ни слова, давая волю медленно катящимся по её щекам слезам. Белов, окрыленный её внезапным присутствием у него дома, да и ещё при столь странных обстоятельствах, ещё тогда подумал, как на самом деле ему везло в жизни.       С плеч Суриковой, как ей показалось, упали горы, когда она услышала, что обвинения с Саши будут сняты. Она не хотела верить, что тот окажется замешан в криминале. Друзья Белова прямо сказали ей, почему его на самом деле искала милиция и то, как сфабриковали дело, однако насчёт того, почему именно на него решили повесить преступление, предпочли умолчать.       Именно тогда Витя, никогда не переживавший о каких-либо женщинах, кроме собственной матери, вдруг понял, что такие девушки, как Оля, оказывались гораздо более интересными, нежели те, с кем они проходили время. Он не хотел бы видеть её разбитой и запутавшейся.       Роящиеся в голове мысли никак не хотели занять свои места и выстроиться в связную картину, накладываясь и тесня друг друга, словно контрастные краски на кипенно-белом холсте. Осознание произошедшего пришло к Белову тогда, когда тот оказался в поезде по маршруту «Москва — Кунгур». Казалось, стук разгоряченных колес об ледяные рельсы не мог заглушить мысли о тех, кто ждал его возвращения в Москве. Он вдруг осознал, насколько сильно будет скучать по столице, вот только не по кипящей в ней жизни, горящим дни напролет высоткам или шумным и людным улицам в центре. Его дом — его семья. Именно тогда Белов твёрдо убедился в том, что друзья, с которыми он был рядом с пяти лет, оказались самыми настоящими. Пожалуй, о таких обычный человек мог лишь мечтать, утешая себя окружающими, которых едва мог назвать приятелями. Большинство из них разве что во сне могли видеть печальные глаза, смотрящие с любовью и тоской лишь на одного. Заплаканная мать Белова, сердце которой разрывали сомнения и терзали страхи, кажется, уже не выносила происходящего, но держалась настолько стойко, насколько это было для неё возможно. Космос, Фил и Пчёла всей душой надеялись, что в Кунгуре их друг сможет начать новую жизнь, играя по тем правилам, которые диктовала реальность. Саша понимал, что пути назад не было: на своей шкуре он понял, что надо бить раньше, чем нанесут удар тебе. Жизнь впоследствии показала, что этот принцип оказался главным в захлебнувшейся в криминале стране.       В тот день на перроне оказалась и Ольга. Голубые глаза, заглядывающие будто в самое сердце Белова, будто молили его об осторожности. Саша бы хотел сам верить, что впредь никак не будет связан с преступным миром, однако понимал, к чему на самом деле приведёт его поездка в Кунгур. Он в очередной раз осознал, что не заслужил ещё одного человека, встретившегося на его жизненном пути — Ольгу Сурикову.       Её глаза напоминали Балтийское море, которое он смутно помнил из детства. Синие, как лазурь волн в ветреный день, они так и манили взгляд Белова, не готового оторваться от завораживающего вида. В этих глазах не хотелось утонуть — их обладательница давала надежду и спасение, будто одними своими очами призывая к миру и покою. С ней рядом почему-то верилось, что всё в конечном счёте встанет на свои места так, как наилучшим образом задумала судьба. И Белов действительно верил.       Кунгур встретил его хмурым небом, отливавшим сталью среди грузных облаков. Не очень уютный город должен был вот-вот стать его вторым домом, и, как оказалось, не смог заменить родную Москву, однако стал надёжным убежищем для человека, которого всё-таки пощадил закон. Белов знал, что делает, готовясь ввязаться в криминал, но не находил никакого иного выхода из достигнутого положения. Судьба в первую же неделю пребывания в Кунгуре дала ему шанс начать работать с профессионалами в своём деле.       Знакомство с Кабаном, как его называли все местные банды, должно было стать мимолётным, однако собутыльник Белова оказался крайне интересным персонажем. Предложение подтянуться к делам своей компании Саша принял гораздо более охотно, чем ожидал глава крупной группировки. О том, как работает рэкет, Белов знал лишь в теории, примерно представляя, как это делают Пчёлкин и Холмогоров, однако накопленных знаний оказалось достаточно для того, чтобы быстро разобраться что к чему. Кабан, на удивление соблюдающий все понятия преступного мира, был восхищен историей жизни Белова, которая, кажется, и подкупила его. Через месяц Саша стал полноценным участником движения, с которым должен был считаться каждый в банде.       Получая отличные, по меркам Белова, деньги, тот был готов в любой момент сорваться в Москву, чтобы присоединиться к старым друзьям. Не меньше доверяя Кабану, Саша выполнял самые серьёзные поручения, не опасаясь железной руки закона, за что глава группировки очень ценил её нового участника. Тот, кажется, впервые задумался о том, что ему будет действительно не хватать по-настоящему отвязного, смелого и самоотверженного человека, каким и был Белов. Однако год, проведенный в городе на Урале, подошёл к концу, и пришла пора прощаться с новыми друзьями, с которыми жизнь свела Сашу самым странным способом.       Белов, готовившийся уехать домой в ближайшее время, как оказалось, нисколько не поменялся. Продолжая жить, соблюдая морали, когда речь заходила о друзьях и семье, он открыл в себе ту сторону, которую так упорно скрывало общество, осуждающее любое девиантное поведение. Жесткий характер, уверенность в себе и готовность рисковать не раз сыграли ему на руку в криминальных делах Кабана. Белов всегда был таким, и когда судьба предоставила ему выбор между соблюдением законов и абсолютной свободой действий, тот выбрал второе.       Разговор, произошедший между Беловым и Кабаном в вечер перед отъездом в Москву, а точнее одну единственную фразу, первый запомнил на всю жизнь, как заповедь: «Помни, твои друзья — братья тебе. Ты человек чуткий, и знаешь, кто тебе семья, а кто — враг. Кто-то говорит, что друзей надо держать близко к себе, а врагов ещё ближе, вот только я на это всё плевал. Только семья. Не подпускай крыс к себе».       И Белов запомнил, впоследствии твердя её себе в тяжёлые минуты. Кабан был его настоящим другом, пускай не проверенным таким длительным временем, какими были Пчёла, Космос и Фил. Судьба отвела им лишь год на то, чтобы убедиться в верности друг другу, и им его хватило. Белов, оказавшись на месте Пчёлкина, спас Кабана от пули, грозившей тому скоропостижной смертью. Презирая страх и все трудности, возникшие у него на пути, Белов вдруг осознал, через что пришлось пройти Вите. Ощутил дрожью в коленях и пылающей головой, в которую кувалдой бил адреналин. Главарь банды понимал, что Сашин характер не позволил бы ему поступить иначе, однако всё равно благодарил того, как не делал этого для кого-либо другого. Именно с того момента Белов заручился железной поддержкой самых крупных группировок, какие только можно было найти на всех Уральских горах.       Всё пережитое Сашей в Кунгуре окончилось. В качестве награды за его терпение, устойчивость к самым разным потрясениям и смелость его ожидал поезд, готовый вот-вот отойти от перрона, начав движение по маршруту «Кунгур — Москва». Под крики и пожелания удачи от толпы людей, знавших его как члена их банды, Белов начал длинный путь домой, казавшийся нестерпимо долгим как для него, так и для тех, кто был готов вновь увидеть близкого. Саша ждал этой встречи целый год и был уверен в том, что на этот раз не ошибётся, не позволяя себе вновь залечь на дно после трёх лет, на время которых он покинул родной дом.       Полтора дня в пути показались вечностью не только Белову, но и Филатову, Холмогорову и Пчёлкину, готовыми спустя такой длительный промежуток времени увидеть друга и подтянуть его к своей работе. Именно тогда квартет получил бы настолько масштабное влияние, что ни один главарь рижской банды и не всякий главарь другой московской не рискнули бы тягаться с ними. Поддержка, данная Саше Кабаном, нависла тучей над его недоброжелателями. Впрочем, и сам Белов стал гораздо более опасным соперником, нежели это было год назад. Все четверо прекрасно понимали это и просто выжидали момент, когда наконец поставят на место всех выскочек в преступном мире, включая и главу Рижского рынка — Беркута.       Стоит сказать, что не только в их планы входило противостояние со столь серьёзным соперником. Все четыре дня из пяти, отведенных Беркутом, Громова готовилась оставить банду, в которой провела три года. Вот только стоило учитывать, что пренебрежительное отношение к Миле, которое она получала всё это время впридачу с крупными суммами, оставило глубокий след на характере девушки, вытеснив любое сострадание к криминалам. В её глазах те пали настолько низко, что она не была готова назвать ни одного из них человеком, потому и не чувствовала тяжести на душе, убивая одного преступника за другим. Всем троим, на которых она получила последние заказ, действительно повезло: стечение обстоятельств спасло их от неминуемой гибели. Громова не пощадила бы их даже при хорошем отношении ней, однако деньги, которые она так и не получила, сохранили им жизнь.       Мила прекрасно понимала, что идет на большой риск, ставя на кон свою жизнь, однако была уверена в своих силах больше, чем когда-либо. Собрать доказательства — а в этом она была профессионалом — о причастности Беркута к серии убийств на Рижском оказалось проще простого: каждая расписка о заказе, подписанная лично главой рынка, могла стоить жизни авторитета. Громова знала, каков был его характер и знала, что тот нисколько не сомневался в эффективности разговора с Милой тогда, 26 апреля. Вот только Беркуту за всё время пребывания девушки на рынке не стало известно что-либо о её личности и стойкости, какой не обладал ни один из членов группировки. Беркут терял день за днём, оставаясь совершенно спокойным, в то время, как Громова готовила ему смертоносную ловушку. Впервые она хотела сделать всё не своими руками. По её плану, слов оказалось бы достаточно для того, чтобы разъярённая толпа совершила правосудие, а планы Громовой ни разу не провалились.       Так и не решив, оставит ли она Беркута в живых, она всё равно чувствовала себя абсолютно спокойно перед Днем Труда. Бой, намечавшийся сперва на ринге, а затем за его пределами, обещал быть ожесточённым, однако Громова нисколько не переживала насчёт силы противников и оставалась уверенной в своих силах. По-другому быть не могло. В этой игре она уже стала победителем. Давно поставив шах Беркуту, Громова выжидала последние пару дней перед тем, чтобы следом поставить ему мат. Словно неопытный шахматист, глава Рижского совершил несколько серьёзных ошибок, однако самой большой из них была всего одна — он недооценил Милу. Лишенная страха девушка, пренебрегая предосторожностями, была готова вот-вот оставить Беркута ни с чем.       Терпению Громовой можно было лишь позавидовать. Та не выходила на «работу» с самого разговора с главой Рижского, проводя день за днем за отдыхом от своего довольно нервного занятия. Отсиживаясь в прохладном помещении при свете солнца, она дочитывала «Чуму» Альбера Камю, купленную неделю назад в северной части рынка в ларьке, где девушка появлялась практически столь же часто, сколько бывала в продуктовом или винно-водочном. В тот момент она даже поймала себя на мысли, что школа, ранее казавшаяся ей несуразным заведением, обращающим учителей, учеников и их родителей в заклятых врагов и оставляющим в юных головах знания, малоприменимые в действительности, была не самым худшим периодом в её жизни. Она действительно признавала, что физика и литература ей нравились до такой степени, что она была готова прийти в школу после очередной буйной ночи в компании хулиганов, живущих в соседних домах. Алгебра же всегда казалась ей бессвязным бредом сумасшедшего, бессовестно использовавшего цифры для воплощения своих странных фантазий. Геометрия оставалась для неё грудой теорем, подразумевающих под собой набор слов, значение которых было известно не каждому взрослому, и аксиом, оказывавшихся слишком очевидными для того, чтобы авторы с гордостью вписывали их в учебники. С русским языком, на удивление грамотной и культурной матери, у Алисы с самого начала не заладилось.       Анна Ивановна, учитель родного языка, искренне любившая девочку, не позволяла себе щадить заслуженных Смирновой двоек и троек, однако каждый раз сокрушалась, вырисовывая аккуратные цифры в графе напротив фамилии ученицы. Анна Ивановна, как и родители Алисы, была уверена, что та всё-таки возьмётся за ум и достигнет блестящих успехов в учёбе. Однако Смирновой вовсе не была интересна школьная программа: она была уверена, что жизнь сама выведет её на путь к успеху. Алиса знала, что сможет воплотить все мои мечты в реальность, и у неё возникал лишь один вопрос — хватит ли ей на это времени.       Седьмой класс дался Алисе особенно тяжело: проводя вечер за вечером с бутылкой водки и пьяными подростками, старше её на пару лет, она особенно редко появлялась на занятиях в начале осени и конце весны. Тем не менее, осознание того, что она несколько теряет качество своих знаний, сподвигло её взяться за учёбу. Сергей Сергеевич, учитель физики, ещё с начала седьмого класса заметил её блестящую способность усваивать и понимать то, что было практически невозможно объяснить остальным ученикам. Пока её одноклассницы по-тихому ненавидели Алису за её странный образ жизни и за то, что все учителя хорошо относились к ней, несмотря на плохие успеваемость и посещаемость, Смирнова концентрировала своё внимание на действительно интересных для неё предметов, в частности, на физике. Особенно она увлекалась механикой: принципы работы различных машин были для неё абсолютно понятны, хотя, конечно, в её внимании они сильно уступали устройству огнестрельного оружия. В этом было ровным счётом ничего удивительного: «ТТ-шники», каким обладал каждый второй во дворе, где она проводила всё свободное время, она впервые увидела вживую в возрасте тринадцати лет. Разумеется, компания, в которой она проводила всё свое свободное время, сильно влияла на её поведение. Кабинет директора оказался для неё и её родителей привычным помещением. Стоит сказать, что Анна Ивановна и Сергей Сергеевич никогда не отпускали в её сторону иных слов, кроме похвалы. Учительница русского с иронией задумывалась над характером любимой ученицы, и тогда ей в голову приходила забавная антитеза: девочка с фамилией Смирнова никогда не отличалась робостью, скромностью и покорностью.       Мила так и не узнала, что именно Анна Ивановна молилась за девочку, бесследно пропавшую в середине марта. Именно Анна Ивановна пролила больше всего слёз тогда, когда Смирнову объявили умершей.       Наточенные острым карманным ножиком карандаши разной твёрдости и немного скрученные ватманы, заполненные довольно аккуратными чертежами, малопонятными человеку без технического образования, заполнили собой пол в самой светлой комнате в гараже. Пестрящий красками ковёр, лежащий на прохладном бетоне и покрытый абстрактными узорами из цветов, кувшинов и прочих причудливых завитков, нагрелся до такой степени, что Громова, обычно спокойно переносившая любую погоду, была вынуждена переместиться подальше от небольших окон, запачканных строительными смесями и дорожной пылью, ближе к небольшому столику.       Жара, казалось, хотела сжить со свету каждого москвича. Температура, повысившаяся с двадцати пяти до тридцати градусов, не оставляла шанса метеозависимым людям и больным тахикардией. Лишь к пяти часам вечера жара шла на спад, и солнце, уступая своё место сумеркам, ставшим единственным спасением для жителей столицы, разбросало по небу, лениво набирающему синий цвет, оранжевые лучи.       Мила усмехнулась своей мысли о том, что люди стали похожи на вампиров, неспособных выходить на солнце и скрывающихся в тени. Она, к её сожалению, не была исключением — жара начинала нервировать, подключая к себе агрессию и стойкое желание употребить спиртное. Ну, или хотя бы утолить жажду. Громова направилась в темную комнату, в левом углу которой находился ящик с красными алюминиевыми банками с надписью «Coca-cola». Напиток, потеплевший от жары, пробравшейся даже в прохладный гараж, не мог вызывать у раздраженной Милы положительных эмоций.       — Ну и ладно, — злобно кинула в пустоту Громова. Послышался треск хрупкого металла. Газировка бледно вспенилась.       Опустившись на хлипкий табурет из прессованного дерева напротив стола, называемого ею обеденным, Мила отыскала глазами потерянную строку, сделав глоток. Проводя минуту за минутой за чтением, девушка, чей разум терялся среди черных мелких букв, связывавшихся в слова, могла отвлечься от мрачной действительности, ожидающей её за стенами этого странного жилища. Чтение стало в ту неделю для неё глотком свежего воздуха в душной реальности, заполоненной криминалом, алчностью и ненавистью к человеку.       Когда её взгляд встретил точку в последней строке очередной прочитанной главы, Мила захлопнула книгу. Кипенно-белые страницы, ещё сохранившие запах типографии, оказались спрятанными за твердым черным матовым переплётом. Белые буквы, вытесненные на обложке, казалось, отсвечивали, поймав последний яркий луч солнца. Черные часы в пластиковом корпусе, стоявшие на столе, подсказали время Громовой: без пяти шесть.       Отложив книгу к часам и захватив солнцезащитные очки, Мила вновь направилась вглубь второй комнаты, достав из деревянного ящика ещё одну блестящую алую банку газировки — без неё жизнь в последние несколько дней казалась совершенно невыносимой. Карманный ножик, который Громова всегда носила с собой, звонко брякнул, когда та достала из кармана большие ключи от гаража. Мила вышла из своего жилища, захлопнув за собой тяжелую стальную дверь и со скрежетом провернув ключ в скважине три раза.       На улице её встретили жаркий воздух и слепящий свет, который, могло показаться, излучало всё, находящееся под солнцем. Глазам девушки предстала привычная картина: два тополя, семена которого готовились полететь с пухом, принося страдания людям с аллергией, выжженная трава и слой щебня, за которым чуть левее начиналась ухабистая дорога. Капоты черных автомобилей, какими была заставлена любая асфальтированная поверхность на рынке, в том числе и в десятке метров от гаража, нагрелись до состояния раскаленной сковородки: Громова правда прикинула, что такой температуры не хватить для того, чтобы довести до готовности хотя бы одну яичницу. Оставлять автомобиль под прямыми лучами в такую погоду было крайне глупо со стороны его владельца.       Солнце размазало красные пятна по уже стремительно темнеющему небу, словно по холсту, параллельно припылив розовым сероватые облака, пришедшие с востока. Дуновение ветерка принесло с собой облегчение, о котором москвичи мечтали с самого утра. Воздух, переставший быть душным, заполнял уставшие от жара и сигаретного дыма лёгкие: Громова признавала, что от курения в такую погоду ей становилось действительно плохо. Тем не менее, новый блок сигарет, на этот раз «Marlboro», всё же оказался в кармане её джинс.       В планах Милы было направиться как можно дальше от Рижского и спокойным шагом дойти до Воробьёвых гор, откуда открывался прекрасный вид на Москву, примерно к десяти часам вечера, по пути посетив несколько магазинов, в которых она появлялась время от времени. Вернуться к себе Громова собиралась лишь к четырём часам утра. В Москве никогда не гасли фонари, а если бы и гасли, то Милу бы это лишь порадовало: темнота несла ей неуязвимость.       К удивлению девушки, на своём пути по Рижскому она не встретила ни одного беркутовского амбала или дилера. Создавалось ощущение, что те провалились сквозь землю: с 26 апреля она не видела ни одного из приспешников главы рынка. Разумеется, она допускала, что те могли следить за ней, но нисколько не пугалась этого, поскольку понимала, что даже если бы те ворвались в её жилище и устроили обыск, то не нашли бы ничего интересного: Громова даже не держала оружие, ведь всегда получала его из рук Беркута, возвращая его к владельцу после выполнения заказа. Деньги, скопленные за время своей работы в Москве, она прятала надёжно. Конечно, было бы неприятно увидеть погром в без того неуютном гараже, но в самом деле, ломать там было нечего. Тем более, «квартира» находилась во владении главы группировки.       Страшно представить, сколько литров крови было смыто в той ванной или сколько улик было уничтожено или погребено на небольшом пустыре за гаражом. Действительность, на которую добровольно согласилась Мила, была давящей, мрачной и гнетущей, однако всё обещало вот-вот перемениться: Беркут совершил ошибку, перейдя дорогу Громовой, которая даже не видела в нём человека.       Часы летели незаметно: бутылка водки, купленная по пути на Воробьёвы горы, опустела на треть. Небольшой магазин с действительно хорошими ювелирными украшениями и часами, недолговечные подделки которых можно было встретить в каждом втором ларьке на Рижском, привлёк внимание девушки. Модель «Casio» GMW-15, только только привезённые в Союз, не на шутку взбудоражили интерес Милы. Японцы действительно постарались над ними: часы, точно показывающие положение луны на небосводе и время восхода и захода солнца, облачённые в черный пластиковый корпус, казались вершиной инженерной мысли. Цена, несколько кусачая, не убедила Милу забыть о них: она планировала наведаться в магазин вновь 2 мая, после победы над одной из самых опасных группировок. Она ещё не знала, что увидит на запястье Белова точно такие же часы в ночь, на которую был назначен очередной бой в авиаклубе.       Пока Громова бродила по вечерней Москве, поезд, несущий Сашу домой, уже проделал больше половины своего пути. Следующую остановку, на которой можно было бы спокойно покурить и наконец выйти на свежий воздух после душного купе, обещали лишь к утру, в Подмосковье. Белов плохо знал дорогу от Кунгура до столицы, однако был уверен, что к десяти часам вечера Уральский хребет давно миновал. Зазеленевшие лиственные и хвойные леса Центральной России, солнечные поля, на которых готовилась вот-вот проклюнуться золотая пшеница, голубеющая под железнодорожным мостом Вятка, течение которой усиливалось ручейками талой воды — всё это вдохновляло Сашу, привыкшего к серому уральскому городу, его дождям и прохладной погоде. Москва же готовилась встречать его летним жаром и блистающим белыми лучами солнцем утром, когда тот покинет купе и сойдёт с перрона на Рижском вокзале.       А пока ясная ночь взяла своё, опустившись синим плотным полотном, расшитым жемчугом луны и бриллиантами звезд, на землю. Ветвистые деревья, будто обуглившись, проносились за окном купе одно за другим. Небольшие речушки блистали под светом тяжелого, белеющего в вышине шара. Рябь, появившаяся на воде из-за легкого восточного ветра, отливала сталью. В открытое окно летела ночная мгла, прихватившая с собой приятную прохладу, ставшую за душный день столь же необходимой, сколько кислород для живого существа. Запах цветущих яблонь, изредка появлявшихся слева от дороги, ещё не был достаточно сильным для того, чтобы дурманить голову, но уже стал довольно настойчивым.       Кажется, Белов ещё никогда не был таким счастливым. Спать совершенно не хотелось: мысли, забившие разгорячённую голову, совсем не давали покоя. Как его встретят друзья? Как примет мама и тетя Катя? А что скажет Сурикова?… Странно, но в эту ночь легко верилось в лучшее. Тяготы лета прошлого года наконец остались позади: Белов, теперь действительно причастный к криминалу, больше не был подозреваемым ни в одном деле. Деньги, с которыми раньше у Саши и его семьи были проблемы, теперь будто сами шли в руки. Работа, какая бы она ни была, приносила доход, достаточный для того, чтобы безбедно жить с матерью и обеспечивать любимую тетю. Москва обещала расширить горизонты: «клиентов» в столице было куда больше, нежели в Кунгуре. Жизнь Белова готовилась закипеть через несколько часов.       В ту ночь не спалось и друзьям Саши. Те в ожидании приезда Белова начали праздновать его возвращение без самого виновника торжества. Отправившись на Воробьёвы горы — любимое место всей компании — и прихватив с собой ящик пива и несколько бутылок водки, те планировали познакомиться с несколькими девочками, хорошо выпить и отправиться к Филатову, у которого в тот день пустовала квартира. Конечно, дача Царевых для такого мероприятия подошла бы куда больше, однако неприятные воспоминания и запрет Юрия Ростиславовича на посещение этого дома в любых целях заставили парней бросить эту идею. Конечно, Пчёлкину хотелось бы увидеть Ольгу Сурикову, вот только она не дала бы любому из них и единственного шанса.       Пчёла совсем не понимал, как Белову удалось так легко захватить сердце рыжеволосой красавицы. Каждую их встречу, когда Саша в письме просил кого-нибудь из друзей завезти ей букет цветов и коробку эклеров, которые, как оказалось, она обожала, Витя, Космос или Валера видели грустную и задумчивую Сурикову, витающую где-то далеко, в своих мыслях. Пчёлкин чувствовал: сердце Оли принадлежит Белову ещё с их самой первой встречи. Несмотря на то, что Саша оказался замешан в криминале, теперь уже по-настоящему, Сурикова любила его без памяти и смирилась с тем, что ей бы пришлось ждать его год, а возможно даже больше. Пчёлкин, мечтавший о таких чувствах, действительно завидовал Белову.       Он помнил, как он с Космосом отправился за город, чтобы завезти ей первый букет по просьбе Саши. Кроваво-красные розы, завернутые в пленку, показались Пчёле столь банальными для подарка, что тот даже не хотел вручать их той, кому они предназначались. Холмогоров, вдруг застеснявшись, наотрез отказался взять на себя роль курьера, поэтому Пчёлкин, вздыхая и закатывая глаза, отправился сделать это вместо него. Постучав в бирюзовую деревянную дверь с огромным букетом и хлипкой коробкой с эклерами на перевес, тот стал ждать ответа.       Сурикова, вышедшая к нему с отвратительным настроением, грозно и вопрошающе посмотрела на Пчёлу. Ей в тот момент подумалось, что у неё появился новый ухажёр: Оля не на шутку разозлилась. Из друзей Саши Витя нравился ей меньше всех.       — Вам подарок от Белова! — произнёс Пчёлкин, постаравшись собраться и искренне улыбнуться.       В округлившихся глазах Суриковой, кажется, зажглись огоньки. Удивление, вперемешку с радостью, украсило её лицо, вмиг переставшее быть хмурым.       — Это как так?…       — Вот так, с наилучшими пожеланиями от… — Пчёлкин замешался и стал искать по карманам письмо Белова, адресованное Ольге, и наконец вытянул белоснежный конверт, сложенный пополам, дочитав концовку фразы, написанной Сашей на нём, — от преданного друга.       Сурикова, в тот же миг улыбнувшись, усмехнулась тому, с каким волнением всё делал Пчёлкин. Он, как оказалось, не мог подвести друга и потратил время на то, чтобы доехать из центра столицы в Подмосковье лишь ради того, чтобы выполнить просьбу Белова.       Пчёлкин протянул девушке букет, закрывший своими бутонами чуть ли не половину Ольги, коробку с десертами и заветное письмо, которое она с нетерпением ждала. Сурикова, принявшая подарки, кажется, засияла ещё больше прежнего. В её руках розы, казавшиеся Пчёле совершенно дурацкими, выглядели шикарно, однако он понимал: дело совершенно не в цветах.       — Спасибо, Витя, — тихо проговорила она, улыбаясь и смотря на конверт, который она жаждала открыть. Пчёлкин и сам засиял.       — Всегда пожалуйста! — ответил он, натянув кепку пониже на лоб и развернувшись. Пчёла направился к машине, и уже у самых ворот помахал Суриковой на прощание. Та, будучи не в силах освободить руки, улыбнулась ему в ответ.       Пчёлкин, наверное, впервые в жизни так ликовал.       На открытой местности поднялся довольно сильный ветер, оказавшийся приятным после столь жаркого дня. Облака, появившиеся на небе во второй половине дня, совсем рассеялись, оставив после себя белую вуаль дымки на бархатном небе. После новолуния, прошедшего 25 апреля, луна вновь начала расти. К той ночи на небесах проявилась почти половина спутника Земли, ярко освещающая дорогу тем, кто всё ещё был на улице в это позднее время.       Космос, которого природа могла удивить крайне редко, стоял у «Линкольна» и с восхищением смотрел ввысь, поражённый прекрасным зрелищем. Луна, двигающаяся строго вверх и будто отдаляющаяся от Земли, минута за минутой становилась ярче и ярче. В ней крылось что-то таинственное, но при этом дружелюбное: она обещала всю ночь светить запоздавшим путникам, отражая солнечный свет. Ночь принесла всем покой не только потому, что скрыла ослепительный свет солнца и уняла его жар, обжигающий всё на своём пути, но и потому, что взяла с собой луну. Под той луной легко верилось в лучшее.       — Ну, за что пить будем? — голос Пчёлкина подался откуда-то слева от автомобиля. Космос отвлёкся от своих мыслей.       — За здоровье не пьют, а вот за возвращение Сани вполне можно! — ответил Филатов, качнув головой вбок и улыбнувшись.       — Не-не, не так, — вклинился в разговор Космос, открывающий бутылку пива. Холмогоров немного подумал над своей речью, а затем продолжил. — Сегодня мы пьём за нашу бригаду в первую очередь! За то, чтобы мы всегда были вместе, как и с первого класса, несмотря ни на что!       Филатов и Пчёлкин протянули бутылки к бутылке Космоса. Послышался многократный звон тёмного стекла, в котором вспенилось пиво. Каждый сделал по паре больших глотков. Вечер обещал стать длинным.       К тому моменту, как друзьями было выпито по две с половиной бутылки пива и немного водки, Громова уже начала свой путь по Воробьёвым горам. Огромный стадион «Лужники», стоящий на противоположном берегу реки Москвы, было прекрасно видно с высоты более семидесяти метров над уровнем воды. Мила по-настоящему чувствовала себя свободной в столице. Один из самых масштабных городов в мире с населением в почти девять миллионов человек поначалу показался ей очень недружелюбным городом, предназначенным лишь для «своих», однако она ошиблась в своих суждениях. Город со сложными историей и социальной структурой оказался гостеприимным, несмотря на то, что его криминальная сеть, разросшаяся, словно паутина, затягивающая всё к себе, мешала жить многим. Мила смирилась с тем, что принимала непосредственное участие во многочисленных преступлениях против социума, а в первую очередь — в убийствах. Как бы то ни звучало печально, но Мила действительно привыкла к такой жизни и была готова нести тот тяжелый крест наёмника, доставшийся ей не только по воле судьбы, но и потому, что она легко взвалила его на свою совесть, вместе с терновым венцом страшного карателя.       И Громова, кажется, нисколько не была опечалена тем, что распрощалась со своими старыми принципами. В любой драке, даже потенциальной, она предпочитала бить первой.       Крики пьяных людей, по-разному близких к состоянию белой горячки, разносились на Воробьёвых горах с началом ночи гораздо чаще, чем в любом другом районе Москвы. Почти каждый человек, находящийся там, был каким-либо образом замешан в криминале, и, пожалуй, каждый второй имел при себе огнестрельное оружие. Ночная прогулка по Воробьёвым горам была не лучшей идеей для законопослушного гражданина, особенно — для девушек. Мила же совершенно не опасалась этого места: все московские банды слышали о ней и о том, что она работает на Беркута, который не щадил никого. Пожалуй, они были правы, вот только не догадывались, что Беркут работал с ней, а не она на него.       Где-то впереди послышались знакомые Громовой голоса. Кто-то агрессивно настаивал на встрече с некой женщиной после того, как они встретят друга с Рижского вокзала. Пазл сложился очень быстро: это была не женщина, а девушка по имени Мила Громова, а друг Холмогорова, Филатова и Пчёлкина — Александр Белов. Орал, кажется, Космос. Мила прислушалась внимательней, не подавая виду, что заметила их.       — Вот Кос, ну вот скажи мне, — немного путаясь в словах проговорил Пчёлкин, — не ты ли на прошлой неделе визжал, что нам нельзя ни в какую с ней пересекаться, а?       — Я-я, — протянул Космос, вжимая челюсть в шею и сводя брови к переносице. — Ну а чё? Я передумал.       — Бля-ять, заебешь. Я с самого начала гово… — Пчёлкин икнул, — говорил, что нам надо с ней наладить контакт.       — Ну вот теперь-то я согласен, чё за предъявы? — ответил Холмогоров, качнув головой.       В то время, как лучшие друзья обыденно спорили между собой, Филатов мало прислушивался к ним. Алкоголь довольно быстро ударил в голову — Валера давно не пил. Картина перед его глазами медленно, но верно начинала расплываться. Очертания деревьев превращались в тёмные пятна, а сверкающие точки звезд светили как-то расплывчато. Вдруг неподалёку возник силуэт человека, ступающего быстро и резво. Филатов вмиг сконцентрировал взгляд и присмотрелся. Низкая мужская фигура, облачённая в большую чёрную футболку и широкие джинсы, мотающиеся при ходьбе, продолжала приближаться. Вдруг Фила осенило — это был не мужчина.       — Пацаны! Смотрите кто!       Закурившие Пчёлкин и Холмогоров обернулись сначала на Филатова, а затем в ту сторону, куда указывал их друг. Фонари, пускай тусклые, позволили им выхватить из темноты силуэт Громовой, делающей глубокую затяжку. Та расслышала голос Филатова и обратила свой взгляд на компанию. Ситуация выходила крайне забавной: через два дня она должна была лишить их жизни по указке Беркута, однако выбрала совершенно иной вариант развития событий. В тот момент ей подумалось, что идея сотрудничества с ними была не такой уж плохой.       — Идё-ёт! — крикнул ей Холмогоров. Теперь у неё не было возможности сделать вид, что она их не заметила. К тому же, она совершенно не переживала, что встретила их. Скука всё же брала своё, и Мила позволила себе расслабиться при виде них.       Громова подошла к «Линкольну» и компании его владельца.       — Иду, — ответила та, оценивающе оглядывая всех троих с ног до головы, совершенно того не стесняясь. — Празднуете?       — Ты, я вижу, наслышана. Санёк едет! — ответил Филатов, пьяно улыбаясь. От сосредоточенности, возникшей минуту назад, не осталось и следа. Пожалуй, если бы он знал о том, как Громова зарабатывает себе на еду, он был бы куда внимательней. На их счастье, новыми мишенями они с друзьями так и не стали.       — Про Белова каждый второй москвич слышал, так что вас это удивлять не должно, — усмехнулась Мила, потянувшись за блоком сигарет в карман джинс. Зажигалки же там не оказалось.       — Да бля-ять, — тихо протянула Громова, раздражаясь своей рассеянности. К слову, это был первый раз, когда девушка упустила столь важный объект для комфортного курения: она ненавидела, когда люди на Рижском просили поделиться с ней огоньком и предпочитала не делать так сама. Столь мелкий просчёт вывел её из состояния равновесия, совершенно выбив из колеи своей несуразностью.       Разумеется, дело было совершенно не в зажигалке. Последние пару дней её агрессивный настрой по отношению к Беркуту усилился, когда она вспомнила, что тот задолжал ей деньги за первые два заказа: из положенной суммы она получила лишь половину. Оказалось, девушка была крайне злопамятной. Предстоящие траты точно бы одобрили наличие двух тысяч рублей, которые бы в любом случае не стали лишними. На эти деньги можно было снять довольно хорошую квартиру на тех же Воробьёвых горах на семь месяцев или около метро «Лубянка» на три или четыре. Разумеется, Мила планировала взять с него всё до копейки. Мечта о машине на тот момент становилась всё осуществимей и осуществимей: Громовой оставалось либо пожить в режиме экономии на протяжении месяца или двух, после чего сразу купить автомобиль немецкого производства, либо устроиться на другую работу, вероятно, даже с «белой» зарплатой, отложив покупку на год. Тем не менее, первый вариант казался ей гораздо более привлекательным, особенно с учётом того, что суммы, которые она получала за свою нынешнюю работу, её восхищали. Такие деньги едва ли мог получить работник государственного завода или хороший инженер, преподаватель в университете или работник правоохранительных органов.       — Огоньком поделиться? — предложил Космос, подняв бровь и слегка улыбнувшись.       — Было бы неплохо, — нахмурилась Громова, поправив край футболки.       Космос зажег сигарету, прищурившись в ожидании удовольствия от первой затяжки за последние полтора часа — курение после крепкого алкоголя ощущалось как-то особенно блаженно. Громова, в свою очередь, поднесла одну из нового блока «Marlboro» и затянулась вместе с ним. Мила удивилась: за последние четыре часа она не выкурила ни одной сигареты. Она всегда признавала, что никотиновая зависимость превращала её в существо, ужасающее своей ненавистью ко всему живому, в том случае, если Громова не давала этой привычке подпитку.       — Злая ты какая-то. С Беркутом что-то не поделила? — вопросительно посмотрел на неё Пчёлкин, вновь пытаясь вывести ту на честный и прямой ответ.       — Тебе-то какое дело? — уже довольно расслабленно кинула ему Мила, не обращая внимания на их бессмысленные попытки разузнать хоть что-то о ней.       — Я просто спросил, не кипятись, — усмехнулся Пчёлкин и отвернулся, поглядывая куда-то вдаль.       — Вот заебал он, честно! — воскликнул Космос, поймав на себе недовольный взгляд Фила. Его друг никогда не понимал тягу всех троих из компании выражаться грубо или нецензурно. — Я уверен, он своими руками всех на Рижском режет.       — Не, Беркут другой сейчас, вообще другой. От того, который жил по понятиям и сидел, не осталось ничего, — возразил Пчёлкин, который нередко отвергал довольно реалистичные предположения Космоса.       — То, что он как крыса где-то ныкается, это факт. Но человека беспринципнее на Рижском ты не найдёшь, Пчёл, — прервал друга Филатов. Он никогда не любил обсуждение криминальных авторитетов, особенно учитывая то, какую слежку за развивающейся «бригадой» мог организовать каждый из них. Ни один из компании не был боязливым, однако каждый здраво оценивал риски и справедливо опасался возможных стычек.       Вдруг стук щебенки, вылетевшей из-под подошвы кожаных кроссовок «Nike», об асфальтированную поверхность заставил всех троих вспомнить о том, что уединение их компании они прервали сами пару минут назад. Мыслей в головах каждого в тот момент стало слишком много. Вероятно, они просчитались, столь негативно высказываясь о Беркуте при Громовой, которая была непосредственно связана с ним.       — Ну и чего вы замолкли? — Громова ехидно рассмеялась, быстро сообразив, что трое стоящих перед ней вмиг опомнились после того, как, вероятно, подписали себе смертный приговор. Разумеется, благодаря Миле на них он больше не распространялся. — Я-то вам что сделаю?       — Ты ведь на него работаешь, — пояснил Космос, раздражаясь её глупым вопросом.       — Это не так. Он — мой клиент, который задолжал мне приличную сумму. Не думаю, что он задержится на Рижском. Чувствую, рынок поделят по-новой в ближайшее время.       — И откуда такая информация? С чего бы тебе быть в этом уверенной?       — Я вижу, что творится с Беркутом и его бандой. Они подозревают его в том, что тот причастен ко многим убийствам на рынке. Не спорю, все жертвы — редкостные подонки, вот только Беркут ничем от них не отличается.       — Что Фролов, что Бим — все до единого твари, тут не спорю, — резко вставил Филатов, несколько поражаясь злобе, внезапно возникшей в его голове при упоминании всех перечисленных.       — Вот только среди этих тварей однажды и мы окажемся. Точно так же, как и все без вести пропавшие. Хуево дела наши, я вам так скажу, — вставил Космос, плюнув неподалеку от себя.       — Не тронет он вас. Боится он, — Громова сделала затяжку и вмиг выдохнула, — пиздец как боится. Потому и хочет убрать всех.       — И чё получается, Козин это тоже его рук дело? — хмуро поинтересовался Филатов.       — Не знаю, — ответила Громова, немного помедлив, и усмехнулась. Никто из троицы даже не догадывался, каких трудов ей стоила смерть конкурента Беркута.       В воздухе повисла неприятная, звенящая и лязгающая тишина. Она была осязаема: холод, оставивший за собой мурашки на спинах троих друзей, пронзил тело каждого. Предупреждение, данное Милой 26 апреля, звучало всё более угрожающим. Дыхание Пчёлкина сбилось напрочь. Количество этилового спирта, попавшего в его организм с напитками, оказалось слишком малым для того, чтобы спокойно принять информацию, полученную от Громовой. Витя не упустил возможности выпить ещё несколько десятков граммов водки.       — Вот что я скажу. Беркут знает, что ваша банда разрастается с невероятной скоростью, потому и хочет убрать. Только вот человек, на которого он рассчитывал в этом вопросе, отказал ему. Другим он доверять не станет — никто на Рижском такую работу аккуратно сделать не сможет.       — А с тем-то что стало? Он жив вообще? — спросил Филатов, подняв брови.       — Этот человек — самый защищенный на Рижском, если даже не в Москве. Работа его ценится, платят всегда хорошо. Главное, ему терять нечего. Беркут сильно просчитался, когда разругался с ним в пух и прах, — пояснила Мила. Та сама поразилась собственной оценке своей жизни. Действительно, она ни в чём не соврала.       — Почему отказал Беркуту, когда разговор зашёл про нас? Почему так? — с нетерпением задал вопрос Космос, вмиг протрезвев. В его представлении о рынке только что появился новый персонаж, о котором он слышал впервые.       — Всё решили деньги. Наёмники безжалостны: им не важно, кого они убьют, для них есть лишь купюры. Беркут же решил, что он берет слишком много, — безразлично ответила Мила так, будто говорила вовсе не про себя. У троих возник всего один вопрос: с какой стати Громова так много знала о планах Беркута и его взаимоотношениях с рижскими криминалами?       — Я одно понять не могу. Ты-то здесь каким боком замешана? Ты кто вообще в его шайке? — озвучил вопрос, интересующий всех его друзей, Пчёлкин. Внезапно объект его восхищения стал для него каким-то угрожающим и раздражающим своим спокойствием.       — Я не в его шайке. Я выполняю работу, мне платят за неё деньги. Ничего более, — несколько устало ответила Громова, не желая ничего пояснять. — Не буду вам мешать проводить вечер. Как никак, друг едет. Берегите друг друга и ничего с вами не станет, — добавила Мила, делая последнюю затяжку. Курить почему-то больше не хотелось.       Ни Филатов, ни Холмогоров, ни Пчёлкин не нашли, что ответить уходящей дальше по набережной Громовой. Каждому из них резко захотелось выпить добрую половину хорошей водки. На их счастье, в багажнике машины осталась целых две. Говорить совершенно не хотелось.       Космос всегда чувствовал ответственность за свою компанию. Именно его идеей было предложение начать зарабатывать деньги на рэкете. Именно он, спасая Сашу от неминуемой смерти, навлек на него ещё больше проблем. Именно он прятал друга в Подмосковье, укрывая того от уголовного преследования. Холмогоров, пожалуй, переживал за свою компанию, сложившуюся ещё в первом классе, ещё больше, чем летом прошлого года. Ситуация грозилась выйти из под контроля в любую секунду.       Космос не пережил бы смерть друзей. Они всегда были и оставались для него самыми близкими людьми. Одна мысль об опасности, грозящей его друзьям, оставляла на затылке Холмогорова обжигающе-холодный след испарины. Он видел в них лишь лучшее и, на самом деле, уже не представлял жизнь без вечно серьёзного Саши, при том самого справедливого из всей четвёрки, грозного, но очень доброго Филатова и бесконечно дурачащегося Пчёлкина. Каждый из них был готов отдать жизнь за друга. Это, пожалуй, и было тем, что отличало «бригаду» от остальных криминальных группировок Рижского рынка.       Мила не оставила никаких ответов, лишь запутав всех в своих догадках. Но спутник Земли, наконец тихо повисший на небесном своде, шёпотом подсказывал: они возьмут своё, как с чьей-то помощью, так и без неё. Под той луной легко верилось в лучшее.