Лишаться и находить

      Толпа, кольцом сжавшая исцарапанный черный мат, начала реветь по-звериному, призывая двоих на ринге начать бой. Давка то утихала, то возрастала с новой силой, да такой, что организатору боя то и дело приходилось воспользоваться свистком не по назначению. Режущий слух звук успокаивал толпу лишь на короткие мгновения: все собравшиеся в ангаре с нетерпением ждали начала ожесточенной драки.       За стенами ангара царила кромешная тьма, такая, что дальность видимости не превышала и ста метров. В этой мгле перелесок скрылся из виду, оставив лишь небольшое напоминание о себе в виде смазанных очертаний вековых деревьев, рассмотреть которые можно было лишь благодаря тусклому свету, бьющему наружу из авиаклуба. Среди мертвой ночи, проникшей в самые потаенные уголки Москвы, непоколебимо стоял тот злосчастный ангар, в котором в ту минуту кипела жизнь. Вместо крика полночных птиц по округе разносился грохот, расползающийся по всей близлежащей земле.       Массивное строение из стекла и металла буквально сотрясалось от гула толпы, криков и топота десятков ног. Место, которое показалось бы обычному человеку страшным заброшенным зданием, представлявшим угрозу жизни любого, кто окажется здесь случайно, ночью изменялось до неузнаваемости. Удивительным был и тот факт, что криминалы старательно готовились к каждому матчу, приглашая квалифицированного врача на каждую схватку, обустраивая комфортные для девушек места подальше от толпы с не менее хорошим обзором и размечая парковочную зону для автомобилей на случай дождливой погоды.       Единение всех тех, кто находился в ангаре, было бы поразительным для обывателя. Криминальные авторитеты, их пособники, люди, работающие в одиночку и те, кто только начинал свой путь в рэкете, стояли плечом к плечу, с азартом глядя на предстоящий бой, активно обсуждая прогнозы на исход. После массовой драки, которая закончилась убийством Мухи, в прошлом году администрацией авиаклуба было принято решение выдворять всех тех, кто вел себя слишком агрессивно по отношению к окружающим. Разумеется, пропускать захватывающее зрелище никто не хотел.       Ни один из бойцов не решался нанести первый удар, тем самым начав матч. Медленно перешагивая с места на место, Горбачёв в недоумении смотрел на Милу. В её глазах сияли крошечные огоньки, едва заметные человеческому взору, однако Горбач видел их и нутром чувствовал: что-то в ней было не так. Встречая на ринге любого соперника, боксер чувствовал лишь агрессию и уверенность в себе. На этот раз спокойствие Громовой зарождало в нем ещё неизвестное его разуму ощущение.       Безжалостное, каменное сердце бывшего спортсмена вдруг сжалось. Лишь к концу боя Горбачев поймёт, что с самого начала, с первой встречи взглядами с Милой находился в агонии.       Хитрый прищур и хищный взгляд Громовой говорили за неё: соперник не выйдет с ринга победителем. Шаг за шагом она приближалась к нему, твёрдо ступая по холодному, липкому и противно скользкому мату. Принцип действий в таком бое ничем не отличался от привычного ей порядка работы с жертвами. Во втором случае она, правда, разбиралась с противниками без зрителей и их сотен внимательных глаз, с интересом преследующих её.       Впрочем, в тот момент её совершенно не волновала толпа, скопившаяся вокруг неё и Горбачёва. Интерес к реакции публики у Милы возникнет лишь после того, как она нанесёт решающий удар и отправит боксёра в нокаут.       — Ну и чего пляшешь? Боишься? — подстегнула девушка Горбачева, обозначив своё желание наконец начать бой.       Горбачёв буквально вскипел от нарочно брошенной Громовой ядовитой фразы. Боксер попробовал нанести первый боковой удар, предполагая, что Мила не успеет среагировать и поставить блок. Громова, в свою очередь, увернулась так, будто в неё летел не мощный кулак, а перышко. Послышался смешок. На неудачную атаку девушка ответила апперкотом, направленным в живот, и попала точно в цель: под мощным ударом соперник едва пошатнулся благодаря преимуществу в весе, однако болезненный прием всё же застал его врасплох. Мила увеличила дистанцию. Толпа, поддерживающая Громову, взвыла.       По четырём сторонам мата собрались люди разных статусов и национальностей. Слева от ринга свое место заняла чеченская группировка во главе с коренастым темноволосым мужчиной. В его глазах не было ни капли серьёзного интереса: по его мнению, бой был испорчен слабым соперником Горбачёва. Тем не менее, поддерживать соперника Громовой он не собирался, ожидая первых сильных ударов от известного на Рижском бойца.       Стоит сказать, что членам его группировки Горбач не понравился ещё с самого первого боя, который им удалось увидеть, с его участием. На их взгляд, боксер был слишком горделивым для своих физических способностей. Из десятерых присутствующих как минимум двое — Ясин и Давлет — поставили ставку на противника Горбачева еще до начала боя.       В то время боксер и наемница уже перешли к ожесточенной борьбе. Горбачёв, практически не прерываясь, сыпал многочисленными ударами с разных дистанций. Громова, которая уже нашла подход к нему, выявив его тактику и слабые места, рассчитывала силы и предпочитала уворачиваться от ударов, время от времени блокируя их. Горбач бил с остервенением: смотрящим не верилось, что Мила до сих пор была цела и невредима. За две минуты от начала боя девушка не убереглась лишь от левого бокового хука, который давался Горбачёву без каких-либо усилий. Тем не менее, боксер, рассчитывающий вывести самонадеянную соперницу из строя за первые двадцать секунд, оказался не готов к тому, что Громова покажет идеальную технику и достаточную физическую силу.       Справа от мата, ближе к старому турбовинтовому самолёту, стояли мужчины разных возрастов, от юношей до тех, чьи волосы уже тронула седина, из двух армянских семей. Между Бакуром и Газаром — двумя торговцами, держащими крупные точки на рынке, — разгорелся ожесточенный спор о развитии событий на ринге. Бакур нисколько не сомневался в победе Горбачёва в очередном матче, ничем не отличавшемся от предыдущих. Его оппонент, напротив, заявлял, что появление такого необычного соперника бойца на ринге не могло быть случайным. Конечно, у Газара, как и у любого другого поддерживающего девушку, ещё не было уверенности в её силах, однако её спокойствие и поставленный удар, который она уже успела продемонстрировать, подавали надежды на победу.       Взгляд Милы проскользнул по компании из семерых человек, собравшихся посередине одной из сторон ринга. Здесь были все те, с кем она познакомилась за прошедшую неделю. Лишь с одним из них она не общалась лично, однако уже догадалась, кто это был.       Все до единого смотрели на разворачивающиеся события, распахнув глаза от недоумения и удивления, словно обухом ударивших их. Пчёлкин и Холмогоров, не знакомые с боксом, совершенно не понимали, по какой причине Громова могла так рисковать здоровьем. Их мнение разделяли Чайкин и Спасские.       Белов, как и вся толпа, окружавшая их, заворожённо смотрел за боем. Вся собравшаяся компания ожидала увидеть Громову в ту ночь, однако точно не в качестве бойца. Даже Тамара знала, насколько серьёзным был соперник Милы, и очень переживала, что девушка переоценила свои силы, вступив в бой с Горбачевым: Спасская вдруг обнаружила, что её волнует судьба не очень контактной, но действительно достойной девушки. Её сердце то и дело сжималось, когда она слышала удары, приходящиеся в разные части тела обоих на ринге.       Грозный вид бывшего боксера ясно давал понять: у Милы точно не было шанса победить, зато вероятность того, что Горбачев серьёзно покалечит её, была колоссальна. Лишь Филатов с первых секунд понял, что такое предложение было ошибочным.       Как профессионал, он видел, что все движения Громовой полностью соответствовали отточенной до идеала технике бокса. Все блоки на удары, которыми Горбачев буквально распылялся, становились эффективной защитой каждой болевой точки человеческого тела. Те несколько ударов, в числе которых были и опасный в исполнении свинг и кросс, ставший хорошей контратакой против многочисленных джебов Горбача. Удары, используемые соперником Громовой, не несли серьезной опасности для бойца, однако сокрушительная сила, с которой он их применял, обычно приводила к серьёзным увечьям.       С каждой секундой темп перемещений бойцов по рингу всё нарастал, однако ни от Горбачёва, ни от Милы не последовало ни одной действительно опасной атаки. Тем не менее, боксер чувствовал, как ускорялось его сердцебиение и тяжелело дыхание. Его вдруг прошиб пот, выступивший крошечными капельками на лбу и спине: он вновь поймал пристальный взгляд Громовой, заползающий под кожу и выворачивающий тело наизнанку. Пульс усилился, заставив яремные вены на шее расшириться. Горбачёв вдруг осознал, что происходит на самом деле: его охватила беспричинная паника.       Собравшиеся люди требовали зрелища, неодобрительно гудя и грохоча ногами. Рёв толпы вновь усилился, сотрясая стены ангара.       Мила вдруг с чудовищной силой обрушила на соперника свинг, рассчитывая, что тот не успеет среагировать и поставить блок, и оказалась права. Горбачёв отлетел от Громовой на пару метров, тем самым вызвав шквал разочарованных вздохов и ругани и совершенно диких криков людей, поддерживающих девушку.       Пожалуй, громче всех остальных в толпе орали Холмогоров и Филатов: пораженные её физической силой друзья наконец засомневались в своих не очень оптимистичных прогнозах. По тому, как двигалась Громова, было ясно, что девушка лишь начала атаковать, наконец приноровившись к сопернику и определив его слабости. Горбачёву, по-видимому, не хватало концентрации для защиты от молниеносных и мощных атак, совершенно непредсказуемых даже для опытного бойца.       Громова и не думала останавливаться.       Горбачёва, который едва успел подняться, встретили один хук за другим, сперва с правой, а затем с левой руки. На этот раз боксер не остался в долгу и, отослав подальше к чертям всё то, чему его учили тренеры в течение семнадцати лет, воспользовался приёмами, которым его научила улица. Громова не смогла уберечься от точного удара в солнечное сплетение и, сгруппировавшись, кувырком покатилась в угол мата. Масса тела боксера, превышавшая её массу как минимум в два раза, дала ему серьезное преимущество.       Ликованию группы поддержки Горбачева не было предела. Каждый из них был уверен в том, что боксёр только что лишил Громову пары зубов.       Тем не менее, за весь бой Мила отделалась лишь рассеченной бровью. Девушка, подскочив на ноги в ту же секунду, заняла боевую позицию, давая себе считанные мгновения на раздумья о дальнейших действиях, и вновь ринулась в бой. Сохраняя дистанцию, Громова переместилась ближе к центру, готовясь нанести новую серию ударов. Больше не было никакого смысла оттягивать наступление.       Горбачёв, попытавшись воспользоваться джебом, вновь промахнулся: Громова, немного присев, решила начать атаку с апперкота. Выдержав дистанцию, Мила, всё же допустив пару ударов со стороны боксера, выполнила боковой в верхнюю часть грудной клетки. Подреберье Горбача, прикрывшего лицо, больше не было защищено. Растяжка Милы оказалась достаточной для того, чтобы с остервенением ударить соперника коленом ближе к поджелудочной железе. Тот, согнувшись пополам, открыл шею, и Громова, перенеся весь свой вес на переднюю ногу, воспользовалась замешательством Горбачёва и выполнила прямой удар в район челюсти. Не медля и секунды, Мила пробила хук с левой руки в шею и хук с правой в солнечное сплетение. Горбачёв, с грохотом опрокинувшись, покатился по мату.       Толпа взорвалась криками, сливавшимися в оглушающий рёв, ожидая ответных действий боксёра, однако они не последовали. Тупая боль, пронзившая подреберье и растянувшаяся до предплечья, учащала и без того тяжёлое дыхание мужчины. Резь в глазах настигла его молниеносно. Горбачёв хотел было встать, однако силы, так скоро покинувшие его, позволили ему лишь посмотреть в лицо Громовой.       Ни капли сострадания и жалости. На её лице не дрогнула и венка: Мила сохраняла поразительное спокойствие, не проявляя никаких эмоций. В её едва заметной улыбке, появившейся на тонких бледных губах, было что-то отталкивающее. Пугающее.       Чудовищное.       Мила и сама не знала, когда успела забыть об эмоциях. Бой в тот же миг потерял какое-либо значение: она победила того, кого весь Рижский рынок называл неуязвимым. Она никогда не испытывала слабости к вниманию и мнению окружающих, всю жизнь доказывая свою правоту лишь самой себе. Ошеломляющая физическая сила, сочетавшаяся со стальными нервами и холодным разумом, в тот вечер сделали её победителем лишь в первый раз: впереди её ждала куда более серьезная схватка.       Её сердце, ледяное, не оставляющее никаких надежд, в ту ночь обратилось в камень.       Мила направилась к Горбачеву, протянув мускулистую руку. На её лице не было и капли пота: Громова не устала и не запыхалась. Лишь кровь, сочившаяся из рассечённой брови, напоминала о разочаровавшем её бое. Эта победа далась ей слишком просто.       — Запомни одну мудрость на всю жизнь: никогда недооценивай своего противника, — послышался голос Милы, присевшей перед Горбачёвым, где-то над его ухом.       Паника, по мере боя росшая в боксёре, достигла своего пика. Горбач глядел на девушку испуганными глазами. Зрачки, вмиг сжавшиеся до двух крошечных точек, дали Миле понять, что Горбачёв отделался ушибами, на свое счастье миновав сотрясение мозга.       Громова потянула грузного мужчину на себя, заставив того через силу подняться на ноги. Хладнокровный врач, лысый мужчина средних лет, подошёл к обоим бойцам. Без слов он подал Миле пакет со льдом и обратился к Горбачёву.       — Хорошо видишь меня?       Горбачев лишь едва кивнул. Врач, немного наклонившись, ударил боксера ниже коленной чашечки, и тот вздрогнул.       — Рефлексы в норме, сотрясения нет, — заключил мужчина, начав осмотр левой руки Горбачева. — Связки в норме, разрывов нет, вероятно есть растяжение связки плечевого сустава. Пойдем, наложу повязку.       Громова, всё это время стоящая немного поодаль, смотрела немигающим взглядом за осмотром, будто бы не замечая криков людей. Толпа, разразившаяся страшным ором, не мешала девушке полностью погрузиться в свои мысли. Это сделал лишь владелец клуба, который, обойдя удаляющихся врача и боксера, направился к Миле.       — Что же, поздравляю. Результат отличный и, прямо говоря, неожиданный. За два года здесь Горбачев ещё ни разу не проигрывал, — начал разговор управляющий, пожав крепкую руку Громовой. Та подняла на него свой надменный взгляд и едва улыбнулась. Исход боя был ожидаемым для неё.       — Спасибо. Когда я получу деньги? — без интереса ответила Мила, думая лишь о той внушительной сумме, которую она получит за бой.       — Виталя через пятнадцать минут подвезет. Он, кстати, на тебя ставил.       — А ты? — спросила Мила, едва вскинув бровь. Владелец лишь усмехнулся. Громова, покачав головой, немного сдавленно засмеялась. Вновь слишком ожидаемо.       Толпа рукоплескала, скандируя лишь одно слово по слогам: «размотала». Среди сотен ног Громова, спустившаяся с мата, едва смогла выцепить взглядом свои затоптанные кроссовки. Белая кожа, уже изрядно потрескавшаяся за три года непрерывной носки, была запачкана пылью с обуви пришедших на бой. Эту пару можно было смело выбрасывать: увлеченные дракой люди затоптали их до плачевного состояния.       Громова, захватив с собой обувь, направилась вглубь ангара как можно дальше от скопления смотрящих. Те же, в свою очередь, провожали её пораженными и восхищенными взглядами, крича ей вслед что-то одобрительное. Мила их не слышала.       Её боковое зрение выцедило знакомый силуэт, скрытый спинами нескольких мужчин. Хватило и секунды, чтобы понять, что слева от неё стоял не кто иной, как Беркут. Презрительный взгляд главы Рижского, сверлящий Громову с самого начала боя, был встречен взором холодных, практически безжизненных зеленоватых глаз. Зрачки, расширившиеся в темноте, закрывали чуть ли не всю радужную оболочку.       Мила злобно усмехнулась, изводя и без того нервного Беркута. Плотно сжатые челюсти и вздутые желваки на них выдавали его бушующий гнев. Пожалуй, пересекаться с ним в ту минуту было равнозначно скоропостижной, болезненной смерти.       Громова же всегда шла на открытый огонь, залезая глубоко в пламя и не боясь обжечься. Бесстрашие, граничащее с безумием, двигало ею на дорогах жизни, и она добровольно следовала ему, не видя ни единой причины, по которой ей не стоило этого делать. Стоит сказать, что Мила побеждала: могло ли что-нибудь тронуть её холодное сердце, заставив её поменять свои решения? Мог ли огонь навредить камню?       Ответ, разумеется, был очевиден.       Беркут остался где-то позади, проводив её спину немигающим, полным ненависти взглядом. Впереди были только вода, которую требовал нагруженный организм, водка, которой хотелось вовсе не меньше, и разговор с должником. Последнее её волновало куда меньше питья.       Её провожали сотни глаз. Среди наблюдающих были и все её новые знакомые. Пчёлкин, в оцепенении молчавший ещё с атаки, обеспечившей Громовой победу, так и не проронил и единого слова. Холмогоров и Филатов, напротив, не могли остановить свое восхищение, лившееся из их уст в нецензурную брань и бессвязные предложения. Чайкин, Спасские и Белов, активно обсуждая самый странный бой, который им довелось увидеть за их жизнь, казалось, вовсе отделились от собравшейся компании.       — Вот тебе и Громова ваша. Вот тебе и на-а-а… — протянул Саша, вскинув брови и качая головой. — Чё ж вы не сказали, что она у вас бойкая такая?       — Сань, да мы сами её пару недель заприметили. Новенькая тут, — ответил Спасский, усмехнувшись.       — Мы тут сколько с Максом обитаем, а её вот совсем недавно увидели. Не пойми где работает, не пойми откуда взялась. В общем, загадочный персонаж, — добавил Чайкин, обернувшись на Холмогорова, Пчёлкина и Филатова, оставшихся позади. Те подняли глаза, полные удивления, и посмотрели на него в ответ.       С ринга послышался голос управляющего авиаклуба, объявляющий завершение боя и победу Громовой над Горбачёвым. Сумма вознаграждения не была оглашена, однако была названа внушительной. Толпа, раздосадованная такой скорой развязкой боя, частично направилась к выходам. Один шли, нахваливая технику и скорость Милы, другие, напротив, вступали с ними в спор и утверждали, что произошедшее было лишь случайностью, связанной с невезением Горбачева. Многие же, потупив взгляд в асфальтированную поверхность, вовсе не вступали в диалог с какой-либо стороной.       Компания знакомых Громовой и несколько группировок решили повременить с уходом, ожидая выхода девушки. Вместе с ними не торопилась и банда Беркута, собравшаяся для разговора с Милой. Глава группировки был сам не свой: предельно спокойный в любой ситуации мужчина за последнюю неделю изменился до неузнаваемости, превратившись в нервного и истеричного. Срываясь на своих пособников и клиентов, Беркут на неделю лишил себя хорошего заработка. Команда, которая собиралась в течение десятка с лишним лет, разваливалась на его глазах. В этом он видел лишь одного виновного.       Громова притаилась около одного из трёх турбовинтовых самолётов. Осушив пол-литровую бутылку воды, она уже откупорила водку и закурила, как ни в чем не бывало. Такой процесс стал для неё за три года работы привычным. Как под копирку, она идеально выполняла заказы и расслаблялась, снижая до минимума последствия стресса. Разумеется, о вреде для здоровья она совершенно не задумывалась: разве это могло её интересовать, если каждый день мог стать для неё последним?       Раздались шаги нескольких людей. То были Спасские, Чайкин и наконец воссоединившаяся четвёрка.       Тамара скромно стояла между братом и Филатовым, с которым она успела завязать разговор ещё до боя, и улыбалась девушке. Её восхищение Громовой в тот момент было несоизмеримо с тем, какие чувства она вызвала своей победой у остальных. Спасская и поверить не могла, что люди, обладающие такой силой, при том скрытой за довольно безобидной внешностью, существуют. Тем не менее, происходящее на её глазах было той реальностью, в которую погрузилась страна: каждый выживал как мог, и от каждого можно было ожидать любого непредсказуемого действия. Громова была такой.       Белов и Пчёлкин, стоящие друг рядом с другом, то и дело переглядывались, всматриваясь в фигуру Милы. Видеть её с сигаретой и водкой для Саши было странным: Громова не выглядела, как их ровесница, и Белов всем нутром чувствовал, что та что-то скрывает, но не мог понять, почему его посетили такие мысли. Пчёлкин, напротив, увидел её с бутылкой наперевес раньше всех остальных и нисколько не сомневался, что Мила не откажет себе в паре сотен граммов крепкого алкоголя.       Спасскому и Чайкину так и не удалось сохранить спокойствие при виде человека, победившего самого сильного бойца с Рижского рынка. Буря эмоций, настигнувшая их во время матча, не покидала их сердца, вытесняя собой любые другие переживания. Головы, пылающие от удивления неожиданной развязкой боя, не могли сложить простейший пазл: Миле, физически сильной девушке, просто удалось победить профессионального боксера. В этом же не было ничего необычного?       Мила подняла потяжелевший взгляд и хотела поздороваться, однако её опередили многочисленные возгласы.       — Блять, Мила, это было потрясающе! Ты его просто уделала! — заорал Холмогоров, совершенно не сдерживая себя в выражениях. — У нас тут Санёк только приехал, а уже жизнь закипела.       Мила, немного вытянув шею и сощурившись, вгляделась в компанию и получше рассмотрела лицо Белова.       Впервые в своей жизни она увидела его на листовке с забавной фотографией, собранной благодаря фотороботу: мужчина был совершенно не похож на себя. Белов, вероятно, сильно поменялся за неполный год жизни в Кунгуре. Мила, сразу обратившая внимание на синяки под глазами, растянувшиеся чуть ли не до щек, очерченные скулы немного игривый, но усталый взгляд, вмиг сообразила, что тот не терял время даром на Урале. Белову, как и любому человеку, столкнувшемуся с уголовным преследованием, было суждено связаться с криминальным миром. Об этом Мила знала из личного опыта.       — Саша Белый, — представился её новый знакомый, протянув руку и улыбнувшись.       Мила, в свою очередь, поставила бутылку чуть поодаль, встала и, сделав пару твердых шагов, подошла к Белову.       — Громова. Будем знакомы, — ответила она, отчеканив фамилию, и пожала руку.       — Вот это хватка у тебя, — усмехнулся Саша. Громова ответила едва приветливым взглядом.       Тамара несколько переживала в присутствии серьезной девушки, однако очень хотела начать разговор и выразить свое восхищение. Собравшись с мыслями, она довольно тихо заговорила.       — Круто это.       Громова перевела на неё уже немного помутневший взгляд: водку она пила ровно так же, как пила воду.       — М? — вопросительно посмотрела Мила на Спасскую, подняв бровь и, наконец, улыбнувшись. Тамара ей действительно нравилась.       — Круто ты с ним. Прямо… — Спасская замялась, — прямо раздавила.       Мила, коротко рассмеявшись, не нашла, что ответить. Разумеется, урон, который она нанесла Горбачёву, был неоспорим. Более того, до Милы боксер так и оставался целым и невредимым после каждого боя. Лишь бровь, по которой была растерта красноватая кровь, напоминала о том, что Громова вступила в схватку с ним.       — Да он тебя даже тронуть не успел, он сегодня вообще сам не свой был, — добавил к словам Тамары Филатов, в удивлении сведя брови к переносице и покачав головой. — Нет, ну и ты просто громила была! Я вообще такое первый раз вижу, — поспешил он добавить, сам себе напомнив о случае на рынке. Мила была способна буквально на все.       В воздухе повисло неловкое молчание. Лишь Громова из всех восьмерых чувствовала себя комфортно. Самое главное — водка и сигареты — было при ней. Оставалось лишь дождаться разговора с Беркутом. Мила к нему совершенно не готовилась, ожидая, что разговор пройдет с глазу на глаз, без лишних как для неё, так и для главаря, свидетелей. Лишь дождаться…       Чайкин, будучи не в состоянии совладать с эмоциями, все переминался с ноги на ногу, пытаясь подобрать хотя бы какие-нибудь слова. Громова, казалось, стала для него воображаемым персонажем, в существование которого с трудом верилось. Тем не менее, она стояла в метре от него — настоящий человек, из плоти и крови, такой же, как и все остальные. Со своими страхами, слабостями, такой же уязвимый, как и все остальные.       Вновь он ошибся в своих суждениях.       Тишину нарушил Белов.       — Макс, вы на машине сегодня?       — Как иначе? Сюда никак больше не доберешься, — ответил Спасский, вопросительно взглянув на Сашу, пытаясь отгадать, что тот мог задумать.       — Может скатаемся куда-нибудь? Че тут торчать? В город можно, отметим победу, знакомство, все дела.       — Да можно вполне, — ответил Чайкин, зная, что его друг точно не будет против такого мероприятия, — Ты как, Мил? Скатаешься с нами?       Голоса знакомых вновь вырвали девушку из рассуждений. Громова, мысленно прикидывая вероятное развитие событий, совершенно забыла о семерых стоящих перед ней людях. Ответ на предложение, разумеется, был отрицательным.       — Дела не закончила, ребят. Быть может, в следующий раз, — заключила та, едва улыбнувшись.       Вновь послышались шаги, на этот раз бы быстрые и тяжёлые. Звук подошв, трущихся об асфальтированную поверхность, откровенно раздражал барабанные перепонки. Было слышно, как толпа людей из пары или тройки десятков человек что-то активно обсуждает, упоминая два слова, за которые зацепился слух Милы: «Громова» и «деньги». Разговор, представший в её голове как набор бессвязных претензий Беркута, готовился вот-вот воплотиться. Как оказалось впоследствии, ее предположения были верны.       — Вот и Мила.       За спинами знакомых Громовой послышался басистый голос, немного сорванный, а затем показался и сам Беркут. Новая куртка, казалось, едва налезла на него: кожа, немного блестящая в свете тусклых ламп на потолке ангара, натянулась так, что стало видно ровные строчки черных швов. По его лбу катились капли пота. Было ясно: Беркут очень сильно нервничал.       Все семеро обернулись, рассматривая подошедших знакомых Милы. Лишь Громова без интереса смотрела себе под ноги, докуривая сигарету. Беркут принялся вглядываться в лица собравшихся перед девушкой.       Вокруг него собралась вся группировка: от самых преданных до тех, кого набрали за последний месяц. Чеченцы и армяне тоже не отказали себе в удовольствии посмотреть на разборки, завязавшиеся между уголовником и девушкой, о которой ничего не было известно. По лицам Ясина и Давлета было видно, что те явно не разделяли настроя Алана, их старшины, поддерживающего Беркута в возникшем вопросе. Разумеется, последний так и не посвятил главу чеченской группировки в то, что на самом деле произошло между ним и Милой, так как был уверен, что у той не найдется никаких аргументов против его деятельности.       Армяне стояли немного в стороне, с интересом наблюдая за развитием событий, и предпочитали не вмешиваться в конфликт криминального авторитета и Громовой, будучи непосвященными в подробности. Газар и Бакур сделали пару шагов вперед и устремили взгляды на Милу.       — Я вижу, ты поменяла свое решение, — продолжил Беркут, усмехнувшись и окинув взглядом Спасских, Чайкина и «бригаду». — Белов примчал как раз вовремя.       Саша с недоумением посмотрел сперва на главу Рижского, а затем на Громову. Та, вскинув подбородок, надменно взглянула на Беркута.       — Я не меняю своих решений. Обо всём тебе было сказано почти неделю назад, Беркут, — послышался глухой, закаленный голос. Мила смотрела на мужчину немигающим взглядом, будто бы проверяя того на прочность. Терпение Беркута было на исходе.       — Ты вообще отвечаешь за свои слова? Ты осознаешь, во что ввязываешься, начиная драку со мной? — злобно переспросил Беркут, будто бы предупреждая Милу о возможных последствиях.       — Я всегда отвечаю за свои слова, и ты это знаешь, — отчеканила Громова, не сводя глаз с должника. Страх, заметный лишь Миле, промелькнул в его взгляде.       — Пизда тебе, Громова.       Мила не спускала глаз с Беркута. В холодном, мутном взгляде вдруг загорелись недобрые огоньки, предвещающие бурю ненависти, готовую вот-вот вылиться на криминального авторитета.       Спасская, стоящая слева от Милы, вдруг сжала руки Филатова и брата. В ответ Максим положил крепкую ладонь ей на плечо, а Фил аккуратно прикоснулся к её предплечью, посильнее сжав её тонкие, холодные пальцы. Тамара начала переживать за Громову, на которую ни с того ни с сего ополчилось больше трёх десятков человек, вооруженных до зубов. Спасская знала, что иначе беркутовские никуда не выходили, даже если выпадал случай расслабиться и приложиться к алкоголю в каком-нибудь дворе среди серых, унылых панельных домов.       Внутри всех находящихся в ангаре людей кипели эмоции. Гремучая смесь непонимания, злобы и раздражения в сердцах каждого была готова разорваться от нечаянно брошенного слова любым из них. На то был ряд веских причин. Лишь Громова до последнего сохраняла спокойствие.       События, произошедшие на Рижском за последние полгода, вызывали недоумение и множество вопросов. Со временем неприятные новости о смертях и людях, пропадавших друг за другом, начали вселять в разум страх и злобу. Очевидным становилось лишь одно: каждому стоило беречься.       — Вы все прекрасно слышали о том, что под нашими носами пропала куча людей. Ни один из них не вернулся. Разумеется, ге надо говорить о том, что никого из них больше нет в живых.       Беркут, начав свою речь, разве что не брызгал слюной, глядя на надменное лицо Громовой. На её губах залегла злобная усмешка. Вот-вот она и Беркут должны были снять и разбить те маски, которые так долго носили. Страшно было представить, скольких людей они лишили жизни, работая в команде.       — Вы хоть представляете, кто это сделал? Перед вами стоит самая жестокая убийца Москвы, если не Союза!       Осознание сотнями игл пронзило сердца всех семерых. Слова Беркута стали недостающим мазком в одной большой картине, до этого момента представавшей в их сознании размытой. Всё вмиг сложилось: её доход, её скрытное поведение, тяжелый характер и взаимоотношения с Беркутом. Физическая сила, несоизмеримая со способностями обычного человека, стала объяснимой.       В это не хотелось верить ни одному из присутствующих. Мила была честным человеком, пускай агрессивным, при этом, как казалось, не способным на убийство. Однако надежды всех разбились вдребезги, когда та утвердительно покачала головой и сдавленно рассмеялась. Для неё больше не было пути назад. Грустное осознание происходящего ножом врезалось в их сердца. Хотелось верить, что всё это было бредом, выдуманным Беркутом.       — Она грохнула всех до единого. Она убила всех, и Козина, и Мещерякова, и Калинина. Она без сердца и мозгов, и вы ещё с ней разговариваете!       Громова с каждой секундой смеялась все громче и громче, будучи не в силах сдержать неожиданно нагрянувшие эмоции. Окружающие её люди медленно выходили из состояния оцепенения, едва приходя в себя. Нервные взгляды, направленные на Милу, ждали объяснений.       Сердце Пчёлкина забилось в два раза быстрее. Тот задал вопрос самым первым, будучи не в силах совладать с эмоциями.       — Объяснения будут?       Пушистые брови, сведенные к переносице, и хмурый, злобный взгляд буквально кричали о резко переменившемся отношении Пчёлкина к Громовой. В тот вечер его чутье не подвело его подозрения: Мила действительно оказалась не так проста.       — Вот так, Пчёлкин. Живешь и даже не представляешь, кто у тебя под боком, — хмыкнула Громова, отбросив окурок подальше от себя.       На глазах Тамары блеснули слёзы.       — Это неправда! Ты врёшь! Она никогда бы на это не пошла! Мила, скажи же им! — послышался голос, который вот-вот бы сорвался на раздосадованный, горький плач.       В голове Громовой вдруг промелькнуло сожаление к девушке, которой ещё не довелось разочароваться в людях. Тамара любила человечество и верила в него так, как никто иной. Суровая реальность же не караулила её, а находилась в метре от неё. Громова, преодолев нервное состояние, вновь перевела взгляд на Беркута и с теми же надменностью и презрением посмотрела на него в упор.       — Я убийца. Только ты забыл сказать, что наёмная, — ответила Громова, немного помедлив. — И забыл сказать о том, на кого я работаю.       — И она сама признается!       Белов не сводил глаз с этой жуткой, мрачной сцены признания. Людей, похожих на Милу безразличием, стойкостью и жестокостью, он ещё не видел.       — Что ты такое?..       — Я — лучший наёмник на Рижском, услугами которого так часто пользуется сам Беркут. Разве это не правда? — обратилась к мужчине Громова, вновь окинув того немигающим, пустым взглядом.       Лоб Беркута вновь покрылся капельками пота. Щеки, побагровевшие от ярости, нахлынувшей столь неожиданно, раздулись, закрыв собой и без того крошечные глаза-бусинки. Нездоровый блеск, появившийся в его взгляде, не сулил ничего хорошего Громовой. Мила же встречала его холодным, непоколебимым и злым взором.       — Ты просто конченная.       Беркут прошипел последнюю фразу, наконец дав волю эмоциям. Его сознание все никак не могло подсказать ему, в чем была причина такой уверенности в себе Громовой. Мила, не торопясь, вытянула сперва из одного кармана спортивных брюк блок сигарет и зажигалку, а затем из другого достала три немного смятые бумажки с потертыми краями. Глаза Беркута сверкнули в отчаянии. Наконец всё начало вставать на свои места: Громова знала, на что идет, и уже ничем не рисковала.       — А ты просто задолжал мне денег. Простая арифметика, — насмешливо ответила Громова на попытку Беркута задеть её чувства, закурив. Её мозолистые пальцы развернули первую попавшуюся ей бумажку.       — Что всё это значит? — послышался голос Алана откуда-то слева. — Беркут, что это за чепуха?       Глава Рижского не нашел слов, чтобы ответить. Его полные руки, обтянутые кожей, безжизненно повисли плетями, хотя минуту назад его ладони были сжаты в кулаки. В его сердце нарастала паника.       — Посмотрим, что это, — начала Громова, выдохнув сигаретный дым. — Расписка от 21 апреля 1990 года, подтверждающая, что Беркутов Игорь Сергеевич воспользовался услугами Громовой Милы Александровны по устранению Козина Алексея Ивановича. Положенная премия — двести рублей.       В ангаре воцарилось молчание. Звенящая тишина, повисшая над головами десятков шокированных людей, едва колебалась под причитанием собравшихся. Под потолок здания авиаклуба уносились тихие перешептывания: «этого не может быть, это — не она».       Беркутов нервно сглотнул, бегающим взглядом осмотрев окружающих. Некоторые посмотрели на него со страхом, спрятанным глубоко в их сердцах, некоторые же посмотрели с презрением, только-только созревшим по мере происходящего тем вечером. Спасские и Чайкин не хотели верить в слова и Беркута, и Громовой, наравне с Холмогоровым и Филатовым. Пчёлкин и Белов же, осмотрев Милу с ног до головы, вдруг отметили про себя те черты, которых раньше не замечали.       Её физическая подготовка, удивившая их во время боя с самым опасным бойцом во всём клубе, наконец стала объяснимой. Её скрытность, отсутствие близких знакомств, вредные привычки — всё это, казалось, подтверждало то очевидное, что не было замечено друзьями с самого начала. Пазл, занимавший головы всех семерых на протяжении недели, наконец сложился. Осознание зарницей пронеслось в их глазах, громом отдавая в уши.       — Что скажешь на это, Беркут? Расписка от 7 марта. Убийства Крамского и Бирюлева, — продолжила Мила, делая небольшие паузы между предложениями. — Помнится мне, за них вся твоя банда готова была открутить голову всем причастным. И у меня много таких. Благодаря тебе, кстати.       Огонь, медленно разгоравшийся в глазах Громовой, теперь было невозможно не заметить. Её взгляд буквально сыпал искрами. Люди же вокруг неё, словно пороховая бочка, были готовы взорваться в ту же секунду, даже не представляя, чью сторону в конфликте Милы и Беркута им стоило принять.       — А теперь ответь мне, Беркутов. Кто из нас двоих убийца?