Не смей бояться

Не раз, в мультфильмах, в тирах, на парадах, приходилось видеть, как стреляют. Тиров у нас в Железнодорожном водилось больше, чем парикмахерских. Многие очень любили этот вид развлечения, он считался полезным для государства. Сколько помню, с самого первого класса, мы в лицее сдавали нормативы по стрельбе. Лежишь на кожаном скрипучем мате, в плечо упирается приклад пневматической винтовки, левый глаз прищурен, правый пытается свести воедино колечко прицела, планку мушки и центр микроскопической чëрной мишени. Волосы мешают, поэтому их лучше сколоть шпильками на затылке. Сухой щелчок. Толчок отдачи. И надежда на вмятинку или дыру в круге, как можно ближе к центру. Тут, в Олимпе мы никогда не стреляли, мы же неблагонадёжные, как нам можно доверить оружие, хоть и учебное?! Я понимала, что пистолет от пневматической винтовки из тира, конечно, отличается. И смогу ли я воспользоваться им? Сумею ли? Про себя я решила сразу: я, а не Света. Я даже не могла представить Свету с пистолетом, да ещё целящуюся в кого-то. Она из тех светлых и чистых, кого с пистолетом даже невозможно представить. А я… Пока наверняка не знаю. Но лишнее средство защиты не помешает. Пистолет давал больше шансов, если не дойти, то хотя бы уйти отсюда. И слова Светы о пистолете, захватили меня сразу, только вот как пробраться в кабинет? И как открыть этот металлический ящик, в котором хранится оружие и патроны. Не помню, как уснула, проснулась рано, вчерашний разговор будоражил воображение, и не давал спокойно спать... Вижу, как ты улыбаешься во сне, что тебе снится, моя девочка, наверняка что-то доброе и хорошее. Улыбаюсь тоже, глядя на тебя и понимаю, что стала невозможной нюней и готова расплакаться только от того, что ты рядом со мной. Залезаю под одеяло и губами перебираю кожу на животе, языком веду вниз, дохожу до резинки трусиков. Ты шумно вздыхаешь, ещё спишь, но твои руки уже в моих волосах и мягко направляют голову ниже. Я подбородком сдвигаю твое белье вниз, продолжая языком прокладывать влажные дорожки, ты выпутываешь одну ногу из плена проймы, понимаю, что ты уже проснулась, подтягиваешь одеяло выше и закусываешь его зубами. Как я хочу видеть в этот момент твои глаза! Видеть, как они мечутся под закрытыми ресничками, а ноздри трепещут от возбуждения. Ты настойчиво тянешь меня вверх, и я сначала не понимаю, чего ты хочешь. Укладываешь меня рядом, накрываешь нас с головой одеялом и припадаешь к моим губам, целуешь яростно и настойчиво, глубоко проникая языком. Мне нечем дышать, захлёбываюсь собственным вдохом и проглатываю крик, который норовит вырваться наружу от восторга и наслаждения. Их у меня уже столько там внутри, и моих и твоих, что если вдруг когда захочу их выкричать все, боюсь, что нескольких лет мне не хватит. Мы одновременно ласкаем друг друга руками и терзаем рты. И сдаюсь первой. Ты быстро догоняешь меня, и мы лежим, крепко обнявшись, переплетя руки и ноги, пытаясь унять дрожь во всем теле. - Ты знаешь, Света, они могут отнять у нас всё – свободу, родных, жить так, как нам хочется, но они не могут отнять у нас наши мысли, мечты, чувства и, самое главное, любовь, - я шепчу тебе на ушко, что бы никого не разбудить, хотя спят все крепко, хоть из винтовки стреляй. - Я люблю тебя, Динечка! И верю, и надеюсь, что всё у нас получится, но, честно, я очень и очень боюсь! Но ещё сильнее боюсь остаться без тебя! Я чуть помолчала, складывая стройно в голове возникшие строчки: Не бойся – над нами звезда Не бойся – уже никогда Не спросит, зачем я приехал сюда Не бойся, и стой на своем Мы вместе все переживем Построим корабль и в лето сбежим… - Мы сбежим, Светка, я верю, я знаю, мы обязательно вместе переживём всё, что бы ни случилось! - Динечка, тебе не смотря ни на что, нужно обязательно продолжать писать стихи! Ты почитаешь мне ещё? - Обязательно почитаю, Светуль, вот только выберемся отсюда, и я прочту тебе сотни стихов, и новых напишу ещё больше! Кто ж знал тогда, что нам ещё столько придётся пережить! И эта весна станет моими самыми страшными воспоминаниями. *** Весна наступила, как и положено ей по звёздному календарю, не раньше, не позже, а именно 1 марта, но зима и не думала сдаваться, снег валил почти каждый день, мы замучились уже расчищать территорию возле Олимпа. Снег мокрый, тяжёлый, лежал вокруг огромными мохнатыми шапками, солнце припекало днём, сугробы спрессовывались, становились плотными и почти неподъёмными, уставали мы сильно. Вечерами в душевой валились прямо на пол, ожидая своей очереди на помывку. - Динечка, я новую сказку придумала, хочешь, расскажу? - Конечно! Света села спиной к батарее, я пристроила свою голову на ее коленях и приготовилась слушать новую историю. - Однажды много лет назад во время Третьего Противостояния исчезла одна женщина. Она это сделала не специально, просто так получилось, её спасли, чтобы помочь остаться в живых. У неё осталась маленькая дочка, которая жила со старенькой бабушкой, женщина сильно переживала за них и очень хотела забрать в свой новый дом. Дом этот находился совсем в другой стране. Это была такая чудесная страна, там все любили друг друга, помогали и оберегали. Никто не обижал слабых и больных, о них заботились. И самое главное, там не было никаких Утилизаторов и Олимпов, занятия искусством не считалось патологией, которую обязательно нужно корректировать, и каждый, кто хотел, мог рисовать, петь песни, читать и сочинять стихи и сказки. Моё сердце в груди сначала замерло, а потом начало стучать с невероятной быстротой и силой, это же была сказка обо мне и моей маме! В нетерпении, не дожидаясь окончания истории, я воскликнула: - Света, пожалуйста, прости меня, но скажи, чем закончится сказка? Она мягко провела рукой по моим волосам, легонько взъерошив их, улыбнувшись сказала: «Девочка вырастет и сама найдёт свою маму, и будут они жить долго и обязательно счастливо в самой чудесной на свете стране!» Дверь в душевую приоткрылась и в проёме показалась острая мордочка Суслика, мы разом завизжали: «Не входите! Мы раздеты!» Мордочка тут же исчезла, дверь распахнулась шире, и мы увидели ЮЮ. Мысли скакали в голове резвыми скакунами – слышала? Нет? А если слышала, то, что именно? Давно ли она стоит под дверью. Я крепко сжала Светину руку. - Сурганова и Арбенина живо в учительскую. Мы вошли в кабинет и увидели уже стоящих там Медведя и Суслика, вид у них был разный, у Суслика – торжествующий, а у Медведя жалостливый, что ли, как-то так по-доброму он смотрел на нас, теребя в руках какой-то листок. - Я слушаю вас. Хочу именно от вас услышать чем вы занимались в душевой вместо вечернего обязательного туалета, – голос звенел сталью, левый глаз слегка прищурился, ЮЮ всегда так делала когда сильно злилась. - Юлия Юрьевна, они там… - договорить Суслик не успел. - Молчать, когда я разговариваю! Я разве о чем-то спросила вас, Денис Васильевич? – Суслик отрицательно помотал головой. - Вот и стойте молча, пока я что-то не спрошу у вас лично! - Я рассказывала сказку, - голос Светы звучал громко и чётко, даже с вызовом. - Что ты делала? – директриса чеканила каждый слог. - Я рассказывала сказку, - ещё твёрже повторила Света. - Сурганова, разве мы не говорили с тобой уже на эту тему? Разве ты не была уже один раз наказана за запрещенное занятие несанкционированным искусством? Ты должна вот здесь, сейчас, нам пообещать, что никогда больше этого делать не будешь. Иначе… Договорить она не успела, тут влезла я пытаясь спасти Свету от наказания. - Это я её заставила, не наказывайте, пожалуйста, Свету! - Сурганова, Арбенина, заставляла тебя это делать? - Нет, Юлия Юрьевна, я сама. Сама сочинила, сама рассказала, Диана здесь совершенно ни при чём! - Света, ты должна пообещать нам, детка, что больше не станешь заниматься противозаконным делом, иначе мы будем вынуждены применить жесткие меры для корректировки твоей патологии, - голос ЮЮ сделался мягким и сладким, у меня даже во рту всё слиплось от такого сиропа. - Юлия Юрьевна, я могу пообещать, что не стану рассказывать сказки… - Ну, вот и умница, - как мне показалось, Тхаев с облегчением выдохнул. - Но я не могу пообещать их не сочинять, понимаете, они вот здесь, внутри меня живут, - продолжила Света, показывая рукой на грудную клетку. - Ты должна прекратить это делать, - взревела Вознесенская. - Я не буду вам этого обещать, потому что обману вас этим обещанием. Разве мои сказки это зло? Кому от них плохо? - Так, ясно, больше я упрашивать не буду. В карцер её на трое суток. А с тобой я поговорю позже, - кивнула она в мою сторону. Суслик повел Свету в карцер, а я поплелась в комнату. Никто из девочек не спал, но они ни о чем меня не спросили, не принято было задавать лишних вопросов. Только Мира утром шепнула: «В карцере или в больничке?» - В карцере. Я все три дня ходила как неживая, на трудочасах старалась загрузить себя больше нормы, чтобы после душа лечь в постель и забыться тяжёлым сном. Утыкалась носом в Светину подушку и беззвучно выла, обливаясь слезами. Зачем она это сделала, зачем? Хотя ясно зачем, для меня. И вот теперь она из-за меня там, одна в ледяной комнате, на хлебе и воде, а может вообще без ничего. Утром четвёртого дня во время завтрака в столовую вошла ЮЮ. Её цокающие каблучки мы услышали издалека и конечно все напряглись, не понимая, что ещё могло случиться. Она взяла стул, поставила его посередине зала, махнула кому-то рукой, крикнув: «Приведите!» Через несколько минут в столовую вошёл Медведь, ведя под руку Свету, она еле переставляла ноги, лицо её было серого цвета, скулы заострились, мне показалось, что она стала даже меньше ростом, я дернулась ей навстречу. - Сидеть, Арбенина! – голос эхом разлетелся по гулкому залу столовой. - Отложили ложки, смотрим все в центр зала! Да мы и так перестали есть, кусок в глотку не лез, глядя на Свету. - Перед вами, уважаемые воспитанники, корректируемая Светлана Сурганова. Эта милая девочка попала сюда с моральной патологией А 2 - занятия искусством. Бесполезная деятельность. Как известно, наше государство даëт каждому возможность проявить себя. Обратить навыки и таланты на пользу стране. Умение сочинять – повод выучиться на журналиста и писать статьи для газеты. Заниматься сценариями для мультфильмов, основанных на исторических событиях. Придумывать тексты к плакатам. В конце концов можно писать замечательные предисловия и аннотации к учебникам и разрешённым книгам! А не сочинять глупости, развивая склонность ко лжи и клевете. Перед вами человек, который не только вновь занимался искусством, придумывая глупые сказки, но и смел портить вас, своих товарищей, рассказывая эти лживые истории. И, к тому же она отказалась признать свою вину! Посмотрите внимательно на эту воспитанницу… ЮЮ говорила громко, складно и заученно, как будто несколько дней тренировалась. Голос эхом отскакивал от стен и пола, подпрыгивал к потолку и оттуда рассыпался по нам пудовыми горошинами. Тяжелые фразы шли катком по моим внутренностям и слова вертелись во мне винтами мясорубки. И причиняли боль. Я сцепила зубы и кулаки. «Ну, вы же тоже люди! Вы – взрослые люди! Как же так!? Воздух. Пожалуйста. Нечем дышать. Я хочу дышать. Не хочу слушать. Смотреть. Отпустите еë! Пожалуйста! Или хотя бы меня». Я застонала в голос. Суслик улыбался и кивал в такт словам ЮЮ. Она стояла с высоко поднятой головой, прямая спина. Никакого пистолета. Ей хватало голоса и осанки. Стальной уверенности в правоте. Такая расплющит в лепёшку. Хрустнет косточками и не поморщится. А Света просто цеплялась за спинку стула, старалась держаться ровно. Не упасть. – Скажи нам, Сурганова, в присутствии всех твоих товарищей, зачем ты придумываешь вымышленные миры? Тебя чем-то не устраивает этот? Ты считаешь, что Равнинный Союз плох настолько, что в нëм не стоит жить? Если тебя не устраивает реальность, то это исправимо. Единственным способом, ты знаешь каким! И государство ещё оказывает огромную милость, определив тебя сюда. Дав шанс на исправление. А ты ведешь себя как неблагодарный испорченный ребëнок! – Простите, я не стану объяснять. Вы ведь даже не спрашиваете, вы утверждаете, вы всё давно уже решили за меня. Света произносила свои слова привычно мягко. Без надрыва или смущения. – Если ты ещё раз посмеешь отвечать: «не стану», твоё наказание удвоится. Итак, Сурганова, зачем тебе эти фантазии? – Они делают мир лучше Юлия Юрьевна, – Света улыбнулась. Она действительно улыбалась! В центре столовой! Полупадая на стул, скрипящий от еë веса. И я подумала, что попасть в Олимп мне стоило, только затем, чтобы увидеть еë, познакомиться и узнать. Хрупкую девочку с птичьим носом и невероятными серыми глазами. Очень сильную девочку. – Так ты утверждаешь, что мир вокруг тебя плох? – Я говорила не это. Хорошее тоже можно сделать лучше. – Не передергивай собственные слова, Сурганова. Ты ругаешь мир, мечтаешь жить в другой стране, которая якобы лучше нашей, этот мир, который дал всем вам шанс на исправление. А в твоём случае вообще на жизнь. Чëрная неблагодарность. Итак, проси прощения. При всех. - Я буду сочинять сказки. Я, правда, честно-честно, не понимала, почему она так упорствует, нужно было обещать, всё что угодно, лишь бы попытаться выбраться отсюда. – Очень хорошо. Ты не завтракала, значит, и обедать не будешь! Стой, как стоишь. В любой момент, когда будешь готова дать обещание, предупредишь. А у вас ровно пятнадцать минут на завтрак. Время пошло, - последние слова ЮЮ произнесла глядя в нашу сторону. Мы ели на скорость. Вкуса еды я не чувствовала, проглатывала не жуя и не отрывая взгляда смотрела на Свету. Она наблюдала за нами из центра комнаты. Цеплялась за стул. Мне хотелось броситься к ней, обнять, прижать к себе, поддержать её слабое, готовое в любой момент свалиться на пол обессиленное тело. Мира, считав моё состояние, мертвой хваткой вцепилась мне в ногу клещами пальцев и сжала с такой силой, что я знала, завтра обязательно останутся синяки. И удержала меня. Нет, это не трусость, это было благоразумием, Света терпит и я обязательно должна стерпеть, во имя будущего побега, во имя нашего со Светой будущего. – Завтрак окончен. Все идут на уроки. Сурганова стоит. Уважаемый Денис Васильевич, проследите, если надумает извиниться, звать меня. Если упадет, звать врача, привести в себя, поставить снова. Ровно до тех пор, пока не попросит прощения. Хоть до ужина. Это еë сознательный выбор – упорствовать или проявить разум. ЮЮ распоряжалась безэмоционально. Как робот. Суслик угодливо закивал в знак согласия, что он обязательно исполнит всё так, как ему велено. Когда мы уходили, Света стояла ровно. Стойкий солдатик в карауле у стула. На обязательном труде мыли стены спортивного зала. Это хорошо. Монотонная работа притупляла остроту чувств. Я очень надеялась, что наказание для Светы закончится стоянием в столовой, но в очередной раз я жестоко ошибалась. Первое, что увидели мы, придя на обед, была Света. Полулежащая на стуле грудью, согнутая, едва живая. Суслик сидел за столом и наблюдал за всем со скучающей гримасой. Я сцепила пальцы за спиной. «Звезды, миленькие, пожалуйста, пусть она упадет в обморок. Пусть тогда еë оставят в покое. Или пусть скажет: «Да, не стану придумывать сказки». В тот момент я поняла впервые: выбитое в результате пыток нельзя считать предательством или поражением. Тело слабее воли. Его легко поломать. Я вскрикнула, сжала кулаки и сделала шаг вперед. – На место! – рявкнул Суслик, а Катя крепко схватила меня за руку. – Заканчивала бы ты свои глупости. Отпустят тогда, – посоветовал Суслик. Света не издавала ни звука. Пересохшие губы сошлись в узкую полоску. Тикали часы. Мы размазывали по тарелкам жидкую несоленую перловку. Я ела, не отводя глаз от центра зала. Иногда цепляла ложкой воздух или скребла по столу. Вилки и ножи нам в Олимпе не полагались вообще. По технике безопасности. – Ненормальная, – прошептала Оксанка, но интонация была не осуждающая, нет, в ней было восхищение поступком и силой воли маленькой хрупкой девочки. ЮЮ впорхнула посреди обеда стремительной чëрной птицей. Каблуки выбивали звонкую дробь по плитке. Медведь следовал за ней на расстоянии нескольких шагов. Мы вскочили, спешно глотая кашу, давясь, набирая воздух для приветствия. – Присаживайтесь все. Кроме Сургановой. – Так и стоит, Юлия Юрьевна. С самого завтрака. – Вижу, уважаемый учитель. Сурганова, позвольте, что это такое? Что же мы так сгорбились. Станьте прямо. – Я не могу, Юлия Юрьевна. Физически не могу. – Какая жалость. Присядьте пока. Разрешаю. Света буквально рухнула на край сидения, и наверняка вместе со стулом оказалась бы на полу, не подхвати еë ЮЮ. Директриса устроила сама кукольно безвольную Свету удобнее. Отошла в сторону. Критически оценила результат. Света вытянула ноги. Распрямила их. Уронила вдоль тела руки. Застонала. Почти беззвучно. Больше горлом, чем голосом. И этот стон Светы ввинчивался мне в уши. Я физически чувствовала, как он проникает в ухо, пробирается между молоточком, наковальней и стремечком, обходит улитку, и маленьким буравчиком сверлит мою черепную коробку, разливаясь по мозговым извилинам, заставляя их вибрировать. – Сурганова, вы утомили всех, вы отнимаете моë время. Вы устроили безобразный спектакль длиной в сутки. Вам не совестно? – и только тут я заметила, что ЮЮ перешла на вы. – Простите. – Вы отлично знаете, что требуют от вас. Не жалеете наше время, пожалейте себя. Из глаз Светы по щекам покатились вниз слезинки. Она шмыгала носом. И не отвечала. – Вы станете ещё заниматься искусством? Сказки сочинять, как вы выражаетесь. – Да, – выдохнула Света, не сдержавшись от всхлипа. Сумела взять себя в руки, сделав три глубоких вдоха и выдоха, и уже спокойнее пояснила: – Я ведь не отвечу ничего другого, Юлия Юрьевна. Могу ещё извиниться. А впрочем, делайте, что хотите. И застыла, в одно мгновение став каменным изваянием. ЮЮ посмотрела на неë и зло хмыкнула, я поняла, что ничего хорошего ждать не следует. – Вы очень легко разбрасываетесь словами, для той, что предполагает себя гением и борцом. Какие пафосные речи! Вы не на митинге, деточка! «Делайте что хотите», – передразнила директор, даже интонацию скопировала. – Что же. Мы, конечно, не в Родительском Совете. Но моя цель сделать так, чтобы вы, Сурганова, никогда не оказались там. В качестве допрашиваемой, конечно. Длительное голодание слишком вредно для вашего и так слабого организма, поэтому, ускорим процесс. Я последую вашему совету и сделаю, что хочу. Вы бравируете стойкостью? Кажется, вы не совсем поняли, где находитесь. Вы - в Олимпе, милочка. И исправляться придется. Не добром так силой. Дети, доедайте. Дежурные, соберите грязную посуду. Из-за столов никому не уходить. Сурганова, у вас есть шанс передумать ровно до моего возвращения. Потом все будет куда менее приятно. Пистолет. Как я хотела сейчас, чтобы он у меня появился. Лучше сейчас. Я смотрела на темные волосы ЮЮ, схваченные на затылке в узел. На тонкую шею, переходящую в отложной воротничок чëрного кружева. На платье, летящее волной от пола до талии. На бледное острое лицо с сеточкой мелких морщинок на лбу. Я запоминала, как выглядит человек, которого хочу убить. Я больше ни в чëм не сомневалась. Я не могла впихнуть в себя остатки обеда, каша застревала в горле цементным комом. Близняшки перешептывались. Витка съёжилась, обхватила руками свои плечи. Мира смотрела в компот из сухофруктов излишне внимательно, отхлебывала его мелкими глоточками. Люба держала скрещенные пальцы и шевелила губами. Молилась Полярной звезде. Если застанут, быть ей посреди столовой, потому я чувствительно пнула её по лодыжке. Люба молодец, она могла собирать себя по кусочкам, она верила и молилась, и это ей очень помогало. А где мои кусочки, где они находятся и как их собрать? Как я могу сидеть здесь и смотреть на всё это? Какая великая цель держит меня? Побег? Так ли он важен? Разве может быть сейчас важным что-то другое или кто-то другой, кроме той, что на последнем дыхании и одном крыле пытается удержаться на стуле?