Не смей бояться

Из протокола наблюдения корректируемой Дианы Арбениной (моральная патология типа А-2). Графа: вторичная характеристика исправляемой. Время нахождения в Олимпе 9 месяцев. Диана Арбенина производит впечатление, соответствующее психолого - педагогическим характеристикам носителя патологии А-2. Пассивная агрессия выражена в манере речи и закрытой позе. Активный словарный запас бедный. На контакт идëт проблемно. Скрывает часть данных, связанных с фактами биографии. Старается уйти от ответов на вопросы. Избегает прямого зрительного контакта. Возможен комплекс проблем, связанных с субординацией и признанием авторитетов. Реакция на словесные раздражители стандартная. Дальнейшее изучение поведенческой модели Арбениной, сделает возможным выбор сообразных мер устранения патологии. Диана Света тоненькая, как тростиночка, как нежный стебелёк цветка, который я нашла на окраине города, под бетонными плитами, осторожно за пазухой принесла его домой и бабушка сказала, что это ромашка. Её мне тоже хочется спрятать за пазуху ото всех и беречь только для себя, не позволяя другим не только обижать её, но и любоваться. Когда мы идём в класс на занятия или в столовую, мне так приятно держать её ладошку в своей руке, но я боюсь стиснуть крепче, чтобы не причинить ей боль, даже совсем случайно. Знаете, я поймала себя на мысли, что люди, которые были мне дороги, со временем стали тускнеть. Стёрлись лица, запахи и очертания, я не могу воспроизвести в голове образы мамы, папы и бабушки, даже Лиза почти забылась. Мне было страшно от этого. И если бы в моей жизни не появилась Света, я точно сошла бы с ума. Я часто не спала ночами, размышляя о разных вещах и о жизни в Равнинном Союзе, и поняла, что у меня никогда не было мечты, я не мечтала. Совсем. Есть вещи, о которых вроде бы положено мечтать каждому. Полететь к звёздам, стать первоспособным, приносить пользу нашему государству. Если тебе уже есть восемнадцать, и ты совершеннолетний, польза в том, чтобы работать. А до восемнадцати – учиться. Бесполезным звёзды светят зря. Нечего тратить на них продукты и место под жильё. Таких утилизируют. Если ты уже такой старый, что не можешь работать – утилизация. Если ты беспомощный калека, который никуда не пригоден – утилизация. Если умственно слаб и не соображаешь ничего – утилизация. Если ты неисправимый преступник – утилизация. Если у тебя моральные патологии не исчезли даже после вмешательства Родительского Совета – утилизация. Под звёздами о тебе всегда позаботятся. Вылечат, если возможно, так, чтобы мог хоть что то делать. Отправят в исправительное заведение для устранения моральной патологии. Но, если возраст, болезнь или глупость сильнее тебя, добро пожаловать в утилизатор. Там ты уйдешь на свою звезду. Вроде бы быстро и не очень больно. Но у меня тогда, раньше, до Олимпа не было ни одной, даже самой захудалой мечты. И вот теперь, казалось бы, в забытом звёздами месте у меня наконец-то появилась мечта. Побег! Я хочу сбежать отсюда вместе со Светой и пробраться в Горную Федерацию. Я не знаю как там, но всяко лучше, чем у нас в Равнинном Союзе. Даже если нас со Светой выпустят отсюда, вместе быть всё равно не получится, её отправят в свой город, а меня в свой, и никогда нам не быть вместе. Передвижения между городами таким простым людям как мы запрещены. Выход один – бежать. Эта мысль теперь прочно засела в моей голове и не давала покоя ни днём, ни ночью. Шальная идея, почти не выполнимая, если только звёзды нам не помогут. Из здания побег невозможен, охрана помешает, даже если выбраться на территорию, всё одно, не получится, колючая проволока под напряжением, мы зажаримся живьём, едва дотронувшись до неё. Но как манила свобода! И как нарочно на одном из уроков географии Валерий Валерьевич рассказывал нам о лесах. - А далеко до ближайшего леса? – любопытство заставило меня перебить учителя, даже не обратившись к нему по имени и отчеству. Это нарушение, грубое, и если бы наш Медведь захотел, я могла бы оказаться в карцере, но, кажется, пронесло. – Нет, Диана. Скажу предельно точно: восемьдесят пять километров на северо восток. Я сидела и прикидывала: какая средняя скорость у человека, идущего пешком? При условии, что с водой не очень, с едой ещё хуже, солнце палит, под ногами сухая степная земля, но при этом есть знание, что дойти необходимо? Реально ли идти со скоростью шесть километров в час? Если да, то необходимо чуть больше четырнадцати часов, это если без сна и отдыха. Еду впрок не заготовишь, регулярно переворачивают все наши постели, ищут что-либо запрещённое. – В лесной зоне водится разнообразная живность. Зайцы, белки, волки…, - сквозь мои мысли до меня долетали слова учителя. – И вы их видели, да-да-да, – зевнула Витка, – а из людей одни преступники и повстанцы. Вроде родителей Светочки и близнецов. Тоже лесная живность. Света распахнула глаза, и я не знаю, чего там было больше, обиды или недоумения. Выглядела она совершенно растерянно. Мира сощурилась и рыкнула в сторону Витки. – Или ты сейчас заткнешься, или пожалеешь. Я предупредила. Сначала подзатыльник от учителя достался Витке, потом – Мире. – Отставить разговоры не по теме. Витка зло сверкала глазами. Она была из тех, кто любит ссориться. Со всеми без разбора. И сердилась не на затрещину, а на то, что ей помешали сцепиться с Мирой. Если бы я сидела рядом со Светой, то могла бы взять её руку в свою, и лёгким поглаживанием или пожатием, поддержать её и успокоить. Но мы находились в разных концах класса. Вообще в последнее время агрессия прямо витала в воздухе Олимпа. И у ЮЮ очень сильно испортился характер, хотя девочки говорят, что она была такой всегда, временные затишья сменялись безудержными вспышками гнева, и тогда доставалось всем, кто попадал под руку. За малейшую провинность можно было оказаться в карцере или того хуже - на больничной койке. Последний раз досталось Оксанке за песни. Мы думали, что ЮЮ уже ушла в преподавательский отсек, и как всегда устроили посиделки в душевой, но неожиданно дверь распахнулась и она возникла на пороге комнаты. Оксанке достался карцер, и говорят, что это вполне себе лёгкое наказание. Мои первые впечатления об Олимпе теперь казались мне детскими и нелепыми. Приём пищи в столовой в последнее время превратился в ожидание милости или расправы. Мне было жутко. Признаваться в этом стыдно. Но вход в столовую кроме голода зарождал опасение. Мерзенькое чувство, что виновата, просто пока ещё не знаешь в чëм. Ритуал теперь повторялся изо дня в день на завтрак, обед и ужин. Последней из учителей, в дверном проëме столовой появлялась ЮЮ, и все вскакивали. И ждали разрешения сесть. И старались одеревенеть. Изучать столешницу. Потому что можно было услышать: «Садитесь». А можно: «Все кроме… садитесь». И тот, кто кроме, должен был стать для начала на середину. Напротив замершей статуэткой ЮЮ. А после того, что произойдёт при молчаливом свидетельстве всего Олимпа, оказаться либо в карцере, либо в лазарете. Происходило разное. Но такое, что повторять на себе охоты не было. Мы хорошо помнили: скатерть на столах белая с легким синеватым отливом. И все её замысловато пристально изучали с мыслью: «Только бы не я. Не надо. Не хочу быть «кроме». Мне жутко было вдвойне, за себя и за Свету. И я каждый раз после мыслей «хоть бы не» я, думала - «пусть лучше я, чем Света». И только поздний вечер, и ночь (хотя про ночи вру! Но об этом я расскажу позже) приносили мне покой, уют и радость. Светины сказки были неизменным ритуалом перед сном, иногда они были слишком короткими, а иногда растягивались на несколько вечеров. Сказки менялись. Наслаивались. Плелись словами. Голос Светы журчал, как ручеёк. И ночь. Конечно же, ночь! Очень часто я просыпалась от того, что Света оказывалась под моим одеялом, мы так и спали в обнимку, тесно прижавшись, друг к другу. Я легонько касалась губами её волос, щеки, оголённого плеча, гладила спину, а иногда проходилась рукой по крутым бёдрам, и внутри меня всё начинало дрожать и плавиться. Однажды сама не осознавая, что я делаю, моя рука непроизвольно скользнула под резинку трусов и спустилась ниже к моему пылающему нутру, пальцы мгновенно утонули в вязкой влаге. Я нетерпеливо изучала себя, своё тело и понимала, что внутри меня рождается что-то необыкновенное и неизведанное. Нащупав чуть повыше входа чувствительный бугорок, стала поглаживать его круговыми движениями, это доставляло огромное удовольствие, и когда представила, что проделываю то же самое со Светой, мой мозг взорвался тысячами осколков. Они слепили глаза, и на мгновение мне показалось, что я лишилась слуха и зрения, громкий стон вырвался у меня из самой груди, и пришлось закрыть рукой рот, чтобы никого не разбудить. А в голове мгновенно родились строчки нового стихотворения: «Пытка ночью, не сметь закричать, затыкать кулаком рот по гланды, и молчать, и молчать, и молчать, ты немой, коль так надо». И только тогда я вспомнила, как давно не писала стихи. Утром мне почему-то было стыдно смотреть на Свету, щёки пылали, мне казалось, что она знает, чем я занималась этой ночью. В этот день уроков было мало, у нас, как всегда по пятницам, был трудодень, прополка, поливка и рыхление теплиц и клумб, уборка территории. Я старалась взять на себя всю тяжёлую работу, чтобы Свете было хоть чуть-чуть полегче. Кажется, Витка заметила это и ехидно ухмылялась, глядя, как я таскаю тяжёлые вёдра с водой. А вечером наскоро помывшись после ужина, мы, собравшись в кружок, слушали очередную Светину сказку. - Далеко-далеко, там, где ветер колышет белый песок, и море, которое мы все видели только на картинках, накатывает на пологий берег, одна девочка умела слышать голос ветра. Он шептал ей истории о разных странах, людях, которые их населяют, о чудесных животных и звёздных птицах, пение которых, было самым сладостным звуком, который только могло слышать ухо человека. А тихими звёздными ночами ветер дарил ей крылья, и девочка поднималась высоко-высоко. Прикасалась к звездам и звонко смеялась. А потом еë заметили те, у кого никогда не было крыльев. И решили, что не следует человеку походить на птицу. Скверно подниматься к звездам слишком близко. И потому заточили девочку в страшную темницу. Из душевой кабинки вышла Витка и снова стала цепляться к Свете. - И эта девочка, конечно же, ты! Ты же у нас особенная! Звёзд касаешься рукой! - Замолчи, Вита, что ты снова начинаешь, не интересно, не слушай! – Люба с Катей пытались заступиться за Свету, но у меня в голове и перед глазами уже разливался красный туман, закладывал уши и лишал способности здраво мыслить. Я ударила сразу наотмашь, первой, не стала ничего выяснять словами, потому что считала, что с такими людьми выяснять по-хорошему отношения бесполезно, они понимают только силу. Нос Витки сразу распух, кровь стекала по подбородку и капала на белую сорочку. Она не издала ни звука, лишь молча набирала из-под крана холодную воду и прикладывала к переносице. Я даже решила, что конфликт не разрастётся дальше и конечно не думала о масштабах случившейся катастрофы. Витка налетела на меня внезапно, я не ожидала нападения, поэтому, не удержавшись на ногах, свалилась на пол, при этом больно ударившись головой о кафель. А Витка усевшись на меня, сверху наносила удары куда придётся, горело поцарапанное плечо, трещала кожа головы, потому что эта дура вцепилась в мои волосы. Оцепенение у других девчонок прошло, и началась самая настоящая свалка, кто-то визжал, кто-то растаскивал нас с Виткой и я уже отбивались не понятно от кого. И слышала только голос Светы: «Динечка, не надо, прошу тебя, пожалуйста». Всё закончилось, когда в комнате раздался оглушающий звук свистка, мы вскочили, как по команде, в дверях стояла ЮЮ, никогда не видела её в таком бешенстве. - Что здесь происходит? – голос её был спокоен и твёрд, но глаза метали молнии. Витка предатель, заверещала, как резанная: - Меня Арбенина избила и всё это из-за Сургановой, а я всего лишь замечание ей сделала, чтобы сказочки свои больше не рассказывала. - Мира, так было дело? – ЮЮ сверлила глазами девочек, остановив свой взгляд на Мире. - Не совсем, Юлия Юрьевна, Света никаких сказок не рассказывала, а из-за чего сцепились девчонки, мы не знаем, все мылись и увидели лишь тогда, когда они уже катались по полу. Как же я была благодарна ей в этот миг, что она хотя бы попыталась спасти Свету. - Умыться, переодеться и быстро в учительскую! – она поочерёдно тыкала пальцем в меня, Свету и Витку. Света была растерянная и испуганная, я взяла её за руку и крепко сжала ладошку, чтобы она понимала, что больше не одна, что я всегда буду рядом, чтобы не случилось. А потом, потом я незаметно для себя самой поднесла к своим губам и поцеловала её пальцы, ладонь в моей руке дрогнула, я посмотрела на Свету, но она отвела взгляд и покраснела. - Прости, - прошептала я, но пальцы из своих рук не отпустила, и она своей руки не отняла. Так мы шли к месту экзекуции, крепко держа друг друга за руки. - Раздевайся, быстро, я сказала, – глядя на застывшую Свету ЮЮ в нетерпении мерила шагами комнату, постукивая рукояткой хлыста о руку и кричала, – ну! - Вы не имеете права, слышите? Её то за что? Я виновата, лишь только я, меня и наказывайте! – мои губы дрожали, а кулаки сжимались до побелевших костяшек. Удар хлыста рассёк воздух. - Стоять, Арбенина! На комиссию захотела? Там тебе живо мозги вправят! А права у меня здесь неограниченные, как ты успела заметить. - Пожалуйста, Юлия Юрьевна, ну будьте человеком, накажите меня, Свету нельзя, с ней так нельзя! – я открыто унижалась, упала в ноги и умоляла её, но ЮЮ была непреклонна. Витка забилась в угол и тихонько всхлипывала там. А Света подошла ко мне, подняла меня с пола, сказав: «Не нужно, Динечка, не унижайся, я готова, я выдержу, я справлюсь. Мы справимся, Динечка!» - Раздевайся, Арбенина! Хочешь быть первой, будь! – ЮЮ с ухмылкой смотрела на нас со Светой. Я сняла платье, лифчик и осталась стоять в одних трусах, стыдливо прикрывая грудь руками. - Ложись животом на стол, и не вздумай орать, а то ещё добавлю! – ЮЮ раздавала указания, а я думала только о том, чтобы она отпустила Светку, а я, я всё стерплю и даже не пикну. Удар хлыста рассёк воздух и с силой опустился на мою спину, я вздрогнула и закусила до крови губу, сколько будет ударов, я не знала, наказывали меня в первый раз. О, звёзды, я даже представить не могла, как это может быть больно! И только мысли о Свете придавали мне силы, отвлекали от жгучих ударов и заставляли молчать. - На первый раз, думаю, достаточно пяти ударов, поднимайся, - ЮЮ сунула мне в руки платье. Я молча одевалась, с трудом попадая в рукава платья, меня всю трясло крупной дрожью, спина саднила и горела. Следующей была Витка. Она тихо поскуливала, зажимая себе рот рукой. У меня не было больше к ней злости и по окончании порки, я помогла ей надеть платье, наши руки тряслись, и мы даже вдвоём не могли застегнуть пуговицы. - Вышли в коридор, живо, мне нужно поговорить с Сургановой наедине. Мы быстро вышли, у меня затеплилась надежда, что ЮЮ лишь поговорит со Светой, но за нашими спинами раздался щелчок замка, а следом мы услышали удары хлыста. Витка заголосила в голос, а я завыла каким-то звериным голосом и стала долбить кулаками в дверь, что было сил. Наконец, дверь открылась и ЮЮ вытолкнула в коридор Свету, она тут же буквально упала в мои протянутые руки. Лицо Светы было белее мела, которым мы пишем в классе на доске, а глаза какие-то стеклянные и совершенно пустые, она была как неживая. - Сейчас в лазарет, пусть вам всё там обработают, а затем в свою комнату. Не знаю, показалось мне или нет, но директриса, выпустив злость, как будто даже подобрела, но я больше не верила своим иллюзиям. Я буквально тащила Свету за собой, она еле переставляла ноги и молчала, а мне было страшно. Рядом суетилась Витка, дергала Свету за рукав и просила прощения. - Свет, Света, не молчи только, хочешь, обругай меня самыми последними словами, только не молчи. Прости меня, пожалуйста! Сколько хочешь, рассказывай свои сказки, больше и слова тебе не скажу. Света, только не молчи, - подвывала Витка. В лазарете нам обработали раны, и мы отправились в свой отсек, Витка пошла в спальню, а я затянула Свету в душевую. Крепко обняла и прижала к себе, я не знала, что ей сказать, а только гладила её голову и шептала на ухо, что всё обязательно будет хорошо, мы что-нибудь придумаем. Глаза Светы вроде бы оживились, и она тихо заплакала, ещё крепче прижалась ко мне, цепляясь руками за мою шею. Ночь мы провели под одним одеялом, лёжа на моей кровати и тесно прижавшись, друг к другу, уверена, девчонки слышали наши перешептывания, но никто не проронил ни слова, никто не сделал замечания, все понимали, как нам тяжело сейчас. Я целовала её заплаканные щёчки и шептала на ушко, что очень её люблю, сильно люблю, и никому не отдам, буду беречь, как диковинный цветочек. Отчего-то она не верила моим словам и в ответ лишь удивлённо шептала – «правда"? И видимо, боясь целовать меня в губы, целовала моё плечо. - Правда, Светуль, правда, и я теперь точно знаю, зачем светят звезды, - прям представила, как у неё изумлённо изогнулась бровь, и пояснила, - звезды светят затем, чтобы каждый мог отыскать свою. Я свою уже отыскала здесь, на Земле. Ты, моя звезда, Свет! Её губы были возле моей шеи, и я почувствовала, как она улыбается. Почти до самого утра мы не сомкнули глаз. Внизу живота у меня покалывало и внутри всё нестерпимо зудело и горело огнём. Я не могла больше так, мне необходимо было большее, немедленно, прямо сейчас. Я тихо прошептала: - Мне нужно тебе кое-что сказать. Приходи через 5 секунд после меня в туалет. И я, выскользнув из-под одеяла, даже не накинув халатик, помчалась в туалет. Едва она вошла, я прижала её к входной двери, она поморщилась, видимо своим напором я сильно придавила её, зацепив ссадины и раны на спине, но остановиться я не могла, как будто во мне проснулся огромный голодный и ненасытный зверь. Крепко сжала её лицо и нескончаемо покрывала поцелуями, мой напор был настолько велик, что Света не проронила ни словечка, а лишь несмело отвечала на мои поцелуи. Это придало мне смелости. Я шептала ей, как сильно люблю её и хочу, хочу целовать и трогать везде, всё тело, от макушки до розовых пяток, и если бы только она мне позволила… Мне показалось или она правда кивнула, прошептала что-то похожее на согласие, и я одним рывком сдернула тонкие лямки её маечки с плеч и припала к груди. Втягивала в рот вместе с ареолами, посасывала, перекатывая во рту маленькие горошины сосков ставших в одно мгновение каменными. Мои руки жили совершенно отдельной жизнью, гладили и сжимали ягодицы, притягивая Свету вплотную к себе. Мышцы внутри меня скрутило судорогой, ноги задрожали, и я невольно застонала. Услышав что-то похожее на всхлип, я посмотрела на Свету, она стояла с закрытыми глазами, и ладонью зажимала свой рот, сдерживая крик или стон. - Что ж я делаю, Света! О, звёзды! Глупая, глупая, что ж ты не отталкиваешь меня? Почему не запрещаешь? Света с удивлением посмотрела на меня. - Потому, что я тоже хочу этого. Потому, что я тоже люблю тебя, Динечка! Милая моя, Динечка, я так люблю тебя!