Crush 90s

Heart — Halal Nasheed

Чонгук потерял почву под ногами. Этого он не переживет. Такого просто не могло случиться. Мир потерял свои очертания, сгорел, как горела квартира на шестом этаже. Намджун поймал рухнувшего на колени Чонгука, посадил в свой автомобиль и увез в сторону дома. Это был его дом. Единственное место, которое он называл своим домом. Не гараж, не проклятый склад в Уэтчестре. Дом, в котором живет лишь один человек, который называется его отцом. Такого не сыскать нигде. Дорогу Чонгук не видел и не чувствовал. Он вцепился в переднюю панель, что-то зверски орал Намджуну, который под мигалками на всей возможной скорости летел по шоссе и жилым улицам. Он не слышал себя, не помнил от страха перед увиденным. Не помнил, как вылетел из патрульной машины, расталкивал, едва не калеча, зевак на пути к спасателям. Он не помнил, как с высоты шестого этажа жар опалил лицо. Стоял треск, грохот, рокот пламени, который словно насмехался над потерянным парнем, стоящим внизу. Пожарные что-то кричали друг-другу, бегали из стороны в сторону и не замечали Чонгука, толкая того в плечи. А Чонгук смотрел, как в пепел превращается его жизнь. Он представлял свободу не такой. Там, где он мечтал оказаться, должен быть этот вечно принципиальный и весь из себя правильный старик со своими глупыми наставлениями. Не таким он жил настоящим… не таким настоящим он хотел жить. «Здесь и сейчас» без нудностей старика… это уже не жизнь. — Старик, — шепчет Чон, на каменных, непослушных ногах подходя к дому. — Отойди немедленно! — вопит кто-то за спиной. — Старик, — всхлипывает Гук, падая на колени. Он не помнит, как его, обессиленного, оттащили назад, за пожарную машину. Чонгук не отрывал взгляда от бьющего из лопнувших окон огня, бормотал про «выходи оттуда, ну». «Ивон, он погиб, Чонгук». Он не мог вот так просто сдохнуть. Ляжет под грудой камней, словит пулю, что было множество раз, рискнет собственной шкурой, но выживет. Даже огонь не сломит его. Кто-то трясет за плечо. Чонгук не оборачивается, безмолвно глотая слезы. Он слышит кого-то знакомого. Кажется, это Хосок. Он трясет друга, едва не рвет на нем широкую черную кофту, бьет по щекам, заставляя посмотреть на себя. Он вне себя от страха и волнения, это видит в больших глазах Гук. — …сейчас! Чонгук! — орет он, встряхивая за плечи. — Его сейчас унесут! Поднимайся! Услышанное вовремя достигает рассудка. Чонгук подрывается с асфальта и бежит под руку Хоупа. Чон впереди расталкивает людей и забегает за карету скорой помощи, подтянув безвольного парня. Медики в синей форме застегнули черный мешок. Скрежет молнии рвет перепонки. Чонгук подается вперед и хватает за грудки мужчину-фельдшера. Тот испуганно озирается на заплаканное лицо, хватается за сжимающие его кисти и дрожащим голосом вопрошает: — Кто вы? — Что вы сделали! — разъяренно ревет Чонгук, оскаливаясь, словно чудовище. — Немедленно вытащите! Вы должны помогать людям, а не хоронить! — он приподнимает за грудки мужчину, грубо толкая из стороны в сторону. — Прошу вас, прекратите! — взмолилась девушка, вклинившись между высоких парней. — Вы — сын? Чонгук резко обращает взгляд широко раскрытых безумных, заплаканных голубых глаз. Фельдшер-девушка пугливо отнимает руки, замявшись под взором. Брови ее сделались домиком, на лице проступила глубокое сожаление. — Мне очень жаль, мистер Чон, — она быстро сделала выводы, что они родственники. Ведь только родная кровь может так яростно убиваться горем утраты, не ведая, что творит. — Нам не удалось его спасти. Пальцы сами разжимаются на рубашке мужчины. Тот отскакивает, зло шикнув. Чонгук продолжает сверлить девушку взглядом, требуя на месте раствориться, исчезнуть, забрать свои слова назад и сказать, что просто ошиблась. Она не поднимает голову. Боится увидеть в голубых остекляневших глазах осуждение. — Опознать будет очень сложно — обширные ожоги, — объясняет она, — достали из эпицентра пожара. Но при нем, на теле, была эта подвеска, — тонкая кисть протягивает золотую цепочку с крестиком. Она слегка расплавилась. Расстегнуть теперь ее точно не возможно. — Если вы подтвердите, что эта вещь принадлежала погибшему, то опознание будет завершено. Холодными пальцами Чонгук соскабливает цепочку с руки девушки. Золотой крестик, за который Ивон хватался, когда читал молитвы перед сном. Это единственное, что он носил на себе. Никаких украшений, аксессуаров, — он даже очки солнечные никогда не надевал. Только этот крестик, чуть почерневший на тыльной стороне, потому что золото не настоящее. Слезы омывают холодные щеки, ноги не удерживают ослабевшее тело. — Папа, — завывает упавший на колени парень, согнувшись над телом в мешке в три погибели. — Прости меня, — вопит он. — Прости меня! — руки обхватывают тело через противный скрипучий пакет. Грудью чувствуется тепло наравне со стылым ветром. Утыкаясь головой в место, где должна быть грудь, Чонгук молится, только бы почувствовать вдох, удар сердца — что-нибудь. — Чонгук! Видя, как загибается в истошных рыданиях мальчишка, Намджун едва не теряет равновесие. Рядом, за его спиной, трясется Хосок. Его плечи подрагивают, голова опущена. Чувствовать печаль друга и не иметь возможности весомо помочь ему — ужасная ноша. Чонгук сжимает мешок, в котором лежит не только отец-опекун, но и Намджуна старый друг. Из легких вырывается душераздирающий вой. — Не уходи от меня! Не сейчас! Прошу тебя! — вопит Чонгук. — Отец, не надо, — кричит, надрывая связки. Он не может отпустить его. Мужчина-фельдшер принялся оттаскивать парня силой, но тот все вырывается, продолжая во все горло реветь. Чонгука пробила настоящая истерика. Он виснет в руках врача, потом снова подрывается, пытается сбить с ног ублюдка, что не дает даже на миллиметр приблизиться к телу. Рыдания перерастают в вой, крики. Глаза не могут открыться, Чонгук и не хочет, жмурясь изо всех сил. Это не правда! Не могло так случиться. Фельдшера отталкивает Намджун, и вырвавшегося Чонгука ловит Хосок, со всей силы сжавший в объятиях друга. Чонгук сильнее его, но сейчас в его теле не осталось даже крупинки былой мощи. Чонгук некогда был настолько сильный, что мог сдвинуть горы. Но сегодня, когда умер Ивон, он сипло просил: «Помогите мне вытащить его». Девушка из скорой помощи вколола в руку Чона успокоительное. Оттого он обмяк в руках Хосока и повис на его плече, но слезы не прекращали течь по острым скулам. В этот день душа Чонгука умерла, оставив за собой глубокое одиночество.

***

Чонгук очнулся только на следующий день. В тот же миг, как только новая волна истерики готова была вырваться из глубин мальчишечьей души, Намджун взял на себя ответственность вразумить горюющее сердце. Он, Чонгук и Хосок с Чимином сидели в гараже. Мама Хоупа, миссис Чон, не ожидавшая такой потери, едва не упала в обморок, хватаясь за заболевшее сердце. Ивон вел расследование по делу об убийстве мистера Чона, ее супруга, долго находился рядом с женщиной и ее семьей. Он раскрыл дело, нашел убийцу и добился пожизненного заключения для уебка. Ивон много лет помогал семье Чон. Хосок и Чонгук в одно время думали, что действительно породнятся. С Намджуном они служили в полицеской академии, правда Ивон уже выпускался, а Намджун только перешел на второй курс. После окончания учебы, проходя практику в полицейском департаменте Нью-Йорка, Ким попал под попечительство Ивона, благодаря чему стал шерифом округа. С тех пор Намджун и знает Чонгука, как бунтарскую неусидчивую личность. Он же и выручал мальчишку. Это пытается сделать и сейчас. Сидя на низком журнальном столике перед согнувшимся Чонгуком, Джун изо всех сил сдерживает собственные слезы. Ивон стал ему дядей, а вечно скачущий из стороны в сторону, да подальше от закона, Чонгук — младшим глупым братишкой. Видя, как рвется на части его душа, Ким еле держит себя в руках. Поджог. Это был поджог, Намджун уверен. Если множество причин назвать произошедшее настоящим преступлением. Чонгук не двигается больше двадцати минут. Чимин, сидящий прямо под его боком, нежно поглаживает холодную спину. С того дня на сентябрьские улицы Нью-Йорка упала настоящая зимняя вьюга. Опуская взгляд, Чимин видит, как в крапинку темнеют и без того черные, заляпанные грязью, джинсы. Чон не переставал плакать даже во сне. Смириться с утратой вряд ли выйдет через день, два, а может и через неделю. Надежда оставалась на силу духа Чонгука. Он никогда так не убивался… глупо, наверное, такое говорить. Чимин всегда видел в Чонгуке непоколебимую скалу с острыми срезами. Его нельзя пошатнуть, сдвинуть с места или попереть против. Нельзя. Но прошлый день разрушил Чонгука. И разрушает до сих пор, камень за камнем грубо сдирая остатки былой твердости. Чонгук всегда улыбался, даже если повода не было. Сегодня он даже раз не притронулся к закуренной скрутке и не поднял взгляд на протянутую Намджуном сигарету. Когда было тяжело, или Чонгук сталкивался с какой-то труднорешаемой задачей, он первым делом чиркал зажигалкой и закуривал. Но сегодня… — Чонгук, тебе нужно хотя поесть, — жалобно скулит Чимин, сжимая чужое плечо. Он молчит. Холодная тишина режет льдинками, невидимо летающими в воздухе. Чонгук даже не дернул головой. Застыл, словно не дыша, но Пак чувствует, как рвано вздымается его грудь. — Гук, взгляни на меня, — взмаливается Намджун, положив ладонь на острую коленку. Он успел сильно схуднуть… а прошли всего сутки. — От твоего вида тошнее становится, — басит Хосок и протягивает шерифу кружку с кофе и адресовав ему свои слова. И он прав. Ким не сомкнул глаз с тех пор, как Чонгука привезли в гараж. Под глазами залегли синяки, а белок и вовсе покраснел. Лицо бледное, как у смерти. Своим видом он и правда нагоняет тоску еще пуще той, которая уже повисла в гараже. С благодарностью приняв кружку, Джун отхлебывает кофе и морщится. — Сахара нет, могу травы подсыпать, — невесело хмыкает Чон, дернув плечом и развернувшись к дверям. Смотреть на друга он не может. Кажется, снова сломается, если только на секунду взглянет. А он еще не успел собраться. — Где он? — доносится надломленный хрип и шмыгание. Чимин едва не дергается от испуга. Впервые Чонгук заговорил. — Его готовят к похоронам. Сокджин, его семья и капитан Департамента сейчас там, в… «В морге». Слова застревают в горле. Рваный вздох. Плечи у парня снова затряслись. Чимин, поджимая губы, отворачивается и крепче прижимает к себе друга. Чонгук умер в тот вечер… Его душа легла рядом с Ивоном.

***

На восточном кладбище собрались только те люди, которые когда-то были близки с почившим Ивоном. Капитан Департамента полиции, Ким Докхван, сослуживцы и подчиненные с детективного отдела. Лично пришел прокурор Грин, с которым Ивон виделся в злополучный день. Они были хорошими друзьями, с ним большую часть расследований проводил Ивон. Семья Ким Сокджина, Чимина и Хосока. Намджун и кто-то один из его родственников, который тоже знал Ивона и уважал его искренне, всем сердцем. Мама Ивона, Чон Хеим, безустанно плакала в плечо внука. Чонгук изо всех сил не давал ей упасть на сырую землю, хотя сам еле держался. «Я должен быть там вместо него», — крутилась единственная мысль в голове. Больше Чонгук ни о чем думать не мог. Из большой машины вынесли гроб. Чонгук не оборачивался и увидел его только, когда четверо здоровых мужчин из сослуживцев понесли его к могиле. Хеим горько взвыла, стоило ей только поднять голову. Чонгук, потерявший все силы при виде огромной уродливой коробки, кренится на одну сторону. Вот-вот упадет. Хорошо бы размозжить себе голову и уйти в такой же коробке, только бы с Ивоном. Но чьи-то хлипкие руки ловят его, а Чонгук не отрывает взгляда от гроба. Его не откроют. Тело настолько обгорело, что лицо едва различимо. Так сказал Сокджин Намджуну, когда они отошли в сторонку. Думали, что Чонгук не слышит. Старика с дивана, на котором он дремал в тот вечер, сразу в мешок завернули… Все, что Чонгук запомнил за тот день: как Ивон сопел перед шипящим мелким цветным теликом, выпив всего лишь одну бутылку пива. Чонгук корит себя, грызет, потому что в тот вечер он полетел на угнанной Элеанор на чертову парковку, чтобы разделить косячок, якобы в скорбь за погибшего. Похоже, рано было. Чьи-то руки обхватывают все туловище. «Отпусти меня. Дай упасть и уснуть», — тусклый голос проносится в голове, словно ветер. Хеим загибается в руках Чонгука, скомкав в пальцах черный пиджак внука. Сокджин приволок, сам же и одел. Священник зачитывает свои святые проповеди. Чонгук держится на честном слове. Ради последнего пути Ивона. Слезы высыхают на щеках, раздувает их мелкие кристаллики ветер. Друзья собрались за спиной, стараются быть опорой, и Чонгук чувствует это, просто нет сил обернуться и сказать, хотя бы взглядом, короткое «спасибо». Намджун подошел ближе и придерживает Хеим. Видит, что и Чонгуку тяжело. Женщина впивается ногтями в сильные руки Кима. Чонгук уже не чувствует вокруг ничего: ни руки на своем теле, ни землю под ногами, ни дуновение ветра и даже закрапавший над головой дождь. Звуки слились воедино: рыдания, проповеди, чьи-то тухлые разговоры, шелесты, шуршания. Все надоело. Все нахуй надоело. Трава, гулянки. Все нахуй уже не надо. Застрелиться бы. Руку хватает Хеим. От неожиданности Чонгук чуть не теряет равновесие, но кто-то держит его с другой стороны. Чонгук лишь взгляд метнул и увидел темную макушку. Возможно, узнал бы, но не сейчас. — Чонгук-и, — Хеим давит сломанную улыбку. Из ее глаз снова брызгают слезы, оставляя уродливые полосы на морщинистом лице. Но он понимает. Видит, что та хочет сказать. Она знает, какой Чонгук, и что он должен делать. «Будь сильным. Таким тебя воспитал Ивон. Он продолжит жить в тебе». Это человек стальной воли, но нежной души. Таким я видел его впервые и никогда не забуду, что даже самую сильную волю может сломать предательство ради выгоды.

waste — kxllswxtch

***

В офисе шерифа и в Департаменте полиции Нью-Йорка прогремело наводящее ужас возбужденное дело об убийстве. Нью-Йорк потерял покой в тот день, когда в наручники заковали бунтарское, погибшее в пожаре ночью, девятнадцатого сентября, сердце. — Слушание закончено. Суд приговаривает подсудимого, Чон Чонгука, однотысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, к девяти годам лишения свободы. Грохот судейского молотка разносится могильным эхом по стенам зала. Лязг наручников. Последний взгляд.