Не смей бояться

Наказания теперь следовали почти каждый день, и кто-то из девочек оказывался или в лазарете, или в карцере. За малейший проступок, неуместный вопрос или не достаточно усердный труд, по мнению ЮЮ, немедленно следовала расправа. Мы все привыкали к новой реальности. Я уже не пыталась вытеснить происходящее. Это не сон. Это не бред. Это была реальность, которую следует понять, принять, чтобы выйти из неё с наименьшим уроном. И только ночи удерживали меня от полного отчаяния. Мы ходили со Светой сонные и не выспавшиеся, но счастливые. Я тщательно берегу нашу с тобой тайну, укрываю собой и оберегаю тебя - тоненькую фламингу, девочку мою ненаглядную, от всех людей, которые окружают нас. Ты только моя, а я – твоя, они ведь не знают, как пахнет твоя щечка и твой влажный живот, какие сладкие твои соски, какие мягкие твои волосики там, где я так люблю целовать тебя! Как я люблю тебя, моя фламинга! Я просто умираю от нежности и хочу укутать тебя ею всю. После той первой ночи, когда были сказаны друг другу такие важные и нужные слова, мы часто, дождавшись, пока уснут все, уходили в душевую или туалет. Слишком мало времени, мне так мало времени, чтобы насладиться тобою. Мне всегда его будет мало. Я опираюсь спиною на кафельную стену, чтобы не твоя спина касалась ледяной поверхности, притягиваю тебя к себе и целую, целую, пока твои губы не становятся пухлыми и от этого немного капризными, ты льнёшь ближе, и наши соски соприкасаются друг с другом, сладкая дрожь пробегает по нашим телам. А руки уже не унять, они ныряют под халат, ты раздвигаешь ноги, чтобы мне было удобнее, и я скольжу по твоей промежности, размазывая влагу, бугорок становится упругим и увеличивается в размере, а ты начинаешь тереться о мои пальцы, ускоряя и ускоряя движения. На самом пике я целую тебя глубоко и даже грубо, заполняя твой рот своим языком, чтобы ни один звук не вырвался наружу. Ловлю его, проглатывая внутрь вместе со своей слюной, так он остаётся со мной, и чуть повыше пупка я чувствую невероятное тепло, идущее от него. - Динечка, теперь ты, Динечка, - дыхание твоё частое, а голос хриплый и невозможно волнующий. Я не знаю, правильно ли мы делаем, не знаю, как нужно, знаю только одно, хочу касаться, трогать, сжимать, лизать и просасывать каждый миллиметр твоего тела. Твои руки и пальцы сводят меня с ума, прикосновения легки как полупрозрачные крылья мотылька, быстро дохожу до пика, иногда мне достаточно просто целовать тебя и ощущать твоё колено между своих ног, я взрываюсь восторгом от обладания тобой, моя ненаглядная любимая девочка. Иногда это происходит в спальне, мы даже научились молчать, не произносить ни звука, и лишь учащенное дыхание, скрываемое одеялами, говорит о том, как нам хорошо. Я хочу тебя всю и однажды я ныряю под одеяло, развожу твои ноги и наконец-то припадаю к твоему нутру, мой язык двигается вверх-вниз, обводит медленно с нажимом сладостный бугорок, затем скользит между складочек и собирает нектар, слаще которого нет ничего на свете. Ты прогибаешься в спине, чтобы ещё больше открыться для меня. Беззвучно всхлипываешь потОм, закусив одеяло и уткнувшись в моё плечо, твои руки сжимают мои груди, покручивают соски, скользят по животу, а я сама себе помогаю рукой. Обессиленные и счастливые мы проваливаемся в глубокий сон без сновидений, и только звонкий сигнал подъема способен разбудить нас утром. Проницательная Мира, обо всём догадывается, косится в нашу сторону, я боковым зрением часто ловлю её взгляд. Однажды она не выдерживает, в душевой подходит ко мне и шепчет на ухо, чтобы никто не услышал: - Нужно быть очень осторожными, если заметила я, то и другие тоже могут. Я буду молчать, никому не скажу, клянусь Полярной звездой, но, прошу тебя, будь аккуратнее. - Нравится? – шепчу я в ответ. Её смущенный взгляд и вспыхнувшие щеки, говорят мне о том, что да, конечно нравится, как Света может не нравиться. – Забудь, она моя! Хочется зарычать и спрятать Светку за спину. - Успокойся, я не дура, - последние слова Мира произносит чуть громче и все с интересом смотрят в нашу сторону. Как-то незаметно промелькнула осень и резко наступила зима, холодная снежная и голодная. Пайки почему то сократились. Нам всë время хотелось есть. Валерий Валерьевич, воровато оглядываясь по сторонам, иногда совал нам кубики рафинада и мятные леденцы – похоже, что из учительского пайка. Ссыпал Мире, а та всё делила поровну. Мира, раздавая гостиницы в душевой, сердито шипела: – Жрать тут. Сразу. И молчать. Медведь свои запреты нарушает. Попадется, попрут его отсюда. – Ну и пусть. Заплатит за то, что добренький такой, – фыркнула Витка. Мира сощурилась. Шумно вдохнула ноздрями воздух. – Дуру не строй. Будто не знаешь, что с ним станет, если попрут. – А я, допустим, не знаю, – Миру спрашивать мне было легко, она уже давно казалась абсолютно своей. – Нну, Динка… Включи мозги. – Ему патологию присвоят? – предположила я. – У него уже есть. Взрослая. Бэшка. Впрочем, как у всех них. Динка, ты вроде взрослая, а не понимаешь! Взгляни на них!!! Сравни учителей, найди общее. Кажется, не понимала только я. Женька подошла ближе. – Ладно, что в угадайку-то играть, – Женька повела головой от плеча к плечу, – ты думаешь, они просто так здесь? Я сама-то так… не обо всём знаю… только они тоже… упавшие звезды. Может, Медведь из плена, может, выжил, где другие погибли. Кого то в колонии по Б типу корректируют. А того, кто искупил уже тут. И пойдут они либо на повышение, либо в Утилизатор. И их повышение - мы! А жить им тоже хочется! Поэтому ЮЮ и свирепствует, кому ж охота в Утилизатор! После этих знаний я начала ещё внимательнее наблюдать за персоналом и происходящим вокруг. Побег необходимо было тщательно подготовить, насколько это будет возможно. До лета ещё было время, осталось только сказать Свете, но пока я не решалась, не знала, как она воспримет мою идею. И согласится ли на рискованное мероприятие. У нас оставалось только одно лето этого года, потом нам исполнится по 18 и нас разлучат, если исправимся, отправят по своим городам, если нет – в Утилизатор. И при любом исходе нам вместе не быть. В середине января, как раз в годовщину моего попадания в Олимп, у нас появился новый учитель физкультуры, Денис Васильевич Сусин, который быстро, с лёгкой руки Любы превратился в Суслика. Молодой, худющий как жердь, с заострённой мордочкой, он и впрямь походил на грызуна. А ещё он сильно хромал, и всё время ходил с тростью, на его руках, как и у ЮЮ, красовались чёрные перчатки, только были они сделаны из ткани. Мы присматривались к нему, а он к нам, в общем, все вели себя настороженно. Теперь у нас появилось ещё одно место для бесед – раздевалка в спортивном зале. Именно там я и услышала впервые историю Светы. Она первая завела этот разговор, спросив про моих родных. Я рассказала всё честно, и про отца, героя Третьего Противостояния и про маму, пропавшую без вести, и про бабушку, оставшуюся в Железнодорожном, скрывать было нечего, тем более от неё. - А твои родители живы? – я не спрашивала Свету об этом раньше, потому что считала, если захочет, то сама мне расскажет. - Нет, Динечка, уже не живы. Они были повстанцами, после разгрома восстания, им удалось бежать из города, друзья спрятали папу и маму в лесу, я осталась в городе совершенно одна. Чтобы ничего не заподозрили в лицее, сказалась больной. Сидела дома и ждала, когда родители меня заберут. Я верила, что они обязательно придут за мной. Они пришли ночью спустя трое суток, едва вошли в квартиру, как следом ворвались люди в армейской одежде и представители Родительского Совета, эти уже - за мной. Папу с мамой увели люди в форме, а меня, продержав три дня в здании Родительского Совета, отправили сюда. Они заставляли меня отказаться от родителей, но я не могла! Как такое возможно, Динечка, отказаться от мамы и папы? Что ж мы, нелюди какие? – по щекам Светы потекли слёзы. - Не плач, моя хорошая, не плач, пожалуйста, - я вытирала слезинки, обнимала, успокаивающе поглаживая спину. – А где ты была, когда я здесь оказалась? - Меня возили к родителям в тюрьму. Их пытали, но они не выдали никого из повстанцев и тогда решили привезти меня, чтобы как-то надавить и выбить нужные показания. Я там тоже находилась в камере. Олимп – это прекрасное место, по сравнению с тем, что пришлось мне увидеть в тюрьме. - А что они там с тобой делали, - заикаясь, спросила я, боясь услышать ответ. - Били, Динечка, били день изо дня, лицо только не трогали, чтобы следов не было видно от побоев, поэтому, что мне хлыст ЮЮ!? Моя спина ко всему привыкшая! - Девочка моя, милая, ненаглядная! Слышишь, никогда больше, никто не посмеет тронуть тебя даже пальцем! - я целовала её мокрое от слёз лицо, потом крепко прижала к себе, чтобы только на ушко, тайком ото всех, прошептать, как сильно люблю. Теперь я знала о ней всё, и понимала, сказки, которые она сочиняет – это такой способ отгородиться от действительности и выжить. А ещё способ остаться человеком, прежним, чистым и светлым, таким, каким она была до Олимпа. Наша относительная свобода в душевых с приходом Суслика вскоре сошла на нет. Раньше вломиться к нам могла только ЮЮ. Анжелика Викторовна, красотка, с ожогом на лице, заходить к нам не любила, только верещала на пороге, чтобы мы быстрее заканчивали помывку. Я давно заметила, она ненавидела зеркала, просто шарахалась от своих изображений. Даже от тех, что возникали в оконном стекле, когда вечер из сумерек переходил в темноту. В еë дежурства мы проводили целые сходки в туалете и душевых. Красотка просто старалась обходить наши заповедные комнаты без камер стороной. Нельзя сказать, что она не пыталась с этим бороться. Пару раз я становилась свидетелем таких попыток. Блондинка входила, воодушевлено распоряжалась, но, уловив краем глаза отражение, начинала розоветь, забывать сказанное, пятиться боком. На уроках она изводила придирками Свету и Любу, от зависти, наверное. Изо всех нас этих двоих можно было уверенно назвать самыми красивыми. С приходом Суслика, как я говорила, всё изменилось, по понятным причинам без стука и прямого нашего разрешения зайти он к нам не мог. Но тут была простая условность. Если его смущало долгое отсутствие или шум, он настойчиво бился в двери снаружи, заставляя нас быстро прерываться и выходить из душевой. Относительная свобода была, когда дежурил Медведь, на нас ему было наплевать, вообще не обращал внимания на наши посиделки, но и мы соблюдали приличия, особо долго не засиживались, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Он вообще отличался от всех учителей. Однажды, скатывая в рулон карты, я спросила у Валерия Валерьевича, как он оказался здесь в Олимпе, он поморщился, как будто от боли и нехотя всё же ответил, что из-за войны. - Я был у Антерверна. Почему он был уверен, что я знала, что значит это слово? А я знала! - Это когда Федерация выставила вперёд детей-смертников? – он молча кивнул. - Вы стреляли в детей? Или отказалась и попали сюда? – моё любопытство было на грани, он мог ничего не отвечать мне и отправить в карцер за неуместные вопросы. Но воспоминания мучали его, и он говорил со мной, потому что больше было не с кем. - Я не выполнил приказ, скажем так, меня должны были расстрелять, но началось наступление, я геройски сражался и помилованием был отправлен сюда – Мой отец погиб там. Я не знаю, стрелял ли он. Бабушка говорила, что погиб он как герой, накрыл собой одного смертника с взрывчаткой, чем спас от гибели свой взвод. - А мама? Тоже была в Сопротивлении? – я видела неподдельный интерес в глазах Тхаева. - Мама пропала без вести, я не знаю, что стало с ней, я с бабушкой жила, - я скрутила последнюю карту и закрепила её резинкой. - Иди, Арбенина, заболтался я с тобой, а нам не положено. Я положила последний рулон карт в шкаф и незаметно сунула себе в карман компас, который лежал на соседней полке, быстро оглянулась, но Медведь был занят своими мыслями и разглядывал руки, лежащие на крышке парты. Спрятала я его в туалете, в бачке для смыва воды, даже если кто-то найдёт, доказать, что его туда положи я, будет невозможно. С каждым днём я всё больше и больше узнавала о преподавателях, убеждаясь, что они такие же несчастные, как и мы. И лишь ЮЮ мне казалась стальной, прочной и непробиваемой. На одном из уроков, в класс, постучавшись, вошёл Суслик и протянул ЮЮ письмо, зачем-то озвучив вслух – «от дочери». Она бегло глянула на адрес отправителя и положила конверт в учебник русского языка, видать, собиралась вскрыть после занятия. Было странно осознавать, что у этого чëрного мрачного человека есть ребенок. Дочь, которую она, наверное, расчесывала, кормила с ложечки, поправляла на ней платья, читала книжки и целовала на ночь. Дочь. Доказательство того, что ЮЮ живая. Они все здесь живые, только странные и поломанные люди. Я осознала это спустя год пребывания в Олимпе. ЮЮ – целая и стальная – держала их под крылом, оберегала и помогала, чем можно, но сами по себе наши учителя были собраны из мелких осколков так, что было видно клей на стыках. Из архива ОЛИМПА. Анжелика Викторовна Забелина – преподаватель биологии и химии. 32 полных года. Второспособная. Цвет звезды – чëрный. Тип моральной патологии – Б 2 (пытками скорректирован до Б 1). Второй юношеский разряд по спортивной гимнастике. Причина корректировки: участие в подпольной студенческой организации педагогического училища города Улимска на третьей роли (копировала от руки листовки с воззваниями, в распространении не участвовала). Была в возрасте 20 полных лет передана в следственное отделение Родительского комитета города Улимска. Сотрудничала со следствием, помогла выявить семь неблагонадежных студентов. Результат корректировки – химический ожог мягких тканей лица. Второй этап корректировки в качестве преподавателя Олимпа проходит успешно. Валерий Валерьевич Тхаев - преподаватель математики, физики и географии. 46 полных лет. Водительские права для управления легковым автотранспортом. Мастер спорта по боксу. Кандидат в мастера спорта по стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Тип моральной патологии – Б 3 (некалечащими пытками скорректирован до Б 2). Причина корректировки: невыполнение приказа командира отделения применительно к допросу заложницы в селении А-а (не осуществил нужный вид физического воздействия на допрашиваемую), попытка застрелить командира отделения. Передан в юрисдикцию военного трибунала. Приговорен к расстрелу. Казнь не осуществлена по причине наступления. В наступлении проявил себя как герой. Решение трибунала вследствие этого заменено на рекомендацию корректировки после окончания военных действий. Был в возрасте 32 полных лет передан в следственное отделение города Морьева. Результат корректировки: незначительные растяжения сухожилий, резаные раны на спине. Со следствием сотрудничать согласился. Второй этап корректировки в качестве преподавателя Олимпа проходит успешно. Денис Васильевич Сусин – преподаватель физической подготовки. 24 года. Второспособный. Цвет звезды: чëрный. Спортивная подготовка – занятия спортивной гимнастикой. Тип моральной патологии – Б 2 (пытками скорректирован до Б 1). Причина корректировки: попытка бегства с единокровным братом через границу Горной Федерации (брат, являвшийся инициатором побега, утилизирован). Был в возрасте 18 полных лет передан в следственное отделение города Звёздного. Со следствием сотрудничать не желал, показания на брата не давал, что продлило первичную корректировку. Результат корректировки: ожоги III и IV степени кистей обеих рук, разрыв мениска на левом колене, перелом левой лодыжки. Для второго этапа корректировки направлен в качестве преподавателя в Олимп. Введенская Юлия Юрьевна. Преподаватель словесности, истории и идеологии. Начальник объекта. Директор лицея. 37 полных лет. Первоспособная. Цвет звезды: черный. [Иные архивные данные по Ю. Ю. Введенской удалены и перенесены в закрытую часть архива. Для обращения к ним требуется спецдопуск]. *** Диана - Светуль, мне нужно тебе кое-что сказать, но не отказывайся сразу, у тебя есть время подумать. Света прильнула ко мне ближе, и я зашептала ей в ухо. - Светулечка, любимая моя, нам больше нельзя здесь оставаться, нужно бежать, я не знаю пока как, но мне нужно знать, что ты со мной, я не смогу тебя оставить здесь. Она мягко повернула моё лицо и ответила мне так же тихо на ухо, её жаркое дыхание вызывало у меня мурашки, а услышанные слова огромную радость и счастье. - Динечка, я с тобой, куда бы ты ни отправилась. Без тебя – не жизнь. Только я очень боюсь, сильно-сильно. - Мы вместе, Светуль, а вместе можно многое. - А если нас убьют? Даже нет, не так, если вместе, мне не страшно, а вдруг одну из нас? Как жить-то тогда? Если с тобой что-то случиться, мне моя жизнь не нужна, станет совсем. - Света, ну что ты говоришь? Кто нас убьёт и как? – я недоумевала, как такие мысли вообще могли появиться в её голове. - Я никому не рассказывала, только тебе сейчас. Однажды ЮЮ вызвала меня к себе в кабинет, я вошла, а она не успела закрыть дверцу металлического шкафа, который стоит в углу её кабинете. И вот там, я увидела пистолет, настоящий. – Ты думаешь, заряженный? – Динечка, ну, если ЮЮ хранит оружие, не с холостыми же патронами! Подумай сама. Мы переглянулись. У меня внизу живота образовался ледяной комок. Копошился и холодил всё внутри. Разливался подтаивающими струйками. Полз ужасом по венам. Я – трус, я испугалась. Такой трус, что хуже не найти. Я хочу быть живой. Умирать ведь следует зачем-то, за что-то. Помочь. Спасти. Пожертвовать собой. А просто так… Это неправильно. Это нелепо. Это… Немного подумав, я решила, что готова. Мне есть во имя чего умирать, за что и за кого. За свободу, за Свету, за себя, за наше общее счастье и будущее. Я обняла Свету, поцеловала височек и крепко сжала хрупкие пальцы: «Давай спать, поздно уже, завтра поговорим об этом».