Лишаться и находить

      Красные слепящие светодиоды на зеркальной чёрной панели выстроились в цифры. 06:54. В тот же миг раздался гул и глухой металлический лязг, нарастающий с каждой секундой. Мощный поток прохладного воздуха, ударивший в лица стоящих на перроне, был вызван приближением длинного пассажирского состава, завершившего рейс «Кунгур — Москва».       Филатов, едва отошедший от похмелья, наконец немного взбодрился, увидев поезд, на котором его друг вернулся домой. Что касается Холмогорова и Пчёлкина, то те так и не смогли уснуть той ночью. Слова Громовой гарпуном врезались в замирающие от страха сердца и пылающие от неизвестности головы. То неприятное чувство в груди, которое посещает человека лишь тогда, когда ему становится действительно жутко, не покидало друзей. Филатов же, будучи не в силах ясно мыслить, ещё не до конца осознал, что он ощущал после разговора с Милой.       Громова, вернувшаяся домой за два с половиной часа до приезда Белова, обнаружила осколки стекла, выбитого из оконной рамы в то время, пока её не было в гараже. Видимо, кто-то запланировал заявиться в её жилище не так давно, раз не учёл того, что стальная дверь вряд ли бы поддалась даже лому, а единственное предусмотренное окно было слишком мало для того, чтобы забраться внутрь через него.       Мотив взломщика был непонятен Громовой. Это, разумеется, был не кто иной, как один из приспешников Беркута, однако в таком случае он должен был знать, что найти в том гараже было нечего. Огнестрельное и холодное оружие Мила никогда не держала при себе, а всегда брала у главы Рижского для очередного заказа. Единственной причиной вломиться в её жилище могли стать деньги, которая та надежно прятала. Разумеется, десятки пачек купюр остались нетронутыми. Рядом с ними всё так же лежали все расписки от Беркута, подтверждающие его готовность оплатить работу Громовой.       Тем не менее, стоило перестраховаться и залечь на дно. Миле был нужен хороший двадцатичасовой сон перед боем с серьезным соперником. Джеб и свинг в исполнении Горбачёва прославили его, как лучшего бойца авиаклуба. Будучи боксёром, получившим травму, которая заставила его оставить большой спорт, он был уверен в своих силах перед матчем с очередным «зазнавшимся новичком».       Стоит ли говорить, что Мила таковой не являлась? Её физическая подготовка доставляла соперникам серьёзные неудобства, начиная рассеченными бровями и заканчивая сломанными конечностями. Бои без правил были новинкой для Громовой: она никогда не выходила на ринг авиаклуба. Тем не менее, она набралась достаточного опыта за время работы с Беркутом и, конечно, не собиралась бросать её.       Впоследствии друзья смогли увидеть её лишь ночью 1 мая. В любом случае, за день до этого, когда Белов вернулся домой, у всех четверых были более важные дела, чем искать девушку с крайне необычным местом в криминальной иерархии. Забаррикадированный гараж больше не был доступен случайному, а тем более не очень, прохожему. Мила предпочла остаться в безопасности, нежели лишний раз лезть на рожон.       Раздался веселый вой гудка пассажирского состава. Для полной остановки поезд затратил две минуты. Ещё через такой же отрезок времени двери вагонов отворились с протяжным писком и глухим щелчком сразу после него, и в толпе пожилых женщин с котомками с солениями, молодых парней с большими спортивными сумками и девушек, держащих своих плачущих детей на руках, показался Александр Белов.       Найти толпу друзей, орущих от счастья и избытка эмоций, оказалось простой задачей. Саша ринулся к ним, разрывая размеренное течение толпы к выходу с вокзала. Снося всё на своём пути, Холмогоров, Пчёлкин и Филатов побежали к другу, которого они не видели долгие десять месяцев. Вот он, прямо перед ними: живой, здоровый и счастливый, с сияющими на солнце часами «Casio» на запястье и небольшой чёрной сумкой, набитой пачками купюр. Белов полетел прямо в распростёртые объятия друзей.       — Са-а-аня! Белый!       — Еба-ать, живые все! Космосила! — заорал Саша, будто бы он действительно не поверил своим глазам, увидев всех троих друзей. Саша буквально запрыгнул на Космоса и едва не повалил его на пыльный асфальт, перепачкав дорогие брюки кремового цвета ботинками. Пчёлкин и Филатов последовали примеру Белова и бросились на обнимающихся друзей, не оставив костюму Холмогорова ни единого шанса. Все четверо с возгласами и звонкими ругательствами полетели на перрон, будучи не в силах удержаться на ногах.       — Пчёлкин, ебаный в рот! Какого хуя? — прокряхтел Космос, на которого свалились все трое.       — Всё, всё, опричники! Встаём, а то Кос сейчас задохнётся! — захохотал Белов. Пчёлкин всеми силами старался остановить свой смех, но не достиг в этом никакого успеха: недовольный двухметровый парень, валяющийся на асфальте, выглядел уморительно. Компания всё-таки поднялась на ноги, отряхиваясь и восстанавливая сбитое дыхание.       Быть может, со стороны они казались толпой невоспитанных парней, совершенно не представляющих, на кого они стали похожими в глазах переругивающихся бабушек и закатывающих глаза матерей с младенцами на руках. Но разве это могло волновать друзей, наконец воссоединившихся после долгой разлуки?       В сияющем «Линкольне», намытом Космосом за день до приезда Белова, уже во всю работал кондиционер. Жара, которую обещали синоптики, готовилась вот-вот обрушиться на Москву со страшной силой. Космос хотел максимально охладить салон до тех пор, пока это не станет бесполезным занятием: на солнце, выходящем из-за облаков, всё нагревалось за считанные минуты. Автомобиль нес друзей через пробки, какие Холмогоров старательно объезжал, в западное Бирюлево, на Востряковский проезд. Именно там жил Белов до своего отъезда в Кунгур. Его мать, Татьяна Николаевна, уже не спала, полным ходом готовясь к возвращению любимого сына.       — Кос, а чё там Олька, почему не приехала? — спросил Белов, немного нервничая. Он мечтал увидеть Сурикову на перроне, надеясь, что та действительно его ждала. Тем не менее, среди встречающих Ольги не оказалось. Саша старался не подавать виду, что расстроен и обеспокоен таким развитием событий.       — Чё, запарился что ли? Эт ты напрасно, дружище, — усмехнулся Космос, вспомнив, как Сашу «ждала» Елисеева, мысленно сравнивая Елену и Ольгу. Он так и не нашел в них ничего общего. — Она в Волгограде до 2 числа, очень хотела тебя увидеть и требовала, чтобы мы её с собой взяли, когда поедем забирать тебя с вокзала. Бабуля у неё, конечно, противится, ну и решила, что отвлечет её от тебя.       — Ага, только бесполезно это. Она в тебя, Сань, по уши влюбилась, — добавил голос Пчёлкина, послышавшийся с заднего сиденья. Белов не увидел, как поменялся взгляд друга, когда тот заговорил о Суриковой. Ну и конечно, Саша даже не догадывался, какие чувства на самом деле испытывал Пчёлкин к возлюбленной друга. Пчёле было суждено скрывать этот факт на протяжении многих лет.       — Значит, вернётся, — тихо проговорил Белов, улыбнувшись воображаемой Суриковой. — Олька…       К половине седьмого утра Филатов всё же справился с похмельем при помощи банки газировки. Друзья, преодолев бушующую радость встречи, всё же начали расспрашивать Белова о его делах на Урале — им предстояла долгая дорога, несмотря на то, что Холмогоров старательно избегал скопления автомобилей. В свою очередь, Саша планировал узнать о событиях на Рижском рынке в подробностях, услышав новости из первых уст.       — Значит, приняли тебя хорошо, говоришь? — первым задал вопрос Филатов, немного пригнувшись к передним сиденьям. Даже в такое раннее время солнце уже нещадно било в глаза, заставляя Филатова сощуриться.       — Да я сам обалдел, прям с ходу вообще! Никаких вопросов, чуть с Кабаном побазарили, да и принял сразу. Вот кто бы что ни говорил, а по понятиям пацаны живут, — ответил Белов, повернув голову к Филу.       — Это мы слыхали. Ты лучше расскажи, где в Кунгуре вообще деньги крутятся? Чем там на хлеб зарабатывают? — поинтересовался Пчёлкин, открыв окно и стряхнув пепел с сигареты.       — Ничего особенного там нет, Пчёл. Всё так же крышуют, возят товар из-за границы, некоторые нелегалы даже гос. заказами занимаются. У них система большая, все деньги у Кабана крутятся, а остальные группировки так… просто есть. Лопатой деньги грести только у Кабана можно.       В Москве, конечно, дела обстояли совершенно иначе. Множество группировок, сформировавшихся в разных районах столицы в разное время, вели обособленную деятельность. Их интересы, разумеется, изредка пересекались, однако в их среде вопросы решали лишь силой и влиянием. В криминальном мире не было неуязвимых. Хотя…       — Космос, а у вас чё нового? Вообще расскажите, чё на Рижском происходит? Куда люди-то пропадают?       — Ох, Саня, мутно всё, — ответил Холмогоров, выдержав небольшую паузу.       — Люди непонятно куда пропадают, хотя есть тут у нас один информатор. Не менее странный, я тебе скажу, — добавил Филатов.       — Чё такого с ним? — в недоумении спросил Белов и свёл брови к переносице.       — Не с ним, а с ней, Санёк, — ответил Пчёлкин, делая очередную затяжку. — У нас тут громила завелась.       — Хорошо сказано, Пчёл, — хохотнул Космос, выглядывая из окна. — Милой Громовой зовут, она на наших глазах ебло одному амбалу снесла.       — Чего нахуй?! — воскликнул Саша, не меняя выражения лица.       — Да мы сами в ахуе, Сань. Вчера побазарили с ней немного, говорит, мол, всё это дело рук Беркута. Наёмник у нас работает на него, причём очень активно. Вот только он что-то с Беркутом не поделил, поэтому от его конторы отделился.       — Ну а с этого чё ему будет?       — Наёмнику — ничего, у нас таких тут не трогают, если, конечно, дело своих не касается. А вот Беркуту кажется пиздец, судя по её словам.       — Это же серьёзный персонаж на Рижском, сидевший, он тут же в почёте! Что с ним случиться может? Почему Мила так вообще решила?       — Да хер её знает, Сань. Она мутная сама, но знаешь, — Космос вновь выглянул в окно, будто высматривая поднимающееся ввысь белеющее солнце, — я ей верю.       — Ну и дела тут у вас, — ответил Белов, закурив.       За разговорами о последних событиях дорога к Востряковскому проезду сократилась вдвое, если даже не втрое. «Линкольн» притормозил около дома 15К1. Татьяна Николаевна, выглядывавшая из окна в последние полчаса все чаще, наконец увидела автомобиль Космоса. Именно в тот момент по двору, усаженному громадными тополями с редкими клочками травы возле них, разнесся её голос, эхом вторивший самому себе.       — Сашенька! Саша!       Светловолосая женщина показалось из-за приоткрытого окна. Мать Белова буквально светилась от счастья: широко распахнутые голубые глаза сверкали искрами, будто бы озаряя светом всё, на что падал её взгляд. Ослепляющие лучи солнца охватили её силуэт в красивом синем платье в мелкий красный цветочек: Белова очень редко наряжалась, поскольку на тяжелой работе для этого не было повода, а всё свободное время она проводила за домашними. Казалось, в тот момент она помолодела на десяток лет. Ей, как и любой женщине, очень шла эта улыбка: искренняя, лучистая, способная исцелять лишь своим мимолётным появлением на лице.       Или не любой?…       В тот же миг Белов выбежал из автомобиля, распахнул дверь подъезда так, что та с грохотом отлетела к кирпичной стене, глухо прозвенев, и взмыл вверх по лестничным пролетам. Стук подошв начищенных кожаных ботинок раздавался по всем этажам, начиная первым и заканчивая седьмым, эхом разносясь до самого последнего. Наконец Белов распахнул заветную дверь из тёмного дерева, покрытую желтоватым лаком, с позолоченными цифрами «64» под глазком.       — Сашенька…       В ту секунду слёзы из глаз матери Белова полились градом, капая на красный ворот платья. Татьяна Николаевна уткнулась в плечо сына, скрыв взгляд своих припухших красных глаз и не увидев, как Саша обронил слезу, скатившуюся по обветренной щеке.       Именно такая сцена предстала глазам Космоса, Пчёлы и Фила, немного отставших от несущегося сломя голову друга. Хрупкая идиллиями, наконец установившаяся в доме Беловых, потрясла всех троих до глубины души. Лишь мать Саши знала, сколько слёз она пролила за последние три года и насколько сильно её одежда впитала запах корвалола, не поддающийся ни одному стиральному порошку. Белов, едва вынесший переживания о матери, оставшейся в одиночку в криминальной столице, был счастлив видеть её здоровой и радостной. За время своего отъезда он боялся за её жизнь больше, чем за судьбу любого другого человека.       Запах картошки, жареной на сковороде с шипящим салом, пирожков с ливером и капустой и чая с сушеной мятой не мог оставить равнодушным голодного Белова и едва опохмелившихся Пчёлкина, Филатова и Холмогорова. Все четверо сели за стол, накрытый кипенно-белой скатертью, и стали дожидаться Татьяну Николаевну, отошедшую в ванную умыться: она очень переживала, что в глазах друзей Саши покажется недалёкой и слишком эмоциональной.       Наконец, спустя несколько месяцев разлуки, семья Белова была в сборе. Наверное, он ещё никогда не был так счастлив увидеть привычные ему лица, ставшие за двадцать лет его главной опорой на жизненном пути. Именно тогда, 30 апреля 1990 года, он осознал, каково это — возвращаться туда, где тебя действительно ждут, даже после всего того, что ты успел натворить.       Круглые чёрные настольные часы, освещенные одним лишь ажурным плафоном над кроватью, показывали шесть минут первого. Белов пытался уснуть уже полчаса, однако радость, распирающая грудную клетку и ускоряющая пульс до тревожно высокого, не позволяла ему это сделать. Мысли проносились в его голове одна за другой, словно табун жеребцов, вырвавшихся на волю. Вопрос о том, чем он станет заниматься по приезде в родной город, перестал волновать его ещё до прибытия в Кунгур. Сейчас Белова заботили всего два человека: его мать и Ольга Сурикова. Саша хотел дать им лучшее и верил, что сумеет перевезти свою возлюбленную из Подмосковья, а мать — ближе к центру города. Разумеется, он предполагал, что обе воспротивятся, будучи неготовыми принять такую поддержку от Белова, однако он также понимал, что в конечном счёте настоит на своем, обеспечив любимым людям самую комфортную жизнь, какую он сможет себе позволить.       После года испытаний судьбы Саша наконец осознал, к чему стремится. Для него на всем белом свете не нашлось бы чего-либо важнее счастья родных. Луна вновь подсказывала ему своим тихим голосом, на деле разносящимся по всей Земле: он достигнет всего задуманного, пускай этот путь и может стать тернистым, полным непредсказуемых поворотов судьбы и опасностей, иногда даже смертельных. Вновь Белов верил Луне, которая только-только готовилась дорасти до половины, будто бы подсказывая: всё, что он пережил за последний год, являлось лишь началом длинной дороги жизни со множеством развилок на пути. Саша боялся лишь одного — зайти в тупик и потерять семью.       Ясная ночь укрыла темным покрывалом небес Москву. Свет уличных фонарей был перебит сиянием Луны и звёзд, висящих рядом с ней. Душа Белова наконец нашла покой. Рассудок больше не сопротивлялся сну.       В 00:37 в квартире Беловых наконец погас свет, однако Москва никогда не спит. Ночная жизнь в столице всегда оказывалась более насыщенной событиями, нежели жизнь в светлое время суток.       В 02:30 в гараже на Рижском рынке, забаррикадированном ящиками и досками, раздался неприятный писк будильника, заставивший задребезжать всё находящееся на полу. Мила с собранностью солдата села на матрас, потянулась, будто сбрасывая с себя след, оставленный долгим сном, затем выключила будильник и, включив фонарик, поднялась с импровизированной кровати.       Торопиться было некуда: у Громовой было полно времени на то, чтобы размеренно собрать вещи, выкурить две-три сигареты, быть может, даже пропустить стопку водки, а затем отправиться на пробежку с последующей тренировкой. Более того, в её планах была и попытка договориться с Чайкой, чтобы она могла спокойно оставить у него вещи до утра 2 мая: Громова знала, что можно ждать от группировки Беркута. Разумеется, она понимала, что может потребоваться найти в её жилище головорезам, однако она соблюдала все меры предосторожности, держа немногочисленные документы при себе. Мила знала, что могла доверить Чайке небольшую сумку с одеждой, книгами и чертёжными принадлежностями, при этом спрятав среди вещей несколько пачек купюр разных валют.       И всё же, в первую очередь ей стоило отодвинуть два массивных ящика от входной двери.       Планы Милы всё же несколько поменялись: ею было принято решение отложить употребление сорокаградусного напитка и удовлетворение никотиновой зависимости до той поры, пока она не завершит тренировку. В 03:17 Громова покинула гараж, понадеявшись, что беркутовские не вздумают навестить пустующее жилище.       Её путь, начинавшийся от Рижского рынка, должен был проходить через Проспект Мира вплоть до станции метро «Чистые пруды», расположенной на Сокольнической линии, лежащей немного восточнее от ещё не очень оживленной в это время дороги. Учитывая темп бега Милы, дорога заняла бы чуть больше получаса. Заперев дверь на три оборота лязгающего в замочной скважине ключа, Громова начала движение к месту назначения.       К шести часам утра Мила вернулась на Рижский. Раскуривая первую сигарету за последние сутки, Мила вдруг поймала себя на мысли: пот катился с неё градом. Она редко чувствовала серьёзную физическую нагрузку, как бы она ни старалась изменить свои тренировки. Мышцы, которые достигли пика своего роста, теперь было возможно лишь укрепить, закалить, заставить привыкнуть к стрессу и боли. В чём же тогда крылась причина?       Всё её нутро буквально кипело. Как бы она ни пыталась оградить себя от излишней агрессии и любых других эмоций, каменная стена, выстроенная ею за несколько лет и так, как оказалось, легко пробитая наглой выходкой Беркута, давала волю всему тому, что таилось в её сердце.       Мила хотела убить его. Употребить слово «хотела» было бы не совсем корректно по отношению к её истинным чувствам к главе группировки: она страстно желала видеть его мучения. Она хотела узреть, как тот начнёт метаться, когда осознает, к чему привели его необдуманные поступки. Она хотела услышать его мольбы о пощаде: Беркут, как ни крути, больше всех остальных людей на Земле знал, на что на самом деле была способна Мила. Ну, или же действительно не представлял её в гневе. Что же, напрасно — этой ночью он должен был испытать его на себе.       Солнце, стремительно поднимавшееся ввысь как и в любой другой день, завершение которого не должно было быть омрачено кровавым закатом, вдруг столкнулось с серыми, грузными облаками. Восточный ветер уже второй день тащил их с собой, наконец доставив их до Москвы. Небо потихоньку затягивалось приятной пеленой размазанных облаков, которая не предвещала дождь, однако скрывала слепящие лучи от уставших глаз москвичей: те возрадовались долгожданной облачной поре, пускай и мимолетной, но обладающей живительной силой для измученных жаром людей.       Мила никогда не верила в предзнаменования. Она, хотя и любила пасмурную погоду и грозу, вместе с тем ненавидя дождь, никогда не считала такую погоду знаком, посланным свыше, о том, что ей удастся провернуть свой очередной план. Тем не менее, небо, стремительно набирающее серую краску после столь яркого, пылающего рассвета, принесло ей некоторое облегчение. Она всегда побеждала, вне зависимости от обстоятельств, однако она верила, что этой ночью ей повезет вдвойне.       Капли воды, летящие из лейки душа, смывали прикипевшие напряжение и агрессию, столь стремительно одолевшие её разум, который она привыкла держать не холодным, а ледяным. Последний раз такую бурю эмоций у неё вызывал лишь Ворошилов.       Нетрудно рассудить, почему такие мысли одолевали Милу вновь. Напряжение, копившееся на протяжении трёх лет и на деле не оставляющее её ни на минуту, заставляло её терять терпение капля за каплей. Именно так деньги стали её отдушиной, которую она бы ни за что не променяла на что-либо иное. Один заказ за другим с каждым разом заставляли её задумываться о морали всё меньше.       Громова была убеждена, что новорожденный человек является в мир «чистым листом», без моралей и грехов. С течением жизни ребёнок, не защищенный от воздействия окружающих на его характер, перенимал привычки и поведение тех, кто был ему симпатичен. Со временем маленький человек превращался во взрослого, время от времени делая выборы в свою или чужую пользу.       Из этой довольно логичной схемы выбивался лишь один факт — Мила никогда не была похожа на родственников или сверстников. Путь становления её характера стал для неё загадкой, которой она, кстати, не интересовалась, во многом из-за своей натуры.       Три года вдали от дома, насыщенные самыми разными событиями, нагроможденные растущим стрессом и натянутыми отношениями с окружающими её людьми, показались секундой в сравнении с несколькими часами, проведенными ей до шести часов вечера. На этот раз «Чума» её подвела, закончившись парой десятков страниц последней главы в самый скучный момент. Времени всё ещё было предостаточно: бой, обещанный владельцем авиаклуба в десять часов вечера, и не думал близиться.       Тем не менее, Громова, уже чувствуя скуку физически, не совладала с собой и, запихнув книгу в синюю холщовую сумку, принялась переодеваться в удобную для боя одежду. В черных спортивных штанах, сделанных из синтетической гладкой ткани, с тремя полосками на их левой кромке ей стало бы жарко вмиг, однако других подходящих для мероприятия вещей она не нашла. Наверное, надевать «Nike» и «Adidas» вместе было преступлением, однако других кроссовок у Громовой не было вследствие экономии.       В замочной скважине стальной двери с царапинами, оставленными взломщиками, в последний раз раздались три оборота массивного ключа. Мила не планировала возвращаться туда.       Пыльные асфальтированные дорожки между многочисленными палатками больше не горели под солнечными лучами: пелена облаков стала ещё плотнее, совсем скрыв пылающее светило. До заката оставалось лишь полтора часа, однако уже сейчас было ясно: красное Солнце вряд ли будет возможно увидеть.       Впрочем, не всякое событие бывает замечено людьми. Ночью жизнь разветвлялась на две дороги: ту, что была тихой и спокойной, как гладь озерной воды, и ту, что кипела, веселилась и лила кровь по улицам, на которых днём топтались сотни тысяч ног. Так должно было произойти и сегодня. Совершенно не важно, что человеческому глазу не был виден кровавый закат — он всё равно занимался своим чередом, даже будучи скрытым занавесом облаков.       Громова достигла того самого синего брезентового навеса, под которым так кстати расположился Чайка и Спасский, его близкий друг. С ним Чайкин прошёл чуть ли не весь жизненный путь, начиная с детского сада. Никакие невзгоды не смогли обратить их друг против друга, даже уголовное наказание, которое они разделили.       — Привет, Семён, — обратилась Мила к Чайкину. — Макс, я вижу, тоже с тобой, — добавила девушка, кивнув в сторону Спасского.       — Вот и Грома, Макс, я про неё тебе рассказывал. Привет, Мила! Давно тебя не видел! — дружелюбно поздоровался Чайка, немного улыбнувшись.       — Максим Спасский, приятно познакомиться! — добавил новый знакомый Милы, протянув руку.       — Взаимно, — ответила Громова, улыбнувшись одними лишь глазами, и пожала парню руку.       Да, про Максима Громова слышала многое.       Как и Чайкин, Спасский был пловцом. Его карьера завершилась после того, как в 1985 году он получил травму сразу после достижения звания Мастера Спорта. Его мечты о большом спорте и Олимпийских Играх разрушились в один миг. После этой личной трагедии его жизнь буквально начала рушиться: отец, переживший инсульт в пятьдесят два года, стал инвалидом и больше не мог обеспечивать семью. Его мать, будучи не в силах совладать с двумя рабочими местами, начала часто болеть, из-за чего семья могла голодать неделями, живя на скопленные гроши. Спасский не мог видеть, как страдают его близкие, не мог слышать, как по ночам плакала его сестра, Тамара.       Девочка, которая была младше своего брата на семь лет, с самого детства смотрела на Максима, восхищаясь им. Многим в её характере — стойкостью, бойкостью и терпеливостью, — она была обязана именно ему. Нельзя было отрицать и их внешнее сходство. Тамара, как и брат, была кареглазой, обладала острыми чертами лица и пышными русыми волосами. Максим всегда поражался её жизнелюбию и умению видеть пути и выходы из самых неприятных, сложных ситуаций.       Тогда она не сумела совладать с нагрянувшими эмоциями, лавиной накрывшими её. Чувство безысходности, с которым она ещё никогда не сталкивалось, тянуло её на дно, с каждым днём оставляя всё меньше надежды в её добром сердце.       И Спасский понял, что лишь он мог спасти свою семью от нищеты и лишений. Он знал, к кому сможет обратиться за помощью. Конечно, Семён не мог оставить его в беде и предложил другу начать зарабатывать на Рижском рынке.       В тот момент Спасский совершенно не задумывался о легальности его занятия. Он потерял всякое сострадание к людям, помня лишь про свою семью.       Жизнь семейства постепенно налаживалась. В доме, наконец, появились деньги, в скором времени превратившиеся в стабильный доход, на который можно было жить, не отказывая себе в довольно дорогих покупках. Здоровье обоих родителей потихоньку восстанавливалось, благодаря чему у матери и отца появилось время помочь Тамаре в подготовке к вступительным экзаменам в Московский областной педагогический институт имени Н. К. Крупской.       Новость об уголовном деле, заведенном на Максима, обрушилась на семью именно тогда, когда его отец стремительно пошёл на поправку. Будучи не в силах поверить в виновность сына, его мать принялась искать адвокатов, способных спасти его и Семёна, которого она любила, как родного ребёнка. Им удалось лишь сократить сроки тюремного заключения до двух лет для Чайки и до полутора лет для Спасского.       Как ни крути, жизнь должна была продолжаться даже тогда, когда один из членов семьи отбывал уголовное наказание. Тамаре удалось поступить в университет, а её мать продолжала работать, постепенно повышая должность. Эти мучительные полтора года семье всё же удалось пережить.       Максим гордился ими. Гордился своими родителями, которые не опустили руки. Гордился сестрой, которая достигла блестящих результатов за последний год обучения в школе, закончив её с красным аттестатом. Гордился другом, который не сломался за время, проведенное за решёткой.       Всё это Мила вкратце слышала от одного из членов банды беркута, Мельникова. Тот, как выяснялось, проявлял интерес к Тамаре, из-за чего у него возник затяжной конфликт с Максом, который не подпускал преступника к сестре. Спасская же, в свою очередь, очень боялась Мельникова, осознавая, что тому ничего не стоило надавить на всю их семью. Однако он этого не делал по одной простой причине — он боялся человека, который однажды вступился за девушку. Мельников прекрасно понимал, почему за ним закрепился такой авторитет, каким не обладал ни один из беркутовских. Вдобавок ко всему, Спасский быстро прознал о его неудавшейся попытке познакомиться с сестрой, что привело к их диалогу, в ходе которого Мельникову стало понятно: ему несдобровать, если Максим увидит его рядом с любимой сестрой.       Голос Чайкина вырвал Милу из рассуждений.       — В ногах правды нет, садись, — предложил Семён девушке. — Кстати, ты что-нибудь слышала про сегодняшний бой? Говорят, такая канитель будет — бойцы, мол, крутые.       Ещё бы Мила не знала, что в этот раз на ринг выйдут лучшие из лучших.       — Говорят, два амбала сцепятся. Один из них — Горбач, — ответила Громова, сев напротив друзей и положив сумку слева от себя.       — Ебаный в рот, так он же второго в клочки порвёт! — воскликнул пораженный Спасский. За те три года, которые он провёл за рэкетом на Рижском, ему удалось увидеть Горбачёва на ринге всего один раз. Тогда его противника отвозили на карете скорой помощи с сотрясением мозга — сильный боец не рассчитал удар.       — Ну, порвёт или нет, это мы ещё посмотрим, — возразила Мила, закурив. — Про второго ничего не знаю, вроде тоже нормальный боец. Вот только лицо обычно в кашу не размазывает, — добавила Громова и немного осеклась на последнем слове, вспомнив сломанный нос Жени Смоленцева.       — Горбач тогда знатно навалял Андрюхе. Тот едва выжил, инвалидность заработал, — задумчиво произнёс Чайкин, устремив взгляд в сторону ларьков, а затем переведя на сумку Милы.       — Куда с такой грудой вещей идешь? — задал вопрос Максим, опередив друга, уже подметившего багаж Милы.       — Как раз по этому поводу и решила навестить. Могу закинуть сумку до завтрашнего утра?       Чайкин сперва недоуменно переглянулся со Спасским, одним взглядом будто спрашивая у друга, что Мила могла иметь в виду. Тем не менее, он посчитал, что неопределенный статус Громовой не позволял задавать ей лишние вопросы.       — Да в принципе не вопрос, там что-то серьезное? — ответил Чайкин, сдерживая своё любопытство.       — Не беспокойся, огнестрелов нет, как и доз. Только шмотки и книжки, — заверила его Громова, не став упоминать о серьёзной денежной сумме, запрятанной среди тряпья и переплётов.       — Ладно, закину к себе в машину, там точно всё будет в сохранности. Кстати, ты идешь в итоге на бой?       — Иду. Делать всё равно нечего, — расслабленно ответила Мила, порадовавшись отсутствию вопросов к её неожиданной просьбе.       — Я Томку с собой возьму. Заодно с Мельниковым разберусь, чтобы не лез больше, — подал голос Спасский, закуривая вторую сигарету из блока «Marlboro».       — С ним уже не в первый раз насчёт девчонок разборки ведут. Руки он больно много распускает. Он тварь, каких мало бывает, — с презрением ответила Громова, затушив сигарету об асфальтированную поверхность.       — Я его в порошок перетру, если рядом с ней увижу. Убью на месте, мне не впервой сидеть, — процедил Макс. Глаза, вмиг налившиеся кровью, выдавали его стремительно возросшую агрессию, сжавшую его сердце при упоминании Мельникова.       Мила предпочла оставить в тайне тот факт, что младшую сестру Спасского она знала ещё с прошлой весны.       Они познакомились как раз в тот день, когда Мельников впервые «проявил симпатию» к Тамаре, начав свое знакомство с ней с пары мерзких комплиментов её фигуре и предложения прокатиться с ним. Спасская, привыкшая давать отпор, оставалась спокойной, так как была на территории работы своего старшего брата. Тем не менее, холодное и предельно ясное «нет» девушки не остановило Мельникова.       Как раз в тот момент Громова, которая держала путь в винно-водочный магазин, обратила внимание на наглеца и немного растерянную девушку. Хрупкая девушка с ясным и грозным взглядом вряд ли смогла бы пригрозить авторитетным братом прожженному парню, который, вдобавок ко всему, оказался крайне любвеобильным.       — Ну и чё ты тут забыл? Слова тебе не понятны? — злобно кинула вмиг остолбеневшему рэкетиру Громова. Тот сперва не нашёл в себе сил ответить неожиданно вступившейся за Тамару девушке. — Чё, говорить разучился?       — Пиздуй отсюда, не твоего ума дело, сучонка! — с ненавистью крикнул Мельников, совершенно ошарашенный таким неудачным для него раскладом.       — Я бы рекомендовала сделать это тебе. На счёт три я пущу тебе пулю в лоб.       Тот вмиг отошел от Тамары, чтобы рассмотреть выскочившую из ниоткуда помеху. У него не возникло ни капли сомнений, что её отчаянная смелость убавится, как только он приблизится к ней хоть на метр. Этого не произошло.       — Ты чё, охуела, мразота? Ты знаешь, что ты на беркутовского только что быканула?! — прорычал Мельников, брызгая слюной.       — Как забавно, Беркут как раз мой клиент. Один, — холодно ответила Громова, совершенно не опасаясь за свою жизнь: «ТТ-шник», который она собиралась вернуть главе группировки, всё же добавлял уверенности.       — А ну вон пошла отсюда! Вон, я сказал! — завопил Мельников, приближаясь к Громовой шаг за шагом. Та осталась неподвижной.       — Два, — сухо ответила на его комментарий Громова, выхватив пистолет из кармана джинс и направив его на лицо изрядно надоевшего парня.       В ту же секунду он замешкался и остановился. Его разъяренный взгляд резко превратился в испуганный. Разумеется, к такому раскладу событий он был совершенно не готов.       — Мельников, я всегда держу своё слово. Будь моя воля, я бы давным давно вышвырнула тебя отсюда. Понять только не могу, чего Беркут так мешкается. Ты очень посредственный работник и никчёмный человечишко. Быстро убрал свою задницу отсюда.       Парень дернулся в сторону, на этот раз действительно опасаясь за свою жизнь. Никто на Рижском не носил с собой оружие просто так, и он осознавал, что неожиданно оборвавшая его планы девушка — не исключение.       — Три.       Звук выстрела разнесся страшным грохотом по безлюдной части Рижского. Мельников, заорав от страха громче Спасской, понесся как можно дальше от места происшествия, скрылся за гаражом, впредь не попадаясь на глаза раздражённой Громовой. Патрон, отскочивший от бетонного столба, поддерживающего линии электропередачи, с лязгом покатился по асфальту.       Спасская, напуганная выстрелом, вышла из оцепенения лишь тогда, когда и фигура Милы пропала из виду.       Они встретились вновь спустя месяц после неудавшейся попытки Мельникова пообщаться с Тамарой. В тот день Громова была в гораздо более лучшем расположении духа и не несла в кармане пистолет, в её руках становившийся смертоносным. Она прекрасно обращалась со многими видами огнестрельного оружия в силу своей работы, и отрицать это стало невозможным ещё в 1988 году, когда она впервые им воспользовалась.       Грубая девушка с жёстким характером оказалась крайне приятной в общении, как отметила Тамара. В свою очередь, Спасская вызывала уважение у Громовой, привыкшей видеть слабых и глуповатых женщин вокруг себя. Разумеется, назвать их подругами было нельзя: их деятельности имели крайне мало общего между собой. К тому же, Тамара посвящала практически все время учёбе в престижном университете, поступить в который она мечтала ещё с пятого класса.       Тем не менее, Мила обрадовалась новости о том, что Спасская придет на бой с её участием.       Коротать время за разговорами с достойными людьми оказалось крайне приятным занятием, на удивление нелюдимой Громовой. В тот день она наслаждалась буквально всем, начиная погодой и заканчивая прекрасным вкусом качественного табака. Дым, летящий ввысь, ближе к облакам, терялся в воздухе, растворяясь в воздухе и оставляя за собой лишь тонкий запах, чуть покалывающий нос. Луна, наконец проявившаяся на небе среди белой пелены, появилась ненадолго, оказавшись вновь затянутой дымкой. Одинокая звезда, горящая немного левее спутника Земли, погасла вслед за ним.       К половине десятого вечера в авиаклуб потянулись толпы людей. В своих кожаных куртках и пиджаках банды и их главари смахивали на стаи коршунов, слетевшиеся на мертвечину. В их кругах бои без правил были любимым развлечением каждого, кто хоть раз появлялся на Рижском или Рогожском рынках не в качестве торговца.       Чайкин и Спасские остановились немного правее входа, чтобы перекурить. Как оказалось, Тамара часто не отказывала себе в сигаретах, предлагаемых однокурсниками. Лена Евграфова, её хорошая подруга, отговаривала ту от очередной сигареты «баловства ради», по себе зная, насколько быстро вырабатывается никотиновая зависимость. Разумеется, Максим тоже не был рад видеть курящую сестру, однако никогда не противился, понимая, что та осознает последствия.       Свет фар «Линкольна» разорвал ночную тьму. Колёса, завершив последний оборот, зашуршали по разбитой асфальтированной дороге. Рычание мотора заглохло, эхом растворяясь в гуле толпы, находящейся немного поодаль. Все четыре двери шикарного автомобиля открылись одна за другой.       Как и год назад, Саша был поражён размерами ангара. Металлические листы и стекло устремлялись ввысь, образуя ледяную глыбу посреди океана травы, расстилавшейся в пределах видимости и дальше, ближе к небольшому перелеску. Встав перед автомобилем и устремив взгляд вверх, он вдруг вспомнил, как год назад был в этом же месте с теми же людьми и то, чем в конечном счёте всё завершилось.       Филатов, Холмогоров и Пчёлкин веселой гурьбой вывалились из машины, радостно хохоча над очередной не очень удачной штукой Космоса, казавшейся им смешной по неизвестной причине.       — Чайкин! Макс! — завопил Белов, наконец обратив внимание на троих людей, стоящих перед ним, и направился в их сторону.       — Белый! Живой! — орал Чайкин не тише Саши.       Встречи старых знакомых всегда отличаются особыми эмоциями. Люди, которых судьбе не удалось свести, рано или поздно осознавали, что скучали друг по другу. Радость этой встречи наполняет сердце доверху, ускоряет пульс и рвёт грудную клетку в клочья, напрочь сбивая дыхание.       То же самое чувствовали все семеро, что окружили «Линкольн». Каждый, закурив по сигарете, готовился слушать рассказы Белова о жизни на Урале до тех пор, пока не начнется бой. Саше действительно было что рассказать. В свою очередь шестерка ждала, когда им удастся познакомить Белова с девушкой, перевернувшей их представление о Рижском рынке вверх дном.       — Где ваша Громова? Я уж сам в нетерпении, что там за персонаж, — спросил Белов, делая последнюю затяжку.       — Мы с ней буквально пару часов назад базарили, она ко мне в машину вещи закинула. Всё же любопытство взяло надо мной верх, заглянул в неё, — ответил Чайкин, переводя взгляд с одного парня на другого.       — Огнестрел нашли, надеюсь? — усмехнулся Пчёлкин, немного поморщившись от вкуса табака.       — Да куда там. Ничего интересного, — бросил Чайкин, махнув рукой.       Забавным стал тот факт, что единственным человеком, который видел в руках Милы оружие, была Спасская. Она совершенно не вслушивалась в разговор, и на то была причина.       Филатов, стоящий немного дальше своих друзей, с украдкой смотрел на Тамару. Было в ней что-то по-особенному очаровательное: то ли это вьющиеся непослушные волосы, кудряшками спускавшиеся у лба, то ли её горящие карие глаза, ближе к вечеру ставшие совсем черными. На миг ему показалось, что его глазам предстало какое-то наваждение: её улыбка, появившаяся на блестящих тонких губах, казалась волшебной. Вероятно, она одним взглядом могла исцелить смертельно больного человека. Филатов не мог поверить, что эта невероятно красивая девушка стояла напротив него и открыто смотрела, совершенно не скрывая своего интереса.       Но это была правда. Она действительно улыбалась ему, глядя прямо в глаза.       Тамара пристально изучала Филатова. Шрам на переносице подсказал ей, что он был замешан в криминальных делах не первый год. Тем не менее, это её нисколько не отталкивало. Она, нисколько не стесняясь, смотрела на него, восхищаясь его спокойствием и наслаждаясь легкой улыбкой, едва тронувшей его пересохшие от волнения губы.       Наверное, именно такой момент люди имели в виду, когда использовали выражение «проскочила искра».       Из мыслей о красивом знакомом её брата её вырвал свист, который донесся из ангара.       Звук нарастал с каждой секундой, вскоре превратившись в звонкий гул. Это и послужило сигналом для семерых зрителей, которые готовились затесаться среди трёх сотен зрителей: бой должен был вот-вот начаться.       Громова, едва пробираясь сквозь толпу плотно стоящих друг к другу людей перешла к более жесткой тактике, попросту распихивая людей на пути. Её взгляд метался из стороны в сторону, выискивая хоть одного знакомого. Она заметила и Беркута, стоящего по правую сторону ринга. Он, совершенно не подозревая, кем будет второй боец, уже сделал серьёзную ставку в пользу Горбача.       Стянув с себя черную олимпийку, в которой она уже начала обливаться потом, и сняв кожаные кроссовки, Мила приготовилась к выходу на ринг. Отступать было некуда. Громова слишком долго ждала этого дня.       Её цепкий взгляд разглядел несколько знакомых лиц. Это были все четверо из «бригады» и её собеседники, в которыми она успела пообщаться до матча.       Пчёлкин помахал ей, следом подзывая девушку в их сторону. Мила лишь озорно улыбнулась и подмигнула парню. Тот, кажется, ещё не понял, по какой причине Громова решила снять кроссовки и бросить их под ногами озверевшей от ожидания толпы.       Послышался звучный, басистый голос владельца авиаклуба.       — Встречайте наших бойцов! Федор Горбачёв, наш единоличный победитель против… — замялся мужчина, усмехнувшись, — против Громы!       Все семеро, как по команде, вытаращили глаза. В это не верилось. Нет, это был бред сумасшедшего. Это не могло быть правдой.       Тем временем Громова и Горбач поднимались на ринг. Беркут, распахнувший глаза не меньше, чем Космос или Белов, не мог поверить в происходящее. Его страшный сон, который он видел пару недель назад, начал воплощаться с точностью до малейших деталей.       Мила с насмешкой посмотрела на недоумевающего Горбача, раздраженного столь неожиданной соперницей. Он и не представлял, какая сила крылась в девушке, скалившейся на него.       Послышался свисток.