Она бы вышла за него по весне

— Тут конечно тесновато, но для двоих места вполне хватит, — говорил граф забираясь в возок. Разнервничавшийся от предстоящего путешествия в такой близости к графу Евгений Семенович начал забираться следом. — Вы, Ваше Сиятельство, похоже последний, кто еще пользуется возком, — проворчал он, заваливаясь спиной на перину покрытую мягким мехом. Дверца возка захлопнулась, и Евгению показалось на секунду, что именно с таким звуком захлопывается мышеловка. На мгновение стало совсем темно. Послышалось шуршание ткани, а затем на перину близко-близко к нему лег Петр Матвеевич. Сердце молодого барона забилось так часто и громко, что казалось граф его непременно услышит. — Может и так, — тихо послышалось сбоку. Возок мягко тронулся. Глаза Евгения Семеновича наконец привыкли к темноте и первым делом он увидел отблески уличных фонарей в узеньких окошках по бокам. Он повернул голову и наткнулся на пристальный, проникновенный взгляд графа. В его глазах отражались отблески фонаря, а зрачки расширились, потому выглядел Петр Матвеевич немного зловеще. Он лежал на боку, опершись локтем на подушку и уронив голову на ладонь. Евгений заворочался в попытке изменить положение своего тела, а еще, чтобы увеличить расстояние между собой и графом. Наконец он улегся на бок, повторяя позу графа. Все это казалось ему до безумия неловким. Он стянул свободной рукой шапку, попытался привести в порядок светлые кудри, после принялся за шарф и спросил: — Так вы что же, граф, выслеживали меня, чтобы пригласить к себе? Вопрос был провокационным, даже неэтичным в некотором роде, а уж в том смысле, в котором молодой барон и мечтать не мог, так уж вообще неприличным. Но такие вопросы были в манере Евгения; он задал его нарочито безразличным тоном и все еще занятый стягиванием шарфа, а значит кроме как за шутку он воспринят быть не мог. Венцов как-то странно усмехнулся и начал говорить: — Я был у Мироновых. Это семейство уважаю безмерно, но они почему-то решили, что раз уж не могут повлиять на своих сыновей, то непременно должны выбрать невесту для меня. Перед глазами Евгения возник образ графа в костюме жениха, целующего безликую невесту. В груди молодого барона что-то неприятно съежилось. Захотелось отвернуться, но в такой тесноте он мог только отвести от графа взгляд. — Рассказы о прелестных невестах, что ждут предложения руки и сердца, мне быстро надоедают, и потому я сказал Максиму и Олегу Павловичам, чтобы собирались и поезжали следом за мной, чтобы мы выпили немного и поиграли в карты в последний вечер, когда мне дозволено безнаказанно приводить гостей. Брови Евгения удивленно подлетели, а взгляд вновь вернулся к лицу Венцова, но тот на барона уже не смотрел. — Безнаказанно? Неужто ваша сестрица не терпит гостей? — О, Елена их просто обожает. А вот моя матушка слишком печется об удачном браке дочери, а потому будет следить за ее, а заодно и моим обществом, словно цербер, что стережет выход из царства Аида. — Знаете греческие легенды? — с тихим изумлением спросил Евгений. — Немного, — улыбнулся Венцов. — Какая ваша любимая? Евгению Семеновичу вдруг стало так любопытно. Спустя четыре месяца общения они с графом все еще находились в статусе простых знакомых и знали друг друга лишь поверхностно. К тому же половину времени Петр Матвеевич по-прежнему проводил в Москве. А потому Евгений представлял себе графа этаким столичным гулякой, интересующимся лишь современными пьесами и танцами с красивыми барышнями. Конечно, Женя тоже любил танцевать и делал это при любой удобной возможности, но все же он не представлял Петра Матвеевича с собранием античных мифов в руках. — Миф о Прометее, — чуть подумав, ответил граф. Женя удивился еще больше. — Что же вас в нем привлекает? — спросил он. Взгляд Венцова рассеялся в направлении одного из окошек. — Тем какую смелость проявил Прометей. Он ведь знал, что боги покарают его за его поступок, но тем не менее принес людям огонь. Его кара была ужасна, но он не боялся. Я прочел этот миф, когда мне было пятнадцать и с тех пор стараюсь подражать своему кумиру в его отваге. Иногда я знаю, что меня ждет за мою смелость, иногда нет. И второе хуже первого, потому что тогда я начинаю бояться и отступать. Петр Матвеевич замолчал. Видно мысли его блуждали за пределами возка. — Думаю, вы не правы, — подал голос Евгений, привлекая внимание графа. Венцов моргнул и взглянул на Евгения непонимающе нахмурившись. — Наверняка Прометей боялся и когда крал огонь у богов, и когда нес его людям, и уж точно когда орел клевал его печень. Ведь чтобы быть смелым, нужно преодолевать свой страх. Одного не бывает без другого. Складки на лбу графа расправились, а взгляд стал таким внимательным, что захотелось отвернуться. — И, кстати, в конце концов для Прометея все закончилось хорошо: Зевс освободил его, — продолжил Женя потупив взгляд. Он услышал тихую усмешку и поднял глаза. — Вы правы, — тихо выдохнул Петр Матвеевич улыбаясь. — А какой ваш любимый миф? Женя на мгновение задумался. Песнь об Ампелосе не была его любимой. Хоть она и стала для него неким успокоением, ее трагичный финал Евгению не нравился. Но какой же миф или поэма тогда импанировал ему больше других? Евгений Семенович знал многие из них, все они обладали своим очарованием и мудростью, но не вызывали в нем особого восторга. Он пытался отыскать в уме хоть одну историю, которая произвела на него наилучшее впечатление, но всегда возвращался к Ампелосу. Справедливо будет рассказывать именно о нем, ведь граф, казалось, был искренен, когда говорил о Прометее. А если Женя просто соврет, то это будет нечестно и гадко. Ему хотелось открыться графу, рассказать немного о себе, чтобы он увидел, каков Женя на самом деле. Что за всем этим показным равнодушием стоят чувства сбивающие с ног своей силой. Но открыться — это значит навсегда утратить расположение Петра Матвеевича. А ведь точно хорошо относился к Евгению. Иначе не звал бы его на каждый бал и званые вечера, и вот такие вечерние посиделки за картами. И не слушал бы его так внимательно всегда, когда Евгений Семенович вступал с кем-то в дискуссию. И не позволял бы находится так близко, как сейчас. Нет, рассказывать нельзя. Но что-то же сказать нужно. И вдруг на ум Евгению пришел простой и верный ответ. — Мне скорее по душе один из героев этих мифов. Арес. — Бог войны? — Да. — Чем же мил вам этот жестокий мужчина? — спросил удивленно Венцов. — Вы правы, он жесток, но в своей жестокости он постоянен. Он не требует больших регалий, чем у него уже есть. Он знает свое дело и исполняет его с отрадой в сердце. Он не всегда побеждает в своих сражениях, но проигрывает он с достоинством. А еще, в отличии от своих сородичей богов, он не убивает по прихоти своей, не похищает и не берет насильно понравившихся ему дев и юношей. Мне нравится, что несмотря на свое могущество, он остается справедливым в своих помыслах и действиях. Граф смотрел на него так внимательно, что щеки Жени начало заливать смущение. Взгляд молодого барона уперся в тьму за окошком. — Вы не по годам мудры, господин Егоров, — произнес наконец Петр Матвеевич. Возок качнулся, видно, наехав на кочку и Женя вдруг ощутил близость к графу так остро, что по коже пробежали мурашки. Он перевел глаза и снова наткнулся на взгляд, которым Петр Матвеевич смотрел на него, когда они только начали поездку. Возок вдруг остановился и Женя услышал, как кучер стукнул дважды по крыше. — Приехали, — тихо сказал граф и начал подниматься. — Придется отложить разговор, а то боюсь Прохор нас палкой исколотит, если мы заставим его мерзнуть еще хоть на минуту дольше. Евгений проследил за исчезающей в дверном проеме спиной графа и, лишь когда тот окончательно скрылся из виду, шумно выдохнул и поднялся. За время поездки Женя согрелся и вылезать в холодную улицу оказалось крайне неприятно. Он натянул на голову шапку и кое-как закрутил вокруг шеи шарф. До двери дома Петра Семеновича было пару шагов, но Евгений Семенович знал, чем чревата резкая смена температуры, потому недовольно покосился на графа. — Где ваша шапка, Ваше Сиятельство? — Да бросьте, Евгений Семеныч, тут идти всего ничего. — Софья тоже так говорила, перебегая из кареты в дом в распахнутой настежь шубе, а потом слегла с простудой. — Боже милостивый, она в порядке? Доктору показывали? — О, не беспокойтесь, эту егозу сморит разве что чума, — отмахнулся Евгений, стараясь игнорировать то с каким беспокойством Венцов спрашивал о его сестре. Конечно ревность к Софье было последним, что хотел чувствовать Женя, но сердце слепо. А вот Женя видит очень хорошо, а потому именно он будет решать что ему чувствовать, а не какое-то глупое сердце. — К тому же, новость о том, что вы устраиваете бал, пошла ей на пользу. Она излечилась буквально за день. И то была чистая правда. На следующий же день после новости о бале Софья выглядела так, будто и не пролежала до того четыре дня в соплях и с температурой. Вот что за чудеса творит любовь. — Приятно слышать, что она здорова, — вежливо отозвался граф, но более никак не прокомментировал намек на интерес Софьи к нему. Это показалось Евгению странным, ведь он был уверен, что Софья, если не в фаворе у графа, то хотя бы сумела заинтересовать его. Но реакция Венцова выглядела так, будто сестрица вовсе ему безразлична. Они зашли в дом, дворецкий помог им раздеться. Немного освежившись с дороги, они засели в кабинете графа, где обычно и проходили подобные сборища в размере четырех или пяти человек. Кабинет был просторным и выглядел скорее как парадная комната для приема гостей. У окна располагался большой рабочий стол, на котором стояли лампа и чернильница, тут и там лежали несколько небольших стопочек бумаг. У стола стояло кожаное кресло, а стены скрывали книжные шкафы из темного дерева. Посередине комнаты напротив друг друга размещались два больших дивана, а чуть в стороне от них стоял игральный столик, обтянутый зеленым сукном. Евгений на такие посиделки всегда приходил последним. К тому времени все выпивали минимум по бокалу вина. Находится здесь с Венцовым наедине было странно и даже немного неловко. Сев на один из диванов, молодой барон наблюдал, как слуга разлил по бокалом выпивку, и думал какую бы тему выбрать для разговора. Не спросить ли графа о Софье? Узнать действительно ли он равнодушен к ней. Но тут Евгений вспомнил, что Петра Матвеевича сегодня и без него утомили разговоры о девицах, и понял почему граф так отреагировал на его намек. Вот же дурья башка этот Евгений Семенович! — Мы обычно играем в «Фараона», — сказал граф после того, как слуга вышел, — но раз вы сегодня впервые пришли первым, то вам и выбирать игру. Евгений Семенович любил карточные игры. Будучи ребенком он уговорил свою няньку обучить его всем известным ей играм. В тайне от родителей разумеется. Подумав немного, он сказал: — Вист. Граф окинул его удивленным взглядом. — Не знал, что вы умеете. — Вы многого обо мне не знаете, — равнодушно отозвался молодой барон разглядывая свои ногти. Затем он поднял скучающий взгляд на Венцова и увидел, как губы того дернулись, будто он собирался что-то сказать, но вместо этого отвел глаза в сторону, поднял бокал и одним большим глотком опустошил его. — Когда вы собираетесь в Москву в следующий раз? — спросил Евгений, чтобы развеять повисшую между ними неловкость. — Пока об этом не думал. Елена с матушкой пробудут здесь недолго, день или два. Может поеду с ними, если матушка не станет капризничать. Она не хочет моего присутствия в Москве, — последнее предложение Венцов произнес с дерзкой и даже немного злой ноткой в голосе. Женя удивленно выгнул бровь. Никогда прежде он не видел графа в таком настроении. — Отчего же? Наливая себе новую порцию вина Петр Матвеевич ответил: — Мы с ней разошлись в некотором мнении, поэтому она считает, что проживание здесь пойдет мне на пользу. Уж не знаю как это убережет меня от… Граф прервался. Эта фраза, видно, вырвалась сама собой, без подсказки ума. Он вскинул на Евгения взгляд, который уже успел захмелеть. — Впрочем, это не столь важно, раз уж мы с вами имеем радость хорошо проводить время в таком красивом доме. — И то верно, — согласился Женя, не отводя от графа задумчивого взгляда. Что же за демоны таились за этим фасадом воспитанности и благодушия? В дверях появился лакей и сообщил, что братья Мироновы прибыли. Максим и Олег Мироновы были взбалмошными, неугомонными и совершенно безобидными ребятами. С их появлением легкое напряжение, что витало в воздухе, тут же развеялось, сменившись легкостью и заливистым смехом. Они тепло поприветствовали Евгения Семеновича, в шутку отругав его, что он не поехал к ним на ужин в прошлые выходные, но тут же раскаялись, узнав, что барон составлял компанию хворавшей сестрице. Максим Павлович, давно, но не очень тайно влюбленный в Софью, дважды удостоверился, что она в порядке, прежде, чем расслабленное выражение вернулось на его лицо. — Вист? — изумился Олег Павлович, услышав в какую игру они сегодня будут играть. — А вы, Евгений Семеныч, высоко метите! — Посмотрим, как ты заговоришь, когда мы с Евгень Семенычем обыграем вас с Венцовым, — басисто пожурил брата Максим Павлович, усаживаясь напротив молодого барона за игральный стол, стоящий чуть в стороне от диванов. Евгений Семенович с загадочной улыбкой окинул взглядом стол и сделал наконец первый глоток вина. Петр Матвеевич сел справа от него и начал сдавать карты. Игра шла хорошо. Женя с Максимом Павловичем дважды обыграли своих оппонентов, перед тем как сменить пары. Граф занял место Миронова, оказавшись напротив Евгения Семеновича. К тому времени бокал барона опустел лишь наполовину, Мироновы пили уже по третьему, а граф все еще растягивал второй. Венцов снова раздал карты и Женя обернулся во внимание, начавшее рассеиваться во время перерыва. Откинувшись на спинку стула, он посмотрел на графа. Тот ответил ему коротким взглядом, а затем подал условный знак о том, какая карта ему выпала. Женя удивился неуловимости этого движения. Он дождался, когда граф снова на него посмотрит и ради интереса положил на стол ладонь ребром. То был малоизвестный знак, но по взгляду Венцова, Евгений Семенович понял, что его распознали. Он снова удивился, а затем сделал заход в игру. Граф играл превосходно. В отличии от предыдущих двух партий, он всегда заходил с нужных карт и выглядел крайне сосредоточенным, но при этом расслабленным. Спустя два круга Женя понял, что карты он считает даже лучше самого барона. Когда они обыграли Мироновых всухую, Женя задумался, почему же в прошлые коны Петр Матвеевич играл так… средне. Не может же быть, чтобы граф поддавался ему? Столь явная разница в манере игры указывала именно на это. Но зачем? Подумал, что Евгению его не обыграть и, чтобы не обидеть, поддался? Как неприятно. От досады он залпом допил вино и почувствовал, как голова его закружилась. Доиграв, все начали собираться по домам. Изрядно захмелевшие Максим и Олег Павловичи шумно попрощались с Венцовым, затем с Евгением Семеновичем и, перебрасываясь шутками, проследовали к уже ожидавшей их карете. Барон и граф остались стоять на пороге, ожидая когда Прохор выгонит возок: Петр Матвеевич распорядился, чтобы Евгений не шел по такому морозу пешком. Когда карета Мироновых скрылась за поворотом, Евгений Семенович посмотрел на графа строго и серьезно спросил: — Зачем вы поддавались? Брови графа дернулись, но в остальном он остался спокоен. Его молчание сбивало с толку. Не может придумать оправдание? Наконец Венцов пожал плечами и посмотрел на Женю со странным выражением, которое молодому барону приходилось видеть уже дважды за вечер. На ум вдруг пришел сюжет из «Деяний Диониса», в котором томимый страстью Лиэй поддался Ампелосу во время их состязания в борьбе. Эта мысль выбила весь воздух из груди Жени. Он уставился на графа в ответ и уже больше не хотел затевать с ним спор. Так они и стояли напротив друг друга, молча, не отрывая взглядов. Внутри у Жени начало нарастать волнение. И что-то еще. Что-то приятное, трепещущее. Глаза графа сияли в свете луны. Из носа его вырывались облачка пара, но тут же развеивались в холодном воздухе. На городок опустилась тихая ночь. Свет в окнах соседних домов давно погасили. Не было свидетелей у их единения. Женя подумал, что сейчас мог бы сказать графу о своих чувствах. В этой тишине, под таким пристальным взглядом графа легко было поверить, что его чувства не будут отвергнуты. Евгений Семенович открыл рот, но из него вырвались совсем другие слова: — Вы снова без шапки. Граф стоял в накинутой на плечи шубе и выглядел так, будто ему совсем не холодно. Петр Матвеевич ничего не ответил, а взгляд его заблуждал по лицу молодого барона, пока не оказался на… губах. Граф сделал шаг к Евгению Семеновичу, и у того перехватило дыхание. Сердце застучало галопом, ноги стали ватными. В этот момент до их ушей донесся звук подъезжающего возка. Граф замер, а его разочарованный взгляд вернулся к глазам Жени. Прохор затормозил лошадей у дорожки. Пора было ехать. — До завтра, Ваше Сиятельство, — попрощался барон и быстро зашагал от графа и от взбунтовавшихся чувств.