Перезаряжай

      Понять, о чем он думал только что, впервые не получается. От беспомощности и, ещё хуже – растерянности, мне хочется взвыть. Схватиться за голову. Дёрнуть себя за волосы изо всех сил. Так, чтобы на глазах выступили слезы.       Но вместо этого я срываюсь с места и в спешке едва не падаю с верхушки лестницы, погруженной в липкий мрак от перегоревшей лампочки.       Кожа на ладони сдирается о потрескавшуюся краску перил, но жжёт вовсе не там. Горит в груди. Режущей, зудящей болью. В ушах надсадным гулом шумит стук сердца. А оно вдруг раздулось до невероятных размеров и невыносимо давит на ребра, не давая вдохнуть.       Паника.       Вылетает впереди меня из двери подъезда, скрипит ржавыми петлями моей выдержки и пропитывает тело тяжёлыми каплями дождя.       Растерянность.       Промокает насквозь вместе со мной, с тапками в дурацкий цветочек и хвостом собранных на затылке волос.       Отчаяние.       Оглядывается вокруг вместе со мной, жмурясь от дождя, но никого не видит и грубо толкает меня порывом ветра в направлении, где смогу получить ответ на вопрос, что так и не задала.       Сожаление.       Почему не задала? Не нашла сил произнести простое «Почему?» и стояла молча, глотая растерянность и глядя на закрывшуюся дверь.       Поодаль виднеется силуэт. Бесконечно родной и одновременно недостижимый. Знакомый настолько, что узнáю его за любое расстояние по слегка ссутуленной спине, по согнутым, поднятым к лицу рукам, на которых паутина вен проступает чёткой сетью и каждый раз ввергает меня в наркотическое состояние гипноза. Даже вижу, как мне безнадежно мигает огонек зажигалки, точь-в-точь с тем, что трапыхается в моей груди.       Это каким же идиотом надо быть, чтобы пытаться закурить под проливным дождём? Или чтобы выбежать в ливень в халате и тапках с дыркой на большом пальце?       – Денис!       Я должна кричать. И я кричу. Надрываю глотку до сухого першения, но Денис не слышит. Он резким движением отшвыривает сигарету и прячет в карман джинс зажигалку, всем своим видом демонстрируя досаду и злость. А я все кричу и кричу.       Кричу, пока не захлебываюсь в собственном крике и уже знакомом конце этой сказки, выученной наизусть.       На самом деле из моего горла не вырывается ни звука.       Денис лениво разворачивается в мою сторону, словно услышал мою внутреннюю агонию. И он прячется. Совсем не показывает скрытого в тенях лица, словно они подельники его преступления. Но я знаю, ощущаю кожей: он смотрит.       Только не на меня, а насквозь. Будто в моей груди действительно зияет дыра, ощутимая сильней с каждым болезненным ударом сердца. Которую минутой раньше пробил он сам.       Расстояние слишком большое, но его взгляд печет кожу, распаляет и должен бы испарять дождь с моего лица, ведь прежде меня всегда бросало в жар от одной мысли о нем. Но теперь он промораживает меня насквозь до самых костей.       Мелкая дрожь проходит от плеч по рукам, застревает в ледяных пальцах. Я пытаюсь их сжать, будто это поможет схватить силуэт далеко впереди и не дать ему бросить меня.       Не уходи.       Я готова умолять тебя, неужели ты не видишь? Я не готова к ещё одной потере.       Но силуэт истончается, с каждой упавшей каплей дождя бледнеет, будто с него смывает гуашь, и в конце концов исчезает совсем, оставив меня в одиночестве, ощущении разбитых на неровные осколки чувств и тусклом свете только-только занявшегося рассвета.       Он проникает в окно сбоку, как-то неуверенно, исподтишка, будто боится обжечься о мокрую от слез наволочку, споткнуться о скомканное в изножье кровати одеяло. Словно ему стыдно наблюдать за моими попытками стереть с лица липкую паутину сна и слез.       Один бог знает, как мне осточертело плакать во сне. И видеть эти жалкие потуги моего больного воображения. Это те сны, которые не забываются, тогда как на самом деле хочется именно этого.       Я сбегаю в ванную прежде, чем робкие утренние сумерки окрашивают комнату в смелую желтизну уверенного в своих силах рассвета. Ни одна из утренних процедур не помогает утихомирить гомон мыслей в голове. Вовсе не о сне, к ним-то я давно привыкла. Как только наволочка высохнет, не останется ни одного свидетельства тяжелого сновидения, больше похожего на бред.       Бред, потому что я никуда не выбегала бы, даже будь у сна хоть что-то общее с давним прошлым. Мой отчий дом никогда не был свидетелем подобной драмы.       Ведь ко мне никто не приходил, чтобы попрощаться. А я не выбегала в попытке удержать того, кто хочет исчезнуть из моей жизни.       Я всегда гордилась своим здравомыслием и, надо сказать, гордилась заслуженно, – даже в период подростковой эмоциональной нестабильности. Не настолько я подвержена киношному драматизму, чтобы бежать сломя голову под дождь, дабы спросить о том, о чем могла минутой раньше, только стоя в тёплой, освещенной квартире, и не умирая от холода.       Только от надежды, что все происходящее – какая-то ошибка и следствие нелепого недопонимания.       Только от боли.       Она когда-то была настоящей, выворачивала меня наизнанку вопросами, догадками, разочарованием в себе и в Денисе. Почему ушёл? Не объяснил?       Почему я не потребовала объяснений заранее, не почувствовав в критический момент, что все полетело под откос? А имела я это право вообще что-то требовать? Мы ведь друзья.       Но нет. Не поехала ведь за ним, чтобы заглянуть в глаза и спросить, почему уехал без объяснения и прощания? Зачем делал вид, что я имею для него какое-то значение, чтобы потом расколотить в пыль моё понимание дружбы?       Смахиваю старую досаду, как капли прохладной воды с лица, и смотрю на себя. Улыбка в зеркале выходит неприятно ломанной и неестественной.       Он не посчитал необходимым что-то мне объяснять. Я – узнать, где же я совершила настолько непростительную ошибку, из-за которой друг, – ближайший, особенный, мой, любимый, – оказался вовсе и не моим.       Чужаком. Странником, пришедшим в мою жизнь без приглашения и обосновавшимся где-то в груди, а после оставившим там равнодушие в окружении оборванных вен. Забрал себе ту часть нервных клеток и соединений, что отвечали за чувства. За те самые, что вообще-то никогда не предназначались ему. Он их вырвал из меня, как микросхему, и уехал за границу, оставив во мне чёрную дыру и искрящиеся обидой оборванные провода.       Ярко, но бессмысленно.       Именно поэтому было бы странно ожидать, что бредовый сон сможет вызвать у меня хоть что-то, кроме недовольной гримасы в зеркало. Тем более, что Денис был относительно редкими гостем в моих сновидениях, хотя я бы сократила его присутствие в них и вовсе до нуля.       Хотя бы в снах.       Он ушёл, я осталась. Данность проста, как грабли, и уж прыгать по ним в поисках повода пожалеть себя я точно не намерена. Ни сейчас, ни прошедшие или будущие шесть лет.       Первый год после отъезда Дениса лучше не вспоминать вообще, этот ящик Пандоры закопан на максимальную глубину души. В ту самую душную темень, где обитают наиболее жестокие чудовища.       Оправданные страхи. Взращенные комплексы. Остатки проданного и преданного достоинства. Ложные надежды. И бесконечные витки вины-вины-вины.       Убила своего отца.       Убила свою мать.       Убила свою дружбу.       Убила чужую любовь.       Убила свою любовь.       Эта девушка вообще человек? Или бездушная машина с той самой микросхемой вместо сердца?       Уведомление пиликает, мягко отвлекая от мрачных мыслей. Спустя полчаса я бодро выхожу на улицу, заснеженную настолько же, насколько ярко слепит холодное зимнее солнце.       – Давай подолью горячего, поди остыл совсем, Вер?       Пятно цвета ржавчины на пожелтевшем от времени потолке совсем бесформенное. Оно именно такое последние десять лет, и каждый раз, стóит мне оказаться в этой маленькой квартирке, оно манит взгляд, подстегивает воображение и незамедлительно складывает нечеткие линии в жуткого вида рожу, которая надо мной глумится.       Этой физиономии и киваю, осторожно отодвигаясь с пути бабушки, чтобы ненароком не оказаться ошпаренной выплеснувшейся из носика водой.       – Спасибо… – замолкаю, не подобрав подходящего обращения. Оно так и остается на языке кислой тишиной, и даже теплому чаю с ненавязчивым ароматом мяты оказывается не под силу ее смыть.       Увы, ни в каких самых умных книгах не написано, как назвать человека, который по месту жительства является соседом, по факту, но не по крови, – бабушкой, а в не самых приятных реалиях мира и по документам – одинокой пожилой дамой, не имеющей ни одной причины смотреть на меня так, словно я – ее настоящая семья.       Именно так я бы хотела назвать связывающие нас теплые отношения. Семья. Внучка. Бабушка. Так правильно, уютно и, главное, искренне.       Она живет с открытым нараспашку сердцем, чем вызывает у меня лишь смесь неодобрения с недоумением. Она никогда не пожелает зла воришке, стащившему последнюю тысячу рублей от ее пенсии, и без колебаний отдаст бродячей шавке половину упаковки сосисок, а на следующий день принесет и вторую. «Я справлюсь, а ей-то одинокой никто не поможет. Пропадет, бедная»; «У мальчика, наверное, совсем дома плохо было, просто так ведь чужое не берут, жалко его, не надо никакой полиции».       Упорно глотая самое правильное «бабуль», насмерть сдавленное тисками моего стыда перед мамой, и правдивое «Лидия Викторовна», на которое пожилая дама неизменно приосанится и обиженно подожмет губы, в который раз задаюсь вопросом: почему я?       Сижу на ее крошечной уютной кухне в окружении стен с кое-где вздувшимися обоями, в очередной раз глядя на пятно, оставшееся от давнишнего затопления безалаберной соседкой сверху. Почему я глотаю вновь остывший мятный чай?       Да потому что тоже шавка, тоже жалко, тоже пропаду без доброты ее сердца. Как клещ, клоп, присосалась к живому, теплому телу, как сраный кровопийца, и никак не могу отказаться от исходящих от нее живительных лучей любви.       Ненавижу себя за то, что не могу дать той же любви в ответ, только жалкий суррогат. Ненавижу и жадно вгрызаюсь еще глубже.       Эту табуретку с одной ножкой короче, чем остальные три, должен занимать ее сын, давно уже выросший и успевший завести двоих детей – а не я, по факту чужая девчонка, живущая непонятную и бестолковую жизнь с коротким вспышками темных – душных – воспоминаний, с яркими взрывами болезненных – заслуженных – сожалений. С пустым сердцем, упорно гоняющим по телу отравленную чередой неправильных решений кровь.       – Спасибо вам, – прокашливаясь, добавляю неловко, наконец отрывая взгляд от злосчастного потолка и встречая тот самый луч любви на полпути – в ответ на улыбку Лидии Викторовны улыбаюсь чуть более искренне, чем привыкла, и чуть менее, чем она того заслуживает. – Вы простите, я сегодня немного не в себе.       – А когда ты была в себе? – бесхитростный, надтреснутый годами и потерями голос вколачивается в череп упавшей с высоты сосулькой и тает, растекается там талым согласием.       Действительно – когда? Когда тринадцать лет назад прямо после наступления нового года пропал без вести папа? Или когда спустя пару лет у мамы, не выдержавшей разлуку и неизвестность, начались серьезные проблемы с психическим здоровьем? Или когда у меня из груди вырвали робкое, неоформленное, едва зародившееся нежное чувство, ещё не получившее названия, но уже заставлявшее сердце вздрагивать в испуге и предвкушении? Или когда голос врача, равнодушный и такой же холодный, как стекла в овальной оправе ее очков, сообщила, что я вряд ли когда-нибудь смогу иметь детей?       Я не хотела рожать того ребенка.       Никакого – даже через пять-десять-пятнадцать лет – не хотела. Потому что опция любить, вложенная в мою программу, на деле оказалась смертельным вирусом, губящим все, к чему он прикасался.       – Даже спорить не буду с вами. Исключительно из уважения к возрасту, – ухмылку не очень-то усердно прячу за толстым краем кружки. Ловлю веселый взгляд через плечо, дернувшееся в игриво-кокетливом жесте врожденного женского очарования, известного мне лишь понаслышке.       – Вот и уважай молча, опять чай остыл.       – Что вам в больнице сказали?       – Да что они могут сказать? От старости лекарств еще не изобрели.       Попытка поддержать шутливый тон отскакивает от стен мячиком, оказавшимся вместо резины стеклянным, и звук треснувшей поверхности звенит в повисшей тишине вонью нехорошего предчувствия.       Нервно сжимаю чашку, теперь глядя на бабушку прямо, без усилий вылавливая напрягшиеся на ручке чайника костлявые пальцы, поджавшиеся и давно уже совсем не розовые губы, и морщины по всему лицу, углубившиеся при попытке сдержать гримасу не то недовольства, не то гнева.       – Либо вы скажете сами, что узнали от врачей, либо я пойду рыться в ваших документах.       Мягкий тон не обманывает ни меня, глотнувшую вместо чая щедрую порцию страха за ее здоровье, ни старушку. Недаром она знает меня уже много лет и действительно считает своей внучкой, на правах которой я регулярно помогаю ей с рецептами, счетами и прочей бюрократией, разбираться с которой у нее самой не хватает терпения, желания и остроты зрения. При этом ей хватает благоразумия хранить каждую – даже ненужную – бумажку, полученную с рук любого медицинского работника. Наверное, этот чуть ли не священный трепет знаком только людям, достигшим определенной возрастной отметки.       – Не угрожай мне, Верочка, у меня сердце.       – А еще печень и легкие, – дно чашки опускаю на выцветшую клеенку, в котрый раз думая о ее замене. Я не улавливаю звука, отвлеченная быстрым – предательским – взглядом тусклых глаз в сторону фотографии на стене. Молодой мужчина чуть старше меня самой держит на руках двух малышей – внука и внучку Лидии Викторовны. Любовь и Роман. Малыши, которых она лишена радости видеть.       Те, чье место, чью качающуюся табуретку у стены я непроизвольно, без злого умысла и коварства, но все же заняла. Вероятно потому, что Лидии Викторовне это было нужно не меньше меня самой. Видеть рядом хоть кого-то.       – Он хоть поговорил с вами? – спрашиваю, едва разлепляя губы, чтобы в голос не просочилась злоба.       – Я не видела его, – едва ли она чувствует, как я кладу руки ей на плечи. Она с головой нырнула под глянцевую поверхность, прикрывающую годы молодости, радостно сбывшиеся мечты и жестоко рассыпавшиеся ожидания.       Мне больно за нее, горько за свою мать, тоскливо за папу, и все это надежно спрятано в вакуум пустого, тупого безразличия к будущему.       Ты всегда должна выглядеть спокойной и рассудительной, дочь. Эмоциями и своей жизнью управляешь ты. Никак не наоборот.       Внешнее равнодушие всегда спасало от тяжких эмоций. Оно ограждало меня надежной стеной. Будь то день, когда меня жестоко избили за то, что оказалась в достаточной степени смелой/безрассудной, чтобы вступиться за девочку, виноватую лишь в собственном сиротстве, или когда я впервые осмелилась признаться себе, что влюбилась, только чтобы потом споткнуться об осколки своего разбитого сердца и угодить лицом прямиком в пепел сожженных дотла ожиданий и фотографий.       Фотографии вызывают неизменную брезгливость, и для меня остается загадкой, зачем вообще хранить и, более того, ставить перед глазами напоминание того потерянного, что когда-то имел. Пялиться на запечатленные на бумаге секунды счастья, от одного взгляда на которые спустя годы трескаешься от боли, рассыпаешься на части, как забытый в пустыне кусок глины.       – Я видела Ольгу и Любаву, – лишённый эмоций голос бабушки ввинчивается в перепонки и разливается той болью, которую она сама переносить уже просто не способна спустя несколько лет разлуки с родными. С невесткой и внучкой, имена которых повисают между нами нитями невесомой паутины.       Я сошлась с Лидией Викторовной в возрасте, который принято романтизировать и наполнять всяческой сахарно-розовой белибердой. Мне было тринадцать. И я была в отчаянии.       Счастливое взросление должно быть приятно вспоминать. Этот подход несомненно работает только при одном условии.       Надо выкинуть из головы мысли о настоящем, неизвестно когда ставшем темным, отягченным сожалением и тоской не только потерь, но и нежелательных находок. А то после остаётся только хвататься за голову и изумляться, когда счастливый ребёнок и расцветающий подросток умудрился просрать свою жизнь и превратиться в это унылое, разочарованное чудовище.       В подростковом периоде бабушка сильно помогала, любила так, как отчего-то перестала любить мама. Она одаривала пониманием и позволяла плакать себе в шаль-паутинку много месяцев после визита работника правоохранительных органов с известием о признании папы без вести пропавшим. Она отпаивала меня мятный чаем и бережно кутала в заботу, в то время как мама потихоньку сходила с ума и все чаще в приступе бешенства посылала меня в пекло.       Так я там и жарюсь до сих пор. Послушная дочка. Хорошая девочка.       – Ольга выглядит хорошо, разве что уставшая. Непросто с детьми, это правда. Любава сильно плакала. Они выходили из процедурного кабинета. Надеюсь, с ней все в порядке.       В кухне, внезапно ужасно душной, коротко рассыпаются слова – сухие, простые, падают на протертый линолеум с тупым стуком и складываются в совсем другие.       Жизнь продолжается. Но идет она мимо меня.       Удивительно, что разница в возрасте меня и бабушку разделяет колоссальная, а ситуация одинаково безнадежна. И это не у нее душа молодая и цветущая, а я уже давно замерла на конкретной точке жизненного вектора и отказываюсь идти в направлении, куда указывает стрелка, а назад не позволяют повернуть нерушимые правила жизни.       Да и нужно ли оно?       Усадить бабушку на табурет в таком состоянии оцепенения совсем несложно, хотя в любой другой момент она бы ругалась и отказывалась от поставленной перед ней дымящейся чашки с чаем. Она не глядя делает глоток, даже не поморщившись от кипятка. Нервно улыбается мне, наверное, ожидая ответной улыбки, но едва ли ее удовлетворит моя гримаса, больше похожая на результат приступа внезапной зубной боли.       Я не улыбаюсь, а она этого и не замечает.       Мне хорошо известна несчастливая история о конфликте отца и сына, где крайней оказалась мать, теперь едва живая под гнетом потерь, поэтому я морально готовлюсь к худшему и лезу в ящик над плитой, чтобы проверить наличие успокоительного.       Но в этот раз у бабушки не случается нервно-слезливого припадка, и этот простой и, казалось бы, положительный факт отчего-то сдавливает грудную клетку сильнее, чем если бы мне пришлось отсчитывать капли, методично падающие в стакан.       – Врачи ничего нового мне не сказали, все как обычно.       Холестерин – обычно. Аритмия и боли в районе сердца – обычно. Попытка сделать вид, что она не рассыпается на части от страданий, а я от беспомощности – обычно.       – Если что – что угодно, сразу мне звоните, примчусь без вопросов, хорошо? – спрашиваю, мягко заглядывая в лицо, нарочно закрывая собой фото.       Моя воля – вообще бы убрала, но едва ли статус пере-соседки и недо-внучки дает мне право даже заикнуться о подобном. Обнимаю ее коротко, – с неизменной нежностью вдыхая запах мяты, старости и лекарств, – прежде чем схватить с обычного места на полке рецепт и отправиться в ближайшую аптеку.       На душе кошки скребут так же, как по щекам царапают острые снежинки давно вошедшей в свои права зимы. Свинцовое небо нависло прямо над головой тяжелым ватным одеялом с редкими проплешинами, сдавливая просторный мир до размеров широкой квартиры со слишком низким потолком. Будто полтора часа на электричке перевезли меня не в область, а в картонную коробку, оставив городское солнце где-то высоко над крышкой.       Прячусь в толстый шарф по самые глаза, и те приходится щурить, закрываясь ресницами от колючих снежинок, чтобы хоть снаружи не доставляли дискомфорта. Его хватает изнутри: там точит неясная тревога, вызванная одним взглядом в выписанный корявым почерком рецепт.       Порыв ветра раздувает пакет с купленными коробочками и жадно вырывает из пальцев кассовый чек, не успевший упасть в урну, игриво утаскивает прочь, чтобы позже ударить его о достаточное количество преград и наконец прибить к земле, где он будет безнадежно затоптан.       Попытки его поймать и не предпринимаю, но продолжаю тупо смотреть в ту сторону, где в промозглой серости он исчез.       Папа был моим идеалом, храбрым героем и сказочным рыцарем, справедливым судьей и безоговорочным авторитетом, и слушаться его было вопросом не принуждения или страха, но желания. Желания соответствовать его критериям хорошего человека и быть всегда и во всем на него похожей. Он звал за собой без малейших усилий. Манил маяком идеальности. Просто был собой, и этого было достаточно.       Он всегда учил не показывать эмоций посторонним, ухаживать за собой, улыбаться вежливо всегда и везде, никогда не повышать голоса. Он запрещал мне мусорить, с мягким упорством следил, чтобы это правило неукоснительно соблюдалось.       Он своего добился – после его исчезновения каждая крошка мусора, упавшая на землю, траву или пол в моем присутствии является преступлением против моей совести и его попыток сделать из меня достойного члена общества.       Хорошо, что он не знает, кем я стала и что делала со своей и чужими жизнями, иначе бы в мире стало на одного больше разочарованного во мне человека.       Манипулировала, лгала, продавала собственные ценности и тело, оскверняла мораль.       Зато не мусорю, а эмоции и чувства держу в чугунной клетке и строгих ошейниках.       Я не бесчувственная. Увы. Хочется стать именно такой: не ощущать груза вины за прошлое и ответственности за будущее на плечах и под сердцем – в местечке, где совсем не бережно свалены в кучу ошибки-ошибки-ошибки, а рядышком отведено пространство для красивой стопочки планов-желаний-стремлений. Пустое, как и я сама.       Отвратительная, жалкая, всего-то шесть лет назад пославшая к черту нравственность и заветы горячо любимого папы, чем умудрилась осквернить нас обоих и за ничтожный срок разочароваться, – не в мире и не в людях, нет, – лишь в самой себе.       И плевать, что на все есть свои причины, даже если в глазах общества и моей единственной подруги дерьму моих поступков есть оправдание.       В собственных я себя не простила и вряд ли сделаю это в обозримом будущем или бестолковом настоящем, где желанную бесчувственность подменяют онемевшие от холода пальцы, неприятно поцарапанные ручками невесомого пакета с лекарствами для одного из людей, которые мне ещё не безразличны.       В спешке в кого-то врезаюсь и на автомате извиняюсь, минуя преграду.       – Вероника? – раздается вслед удивленный женский голос. Приходится обернуться, вопреки желанию натянуть шарф ещё и на глаза и сбежать без оглядки. Но папа не так меня воспитывал, поэтому послушно открываю лицо и выжимаю из себя отрепетированную вежливую улыбку.       Неловкость пробирается в мышцы и посылает импульс нервно сжать пакет в одном кулаке и скользкую подкладку кармана куртки – в другом.       Инга, окликнувшая меня сейчас и поделившаяся учебником на алгебре когда-то давно, выглядит прекрасно даже со взлохмаченными ветром волосами, которые она безуспешно пытается пригладить, высвобождая руку из ладони своего спутника.       – Привет, я рада тебя видеть. Ты на встречу? – она дергается навстречу, словно собираясь меня обнять, но вместо этого снова тянется к волосам.       – Привет, Ин. На какую встречу?       Мне отчего-то забавно смотреть, как она растеряно приоткрывает губы и округляет темные глаза, разрываясь между удивлением, недоверием и чем-то горьким, похожим на досаду.       – Встреча одноклассников, конечно. Тебе что, не звонили? Коля и Лада всем трубы разрывали. Ну, ты знаешь Ладу, она обладает талантом и мертвого достать.       Игривая усталость в ее гримасе не идёт ни в какое сравнение с моими мгновенно сжавшимися челюстями, как у почуявшего близкую драку бульдога.       – Лада? И ты удивляешься, что я ничего не знаю?       Ветер срывает мой смешок с губ и уносит прочь. Едва ли Инге необходима моя несдержанная издевка чтобы вспомнить, что именно она однажды не позволила мне не на шутку сцепиться с Ладой. Сама того не подозревая, Лада тогда давно дала мне в кредит отличную возможность сегодня отбрыкаться от предстоящей встречи, не вдаваясь в истинные причины нежелания там появляться.       – Да это неважно, я в любом случае не пойду.       – Это Гордей, кстати. Это Вероника, одноклассница, знакомьтесь. Слушай, дай мне свой номер? А то ни у кого из наших нет твоих контактов, – пока Инга деловито шарит в сумке, Гордей вежливо интересуется, чем я занимаюсь по жизни, но ответить не успеваю – Инга чертыхается. – Телефон оставила. Гор, поболтайте, я быстро!       Ветер раздувает полы её кремового пальто и хлопает ее по стройным ногам в тонком капроне, а меня – по уже задубевшему и наверняка уродливо покрасневшему носу, который я берусь согревать дыханием, сложив ладони лодочкой.       – Работаю в автосалоне.       – Тут? В каком?       – Нет, я отсюда давно уехала. Периодически возвращаюсь по делам.       – Деловым или личным? – несмотря на то, что разговор больше напоминает никому не нужный, но предписанный начальством протокол, отвечаю.       – Личным. Вы с Ингой тут живёте?       – Нет, мы живём в Москве, – невольно вскидываю вопросительный взгляд. – Тут навещаем ее семью, она близка с ними, и разлука дается ей непросто. Поэтому ездим так часто, как можем, между делами.       – Всегда вместе?       Ответом мне служит неожиданный короткий смех и взгляд, теперь задержавшийся на лице и прикрывающих его руках чуть более цепко. Бросив бесполезные попытки согреть нос, так как теперь заледенели и пальцы, торопливо прячу их в карманы.       – Нет, не всегда. Люди в нормальных отношениях представляются тебе кем-то вроде сиамских близнецов, или что?       Его не скрытые ничем искры-смешинки болезненно опаляют мои щеки, присоединяясь к льдинкам снега и жгучему жару стыда, щедро разливающемуся под кожей. Я ведь в принципе не много знаю об отношениях, а о нормальных не имею даже малейшего представления.       – Я имела в виду, что обычно отношения между мужчиной и родителями его женщины натянутые. Ну и наоборот, соответственно. Ты не пойми неправильно, это простое любопытство. К тому же Инга всегда очень яростно отстаивала право на личное пространство, поэтому видеть ее с кем-то – непривычно.       Гордей бегло что-то проверяет в телефоне, давая мне возможность плюнуть на все и снова закрыть рот шарфом, выставить преграду и не успеть признаться, что было время, когда я искренне восхищалась Ингой.       По взглядам на общение, миротворческим задачам в классе и предотвращению конфликтов мы с ней всегда были близки, но даже несмотря на это так и не смогли подружиться по-настоящему – в собственных глазах я никогда не дотягивала до ее высоты.       В школе Инга лезла разнимать в очередной раз сцепившихся Женю и Лешу, питающих друг к другу патологическую, неизлечимую и необъяснимую неприязнь. Я в то же время помогала упавшей от их стычки Лене доковылять до медпункта. На этом наше сходство, пожалуй, заканчивалось.       Она могла, умела, любила принимать внимание, при этом не показывая шаблонной гордыни местной богини, хотя положение ее родителей давало ей право на подобное. Наоборот, была приземлена, не кичилась и не ставила себя выше других, когда любой другой в ее положении бы спихивал на всех подряд свое дежурство, домашнюю работу или подготовку к весенней дискотеке.       Мне же прожекторы чужого внимания, даже самого мизерного, с определенного момента начали жечь кожу и печь внутренности, создавали впечатление, что меня выворачивает наизнанку под давлением взглядов, и все мои страхи, пороки, чувства оказываются на всеобщем обозрении.       Я ждала, когда же в меня начнут тыкать пальцами и обвиняюще кричать прямо в лицо «она убила собственного отца! Смотрите! Вот она!», потому что в моей голове эти вопли внутреннего голоса разрывали перепонки и череп, топили чувство собственной значимости в болоте вины, а с первым посылом от мамы в пекло к ним добавилось ощущение собственной никчемности.       Не так жестоко никогда не любить, как любить и потерять. Не так жестоко расти в неполной семье изначально, как познать любовь родителей друг к другу и к ребенку, чтобы потом резко оказаться вышвырнутой на разбитую, размытую обочину реальности.       Если мама чему-то и научила меня, так это что чувства – это слабость. Они разрушают тебя до основания, и ты существуешь лишь как стремительно слабеющее тело, напрочь лишенное воли и желаний.       Она научила меня презрению к слабости. Папа – к ее сокрытию.       Потом в моей жизни появился Денис, и я на собственной шкуре прочувствовала все спектры уничтожающего, разъедающего свойства чувств, и степень правоты маминых взглядов.       А потом со мной случился Женя. Именно случился – катастрофой, не предсказанным синоптиками стихийным бедствием. Любви, даже влюбленности у нас не было и быть не могло, да только я не учла, что чувство личного долга может привязать сильнее любой – даже самой крепкой – пресловутой – нежеланной – любви.       И вот такие пары, как Инга и Гордей, быть может обойдут стороной нездоровую связь, больше напоминающую наркотическую зависимость, и выстроят что-то крепкое. Другие же как-то это делают, верно?       Верить в других оказывается совсем несложно, если не вдаваться в рассуждения и не пытаться применить ту же самую логику на себе.       – Ух ты, неожиданно, – Гордей мягко вклинивается в поток воспоминаний и указывает мне за спину. – Смотри, ты же тоже его знаешь, да?       Послушно обернуться к выходу из торгового центра – двухэтажной местной достопримечательности и одновременно единственному месту для проведения досуга в этом городке – не сложно, а вот не рухнуть замертво от взорвавшейся в груди бомбы гнева оказывается практически нереально.       – Да, знаю, это одноклассник, Денис, – равнодушия в голосе столько, что впору себя погладить по голове за сдержанность, хотя Гордей, удивленно смотрящий на выходящих из дверей Ингу и Дениса, едва ли заметил бы, начни я булькать от злобы и выплескивать ее во все стороны накопленным за шесть лет ядом.       Минутой раньше мне казалось, что последнее, чего я могу неистово желать в этом мире – это повернуть время вспять и не отпускать папу тем роковым утром, когда его исчезновение резко повернуло всю мою жизнь.       Теперь же я готова разыскать любого джинна и Бога, чтобы озвучить простую как грабли просьбу: никогда больше не видеть Макарова Дениса в радиусе километра от себя.       Такое ощущение, что ебаная встреча одноклассников уже началась прямо тут мне назло, тогда как я мечтаю трусливым зайцем спрятаться за ближайшим подходящим для этого объектом – Гордеем, или раствориться среди бушующих снежинок, лишь бы замаскировать выжигающее меня пламя.       Обида. Ярость. Непрощение.       Врезаюсь спиной прямиком в Гордея и одновременно с его удивленным «осторожно!» осознаю, что ноги сами попятились прочь зеркально приближению погруженных в разговор Инги и Дениса.       Доведенное до автоматизма извинение стопорится во внезапно перегруженной системе, и ее вырубает оглушающим воем экстренной сирены и командой бежать прочь. Поэтому к Гордею поворачиваюсь уже на ходу.       – Меня ждут, пока, – выдает все та же заклинившая программа моими губами, машет пакетом в качестве не то оправдания, не то неуклюжей попытки доказать, что действительно кто-то где-то меня ждет, но за угол я захожу в рекордные сроки, а оттуда добираюсь до подъезда нужной мне пятиэтажки чуть ли не бегом.       Уже около хлипкой, давно требующей замены двери в квартиру Лидии Викторовны останавливаюсь, замираю, и работающие на износ легкие выжигают грудную клетку до обугленной по краям сквозной дыры.       В голову лезет сегодняшний сон, и становится горько.       Денис – божья кара, наказание и пытка. Чудовище, охотящееся за моими снами и превращающее их в наркотическое сочетание несовместимых желаний: коснуться руки, уничтожить самообладание, вцепиться зубами в шею, доверчиво потереться кончиком носа, облизать выступающие сети вен на предплечьях, позволить ему вывернуть мои руки и иметь меня до потери сознания. Только чтобы потом я смогла вышвырнуть его вон. Чтобы он пережил на себе то, через что заставил пройти меня. Чтобы почувствовал себя отслужившим свою службу и более не нужным фантиком.       Это единственный человек, которого я не переношу помимо себя. Одна мысль о нем ворочает в груди вилы презрения к собственной слабости.       Он – моя слабость, а за них приходится платить: деньгами, спокойствием, здоровьем, кровью. Уверенностью в себе. Растертыми в пыль ожиданиями. Разочарованием, спираль которого планомерно вкручивается в капающие кровью желания.       Я не знаю, почему судьба сыграла со мной злую шутку и повернула в его сторону. Он просто был, даже не зная о моем существовании. Жил в параллельном мире, куда я стала подглядывать исподтишка во время уроков и на переменах.       Он общался со своим братом-двойняшкой, а от меня шарахался, завидев в коридоре, при этом наивно полагая, что я не замечаю его взглядов – таких же, как мои – из под ресниц, нервных и быстрых, проходящих щекоткой от щеки мимо губ, оставляющих прохладный мятный след на шее.       До поры до времени игнорировать свой нездоровый интерес к нему, его абсолютно нелогичное поведение и собственную горькую обиду на откровенное пренебрежение было довольно просто. Я закрывала ее на все замки и не пускала во взгляд огня ярости, скрывалась за ледяной стеной отчуждения, при этом сгорая изнутри после каждой встречи в школе или за ее пределами. Я могла. Умела.       Хотела.       Пока не дошла до подросткового максимализма и до ручки, не совсем логично заключив, что если из-за его ребяческого и беспричинно-оскорбительного поведения страдаю я, то и правом отплатить той же монетой обладаю в полной мере.       Стала из вредности делать назло, появляться около него беспокоящей тенью, давить своим присутствием, с садистским наслаждением наблюдая, как ему некуда сбежать от меня в толпе, сжавшей нас со всех сторон очереди в столовой. Или из-за парты, второе место которой я занимала через секунду после звонка, безошибочно и жестоко лишая нас обоих путей к отступлению.       Чем больше я доводила Дениса, и себя вместе с ним, тем крепче ко мне прилипал его брат. Со временем я научилась этим пользоваться.       Женя был абсолютно не похож на Дениса по характеру, зато внешне они отличались лишь оттенком зеленых глаз, который у Жени стекал в липкую оливковую желтизну, а у Дениса углублялся в таинственную изумрудную зелень.        Искреннее желание все же понять Дениса по-человечески, а не послать его нахрен, стало началом нашего сближения и моей главной, фатальной ошибкой. Дала нам шанс, прикрылась странным, лживым понятием дружбы, не дернула стоп-кран поезда необдуманных поступков, на котором мчусь до сих пор, уже не в силах остановиться, хоть как бы сильно ни было желание спрыгнуть, сойти с рельс, улететь в пропасть разочарования, чтобы наконец уже достигнуть ее дна и остаться там пустой оболочкой.       А сегодня я угодила прямиком под его колеса, оказалась раздавлена неожиданным столкновением с прошлыми чувствами, уже давно забытыми и трансформировавшимися в стабильно тлеющую, медленно изводящую ненависть.       Потому что никаких «нас» никогда не было. Лишь желанное, недостижимое «он» и безликое, бессмысленное «я».

Восемь лет назад.

      – Перестань, я не хочу, да и темно уже.       – Свет из окна падает красиво. Замри.       – Денис, это глупо. Куда лучше общаться без этих... – щелк! Вспышка оставила в глазах крошечные взрывы света, моргающие под веками при моргании, – посредников. Убери.       Я ловко выхватила допотопный полароид, но выезжающую фотографию Денис успел перехватить первым, в очередной раз оставив меня кусать губы и сердиться на его хорошие рефлексы и реакцию спортсмена, по сравнению с которыми я выглядела неуклюжей, ленивой улиткой.       – Ты просто не умеешь ценить красоту в простых вещах, Ник, и в этом твоя беда.       – Моя беда в том, что ты слишком хорошо заговариваешь зубы. Это бумажки, и если они потеряются или испортятся, а так оно и будет, ты даже о них не вспомнишь, а ушедшее на съёмку время будет потрачено впустую. Надо запоминать моменты, чувства и эмоции, чтобы позже воскрешать их в памяти, а не изучать через призму объектива и потом удивляться, всегда ли ты улыбаешься так по-идиотски, или просто ракурс неудачный.       – Ошибаешься, – серьёзный взгляд мне в лицо сбил с мысли блеском теплых эмоций в колодцах его зрачков, и я на мгновенье потеряла нить разговора. Мне было до сих пор страшно поверить, что он действительно со мной общается, тогда как до этого я в тайне воровала его жизнь по крошкам, подглядывая и подслушивая то тут, то там.       – Эти моменты надо ловить, держать крепко, а иногда и возвращаться к ним, чтобы детально вспомнить уже потерянную навсегда минуту. Пример. – Он поднял уже проявившееся фото, глядя на меня с улыбкой в одних только глазах. – Через лет пять ты и не вспомнишь, что этим вечером за окном шёл дождь, а мы ели клубнику. – С фото на меня огромными глазами брошенного котенка смотрел эдакий домовенок Кузя в копне некрасиво влажных коротких волос и с красным следом под нижней губой. – А я вспомню.       Стало нечем дышать, в горле образовалась пустыня и царапнула язык клубничными косточками, как песком.       – Ненужные детали и бессмысленные сантименты, – отвечала, как во сне, скользя взглядом с белой рамки фото на державшие ее длинные пальцы. И дальше по заманчиво извивающимся венам на тыльной стороне ладони. Споткнулась о выступающую на запястье косточку, острую настолько, что коснись – неумолимо порежешься.       Я хотела ощутить её своими пальцами.       – Тогда вернёмся к этому разговору через пять лет.       Как в замедленной съемке в кино смотрела на руку, приблизившуюся к моему лицу, и не могла заставить себя пошевелиться, хотя чувствовала самый настоящий ужас, скручивающий внутренности в тугой узел.       Денис коснулся моей нижней губы большим пальцем и свел ниже, неторопливо собирая каплю сока. А я рефлекторно попыталась успеть первой ее слизать, но почувствовала лишь жесткую подушечку пальца. Сладкую до дрожи, грубую до мурашек. Теплую до ожога на самом кончике языка.       Сладость на языке эфемерна и прожигает насквозь кипящим маслом, а попытка слизать ощущение касания с губ кажется самым глупым жестом из всех возможных под тусклым светом единственной лампочки лестничной клетки.       Как же я ненавижу его за эти никому не нужные мысли. За власть, которой он надо мной обладал когда-то, как надел ее на мою шею нежной атласной лентой, на поверку оказавшейся строгим ошейником, и оставил на память – задыхаться, подыхать в собственной зависимости, в доверии – теперь преданном и давно затянувшим меня на дно цинизма.       Стала ведь бездушной сукой.       Дверь под моими резкими движениями скрипит и хрустит, напоминая, что надо бы давно уже ее сменить на что-то более надежное, а от ее хлопка на голову осыпаются крошки белой краски с потолка.       Спешка, подгонявшая меня сюда сорвавшимся с цепи бойцовским псом, теперь становится похожей на глупую детскую истерику.       К зеркалу над комодом поворачиваюсь резко, будто почуявший опасность заяц, и он с готовностью выпрыгивает оттуда прямо на меня. Дикий загнанный собственной ничтожностью зверек: настолько бледное лицо с нездорово красными щеками и носом чужое, как и частое дыхание, оседающее на стекле ровным кругом конденсата, когда наклоняюсь ближе в поисках надежды на спасение в растеряно распахнутых глазах.       Шорох куртки и пришедшее в норму дыхание – единственные звуки в тишине квартиры, подсказывающие, что Лидия Викторовна спит, в ином случае она бы неизменно вышла встретить.       Действительно нахожу ее спящей в комнате. Отмахиваюсь от короткой вспышки стыда за желание не оставаться дольше, вести разговоры на отвлеченные темы и делать вид, что я в порядке, тогда как на самом деле хочется бежать, метаться и прятаться от собственной растерянности.       Оставив лекарства на кухне и расписав черным маркером схему их приема, подхожу к бабушке и прислушиваюсь. Только услышав размеренное дыхание, позволяю себе спокойно покинуть квартиру.       Существуй шкала нормальности или ненормальности, во сколько баллов будет оцениваться привычка проверять дыхание спящего человека? И будет ли поблажка за счет сидящего в груди, не вытравляемого страха однажды услышать тишину?