Перезаряжай

      Фильм на большом экране настолько бестолковый и бессмысленный, что мягкое сиденье прямо-таки жжет и подгоняет покинуть кинотеатр. Пора бы признаться, что расслабляться – не мое, как и делать вид, что фильм меня занимает больше, чем тихие стоны парочки двумя рядами выше. Последнее хотя бы вызывает снисходительную ухмылку.       Едва досидев до середины скучного триллера, сдаюсь и шустро спускаюсь по подсвеченным красными полосами ступенькам, и по такому же покатому коридору сбегаю в светлый холл кинотеатра, насквозь пронизанный ни с чем не сравнимым запахом попкорна.       Между крупных фигур картонных животных – инсталляции для рекламы одной из киноновинок – скачут счастливые дети, пока их родители с серьезным видом общаются, не замечая, как дети кидают друг в друга какими-то цветными бумажными обрывками.       Выходные дни предназначены для отдыха душой и телом, но мои мечутся неприкаянными зверями, в муках вертящимися вокруг в попытке заняться хоть чем-то, да хоть бы и поймать острыми зубами собственный пушистый хвост, лишь бы отключиться от суматошной реальности и занять чем-то бесполезные свободные минуты.       В итоге плюю на все, доезжаю до центра и, прогулявшись по сумеркам, добираюсь до хорошо знакомого стрипклуба. Перед матовым стеклом дверей собралась обычная для вечера пятницы очередь, но я прохожу дальше и оказываюсь в просторном тупике.       Встречает меня неуютный сумрак. Он обнимает меня, не напуганный парой тусклых фонарей. Оглядываю заплеванный асфальт и стены, кирпичи которых щедро украшены разводами блевоты и спермы.       Не сложно догадаться, куда с помощью взятки охраннику выходят проблеваться и поебаться, когда в клубе не хватает свободных туалетов и комнат, а за випку платить не позволяют жаба и откровенно низкая зарплата.       Участок перед металлической дверью с табличкой «только для персонала» – единственное относительно чистое пространство отвратительного закутка. Старательно обойдя все пятна на асфальте, трижды стучу в дверь и дальновидно отшагиваю. Охранник открывает резко и с максимально злым выражением на лице – специально, чтобы спугнуть хитрожопого посетителя, решившего миновать очередь.       – Ты слепая?! Напис… Вероничка? – призванное устрашать лицо Демида преображается в приветливое. – Неожиданно, однако.       – Я сама не ожидала, – признаюсь честно. Какой бы дырой в понятии морали ни было это место, к некоторым людям тут я привязалась крепко и искренне, когда-то получив от них участие, совершенно незаслуженное, учитывая, что первые месяцы работы тут я вела себя как высокомерная и бесчувственная тварь.       Была собой, одним словом.       – Ты к Натали?       – Да, – над моим сморщившимся лицом Демид только посмеивается, шире распахивая дверь и жестом приглашая в пропахшую сигаретами и похотью вакханалию.       С последнего моего визита клуб мало изменился. Те же полукруглые диваны вокруг столов, отделенных друг от друга лишь загадочным красноватым сумраком и разрезающими его редкими лучами ало-синей подсветки. Те же три сцены, расположенные одна по центру просторного зала, и две поменьше – по периферии.       Оттенок новизны мелькает лишь в незнакомых лицах нескольких танцовщиц и молоденького бармена.       Подругу нахожу сразу, настолько она выделяется – танцует на барной стойке, что означает, что очередной приват уже у нее на крючке. Иначе бы не потрудилась залезть на лакированную поверхность, учитывая невероятной высоты тонкие каблуки. Россыпь блесток на одном плече, бедре и шее сияет в подсветке, превращая ее танец в завораживающий гипноз.       И опасный для кошелька посетителей, ведь от Наташи сложно отказаться. В ней есть невероятный магнетизм, харизма и профессионализм, стабильно обеспечивающие ей как постоянных клиентов и неплохой заработок, так и зависть от коллег по сцене.       Это место – мой пропитанный стыдом и запахом сигарет секрет. Один из многих грехов, множество раз прокрученных и перевернутых в голове, но так и не нашедших себе уголка, где бы они не высекали искры от прикосновения к совести.       Пап, ты бы гордился своей умницей-дочкой?       – Не чаяла увидеть, малышка, – подруга плюхается на блин барного стула спустя минут пять ожидания, задевая меня голым коленом, и поправляет лямки черного лифа.       – Натали, – тяну ядовито, и она морщится точно так же, как я от ее «малышки».       – Когда закажешь танец и заплатишь, будешь так меня называть.       Она устало вздыхает и трясет головой, окончательно скидывая рабочую маску дерзкой мадам, и машет парню за баром. Меньше чем через минуту, пока я занята созерцанием глазеющих на сцены посетителей, Наташа опустошает стакан с водой и тихо выругивается.       – Тяжелая смена?       – Тяжелый клиент, – она кивает на толстяка, перед которым только что танцевала. – Кинкстер сраный. Да неважно. Ты просто так залетела или случилось что?       – Выходной. Я была в кино, – морщусь, возвращая взгляд на подругу. Наташе я докладываю о своем отдыхе, как единственной, кому не дают покоя мои «унылые свободные дни». – Мне не понравилось. Может, третью работу найти?       – А спать когда? Ты можешь вернуться сюда вместо своего репетиторства, Леша тебя примет.       – А потом позовет на эксклюзивное совещание с участием двоих. Нет, спасибо, проходили.       – Он всего лишь хотел, чтобы ты выползла из-за бара и заняла место на сцене. Ладно, разбирайся с этим сама, не мне за тебя решать, но третью работу я тебе брать запрещаю.       Полное отсутствие логики и три вагона ее искреннего беспокойства проходятся по моему фасаду равнодушия, сплющивают неискреннюю улыбку в тонкую нить и прилетают прицельным пинком под дых.       Сироте непросто общаться с детьми из полных семей, и вторые, завидев одиночку, оборачиваются в бесенят. Становятся дикарями, жаждущими жертвы, и всячески показывают свое неизвестно на чем основанное превосходство. На Наташином счету множество ссадин, переломов и порезов, пережитых по причине неуемного желания ровесников показать, что они отчего-то лучше нее во всем.       Стоят выше, смотрят злее, одежду носят новее. И родители в наличии. Это, пожалуй, главное.       Избегать конфликтов не помогала и сама Наташа, до усрачки гордая, независимая и не способная проигнорировать даже косых взглядов в свою сторону.       Однажды мне попало вместе с ней, потому что я набралась наглости вступиться за нее, а потом еще и посмела подружиться, угодив вместе с ней в больницу. После этого из школьных девчонок не шугалась от меня только Инга, на которую за счет ее авторитета, твердости характера и влиятельных родителей боялись даже косо смотреть.       Остальные в большинстве автоматически записали меня в те же отбросы общества, где болтались все детдомовские. Меня это задевало, конечно, но взращенная выдержка и сдержанность помогали делать вид, что мне все по боку.       Куда сложнее было держать себя в руках, если кто-то принимался покрывать Наташу за спиной, когда та даже не могла себя защитить.       Наташа плохо влияла на меня – тогда совсем незрелого подростка с шатающейся из стороны в сторону психикой. Под воздействием нашей дружбы и ее нахальных взглядов растущей в равнодушии детского дома сироты во мне начала распускаться агрессия. И эта коса постоянно высекала искры о камень отцовского воспитания.       Очевидно было, что, будь папа со мной, он бы никогда не дал добро на такую дружбу. Но с Наташей мне было свободно и легко. Словно она стала тем самым домиком в лесу, где дети прячутся от родителей, страхов и неприветливого мира.       Я мучилась от эмоций, загибалась под ударами совести, но упрямо держала все под замкóм, тогда как Наташа могла без зазрения совести и долгих раздумий плюнуть в спину очередного обидчика, а потом поливать порезы и синяки на смуглой коже из бутылочки перекиси, прежде чем щедро плеснуть из нее же и на мои.       Не знай по себе, никогда бы не поверила, насколько часто происходят стычки между подростками в заплеванных подворотнях и вечерних тупиках маленького городка.       И даже вопреки жестокости мира агрессивная забота Наташи, ее крепкая привязанность ко мне и твердая решимость сохранить нашу дружбу не раз вынимали меня из отчаяния настолько глубокого, что без брошенной мне поддержки я бы уже давно оказалась погребенной под ним заживо.       Она знает меня так же хорошо, как когда-то знал Денис, неожиданно проникший мне в голову ловким лучом зеленого света, юркнувший в ноздри волной сигаретного дыма, вызвавший судорогу на лице – недостаточно короткую, чтобы Наташа не схватила ускользнувшее выражение за мелькнувший змеиный хвост.       – Что случилось?       – Я встретила Дениса, – выплевываю зло, перемолов пустое «ничего», неискреннее «все нормально» и ядовитое «не твое дело», и выкинув за ненадобностью. Наташа реагирует без желанного мной гнева, лишая меня шанса уцепиться за ее эмоцию и прикрыться ею от своей собственной.       – Когда? Тут? Он в Москве?       – Надеюсь, что нет, хотя не удивлюсь. Я домой ездила, там на улице и пересеклись. Встретила еще твою… как ее… Из детдома. Ты ее жабой называла.       – Раиса Васильевна, дай бог ей здоровья, – желает она таким тоном, каким меня отправляла в пекло мама, и жестом просит у бармена еще один стакан воды. – И что, тепло пообщались? С Денисом. Когда это было?       – Чуть больше месяца назад, – неопределенно отзываюсь, показывая бармену пустой бокал, и он почти сразу ставит передо мной новый. Хороший парень, быстро работает. Иного тяготеющий к профессионализму Леша не нанял бы. – Я вообще за лекарствами вышла и Ингу встретила с ее… парнем, – запинаюсь, с опоздавшим на месяц стыдом догоняя, что даже не поинтересовалась, кто они друг другу. Мне уже настолько же наплевать на других, как на себя? Взгляд Наташи теплеет при упоминании Инги, с которой она, как и я, не подружилась близко, но и добра от нее видела достаточно. – Я успела пообщаться только с Ингой и ее Гордеем. А она откуда-то выловила этого Макарова.       – А ты? Сбежала, небось, – отхлебывая, хмыкает Наташа, чем только провоцирует мою злобу, и так потихоньку набирающую обороты. Особенно потому, что она даже не усомнилась в моем побеге. Особенно потому, что со своей не всегда удобной прозорливостью оказывается права.       – Ты издеваешься надо мной?       – Значит, угадала, – Наташа фыркает, ни мало не тушуясь под моим гневным взглядом. – А вообще довольно предсказуемая реакция, учитывая вашу историю. Я бы тоже не захотела с ним ничего общего иметь. Себе дороже.       – Куда уж еще дороже.       – У каждого свои расценки, – ее задумчивый взгляд, скользнувший по расслабленным позам на диванчиках и танцовщицам, добавляет двойной смысл фразе, но ее дальнейшее молчание дает право выбрать, который я предпочитаю для себя и продолжения разговора.       А он выбирает меня сам, всплывает в голове, словно буек. Жениным лицом. Растянутыми в улыбке губами, противный вкус которых я вдруг чувствую на своих. Хватаю холодный бокал и делаю несколько больших глотков, лишь бы сбить гниль воспоминаний, его неприятных поцелуев и моих собственных расценок.       – У тебя что нового, лучше расскажи, а то от тебя ответа на сообщение не дождаться.       Тут и не лукавлю, и Наташа невинно пожимает плечами. Я так и не смогла понять, а она – объяснить причину своей нелюбви к перепискам. Она пишет только в случае крайней необходимости, а ответ на незатейливое «как дела?» вовсе считает напрасной тратой времени.       – У меня шоколадно. В отпуск скоро поеду, – хвастается Наташа, расплываясь в предвкушающей улыбке.       – И Леша тебя отпускает? Так просто?       – Ну либо так, либо я уволюсь, он знает. Надо пользоваться своей незаменимостью, пока возможность есть. По этому поводу у меня к тебе разговор. Пока меня не будет, сможешь присмотреть за Микой? Ее только кормить и…       – Без проблем.       – Спасибо. Женя не объявлялся?       Имя шарашит в мозг не хуже хлынувшего туда адреналина, неожиданно настолько, что приходится всмотреться в подчеркнутые густым макияжем темные глаза Наташи, чтобы убедиться, что я не ослышалась, а у нее хватило хладнокровия это спросить.       – Если бы были, ты бы уже знала.       Ставлю точку на теме резко опущенным стаканом и льдом в голосе, резанувшим даже по моему слуху. Наташа же смотрит на меня с непоколебимым спокойствием, разве что в прищуренных глазах мелькает что-то тревожное, надежно прикрытое накладными ресницами.       – Вероник, мне надо сказать тебе кое-что важное. Ты же знаешь, тут всякая публика крутится, языками чешут, принимая нас за тупоголовых куриц. Не могу их винить, – еще один беглый взгляд на диванчики, по ощущениям предназначенный исключительно мне, направлен куда-то выше плеча. – Ты никогда не задумывалась, что исчезновение твоего отца и Жени сильно похожи?       Мне становится душно в дымном полумраке, тесно в собственной коже, неожиданно стянувшей внутренности не хуже настоящего корсета, грозящего треснуть от моего резкого вдоха. Не на такой разговор я рассчитывала, приехав сюда.       – Как местные слухи связаны хоть с чем-то из этого?       – Ты удивишься. Твой отец ведь неплохо зарабатывал, да?       – Он был высококлассным хирургом, а не неумелым медбратом, если ты забыла. И ничего похожего в исчезновениях нет. Папа вышел в магазин. Аптеку. Он не мог не вернуться к нам сам, он бы не бросил, с ним что-то случилось. А Женя ушел, предварительно собрав вещи.       – Менты твою квартиру обыскивали?       – Да. К чему ты ведешь? Что они оба меня бросили? Бред. Бросил только Женя, – хмыкаю с издевкой, не скрывая, что не сильно-то меня этот факт задевает.       – Понимаешь… Я недавно была в «Леди», – она многозначительно смотрит мне в лицо, прежде чем снова отвернуться и пробежать внимательным взглядом по залу. А я долго сопоставляю название с одним из самых дорогих стриптиз клубов города, – по работе. Там зависают серьезные люди, но даже у них в подходящей обстановке развязываются языки. Там были типы, явно ворочающие большие дела и еще бóльшие бабки. Обсуждали какие-то поставки. Мол задержка, потратят слишком много времени, плюс убытки, я не поняла ничего, да особо и не вникала.       Киваю отстраненно, все еще не в силах сопоставить подслушанную Наташей информацию с папой и Женей, но и перебивать не спешу – уж слишком настороженно подруга бегает взглядом вокруг, нарочно не глядя на меня. Похоже на осторожность.       Похоже на страх.       – Я толком и не слушала, пока они не начали палить фамилии, – ее взгляд впивается в меня с коротким щелчком возведенного затвора. Прицел. – Среди них звучал и некто Воскресенский.       Выстрел.

Одиннадцать лет назад.

      Я не могла понять, к чему этот фарс, бутафория. Цирк, неумело замаскированный под похороны даже не найденного еще человека, а пока лишь числящегося пропавшим. Кроме мамы и меня около выкопанной ямы стояли лишь могильщики. Они со скучающим видом опирались на запачканные землей, глиной и снегом лопаты и чего-то ждали.       Я тоже ждала.       Ждала, что мама все это отменит, схватит меня за промерзшую до костей руку и уведет с ледяного февральского кладбища, нездорово посмеиваясь и утверждая, что устроила это все в качестве не совсем удачной шутки. Последнее время я уже перестала удивляться ее странным выходкам.       Но она не смеялась. Не плакала. Не уводила. Стояла у обледенелой ограды могилы и глядела в вырытую дыру так, словно примерялась, как бы поместить туда гроб. Но смотрела с таким отчаянием, что у меня из головы не шла абсурдная мысль, что она раздумывает, как бы поместиться туда самой.       Я боялась ее трогать, поэтому вцепилась в оградку до боли в онемевших кончиках пальцев.       А потом двое мужчин так неожиданно взялись опускать в землю пустой гроб, что все мое тело пошло крупной дрожью недоверия и ярости. На намертво вцепившихся в ледяную оградку ладонях остались неглубокие, многочисленные царапины, из которых я позже буду вымывать воду от растаявшего льда и кусочки черной краски.       Комок промерзшей земли упал на крышку ящика с пустым стуком, отдавшимся в моей голове ядерным взрывом.       Бум.       Меня трясло от непонимания, обиды, от никак не желающих проливаться слез, упрямо булькающих внутри и колющих в носу тысячей ос.       Но внутри меня разрывало, я рыдала от ужаса, что, еще толком не потеряв папу и лелея призрачную надежду снова его обрести, теряю маму, пока она с абсолютно отсутствующим видом методично берет в ладонь смесь глины и снега и кидает в яму.       Бум. Бум. Бум.       Ее остановили могильщики, переглянулись удивленно и синхронно отшагнули от мамы подальше, как от чумной.       Мне хотелось орать, выть и кататься по грязи, не признавая, что мама сходит с ума. Я хотела орать во весь голос о том, что еще немного этого фарса – и крышу снесет уже у меня. Но ее не сносило, она держалась так же крепко, как зацепленная за крест ядовито-ультрамариновая широкая лента, как прибитая чуть ниже глянцевая табличка над фотографией папы с золотыми буквами и цифрами, подло лгавшими мне в лицо.       Воскресенский Владимир Вадимович.       Покойся с миром.       – Ты знаешь, сколько Воскресенских в одной только Москве? – слова выпадают из горла с трудом, рывками, в обход заблудившегося между бесконечных могил сознания.       Наташа опять оглядывается с возросшей опаской и нервно заправляет за уши совершенно не нуждающиеся в этом волосы, уложенные в объемный высокий хвост, и смотрит теперь совсем иначе.       С жалостью.       Как на меня смотрела мама в первую неделю исчезновения папы, в одиннадцать лет.       Как на меня смотрела Лидия Викторовна в тринадцать, разглядев под маской вежливой отстраненности невыносимую боль и разъедающее изнутри отчаяние.       Как смотрел Денис в шестнадцать, когда призналась в стремительно ухудшающемся психическом состоянии мамы и ее попытках меня ударить.       Как смотрел Женя на пороге двадцати, услышав громкое и гордое «я сама по себе!».       С ебаной жалостью.       – Они говорили не только о твоем отце, но и о твоей матери, Ник, – добивает Наташа.       – Не зови меня так, – выдаю мгновенно, короткими плевками, яростными слогами.       Желание кататься по промерзшей земле и сдирать с себя кожу так и не ушло, вот же оно, зудит под ногтями, щекочет под ладонями приступом приближающегося взрыва.       – Они говорили о твоей матери, – повторяет Наташа. Теперь смотреть на нее невозможно, больно и невыносимо, а вот ее собственный взгляд дырявит мое лицо, пока теперь уже я усиленно смотрю в сторону. – Воскресенский – распространенная фамилия, но Анфисы я не знаю ни одной, кроме твоей мамы. А их имена фигурировали не просто где-то у кого-то в разных углах мира, а в одном разговоре, понимаешь? Согласись, это странно. Может, его действительно кто-то похитил? Ты же говорила, что твой папа чем-то не угодил главврачу его больницы.       Наркоманский бред. Искаженная картинка калейдоскопа вертится в голове и никак не складывается ни в одну из фигур, а так и продолжает мелькать бессмысленным светопреставлением произнесенных слов.       – То есть ты хочешь сказать, что из всех городов, из всех клубов, из всех имен и фамилий и из всех танцовщиц… – широким жестом руки показываю вокруг, прежде чем указать на Наташу, – …именно тебе посчастливилось услышать разговор каких-то дельцов о том самом Воскресенском с той самой Анфисой, и все это по счастливой случайности?       Бред. Такой откровенный, что на лицо сама собой вылезает кривая, издевательская улыбка.       – Они случайно не обмолвились и о Воскресенской Веронике и виде похищения, которого мне стоило бы ожидать? Подготовлюсь хоть. Может, они и маму обкололи, нет?       – Зря ерничаешь, – Наташа понуро качает головой.       – Откровенную чушь несешь. А при чем тут Женя?       – Честно сказать я сама не пойму, чего сюда его приплела. Просто знаю, что он тоже куда-то испарился, а ты его искала. Денис же тоже этим занимался, вроде.       – Кто бы сомневался, – губы едва разжимаются, слепленные загнившей обидой, и пропускают через себя лишь ворох проглоченных на концах слов. – Ты откуда знаешь про Дениса? Тоже подслушала в рабочие часы?       – Ты мне не дерзи, я беспокоюсь за тебя. Все это показалось не просто совпадением. Какая-то муть, явно же.       – Совпадение, Наташ! – меня накрывает злостью, направленной то ли на Наташу, то ли на то, что не могу сходу подобрать аргумент, чтобы убедить ее в глупости ее теории. Вымученно закрываю лицо руками, сбегая от моргающей в глазах подсветки и открытого, обеспокоенного взгляда подруги.       – Натах, я тебя придушу сейчас, – знакомый голос за нашими спинами звучит совершенно мирно. Он привычно манерно растягивает слова, выдавая своего хозяина и, собственно, хозяина клуба. Слышу, как Леша цокает языком. – Скажи спасибо, что ко мне пришла Ковальчук, а не клиент. Третья вип, чтобы ближайшие полчаса я тебя не видел в зале.       Наташа кивает и сползает со стула, не сводя с меня многозначительный взгляд. В нем среди торнадо мрачных эмоций выхватываю неуверенность, вину, разочарование. Главное, что нет обиды, а на остальное можно с привычным равнодушием закрыть глаза.       Встаю следом и хватаю с пола брошенную туда сумку. Леша смотрит на все это с видом аукционщика, прикидывающего, что перед ним за лот, и чего ему будет стоить его заполучить. Расчетливость делового человека не покидает его, даже когда он осознает всю бесполезность торгов, но все равно до последнего прикидывает, рассчитывает, планирует, берет нахрапом.       Именно так большинство танцовщиц оказывались елозящими животами по его столу, причем большую часть даже уговаривать не приходилось, и меня берет гордость за Наташу, которая, я точно знаю, не пошла на подобное ради карьеры.       Хоть у одной из нас моральный компас оказался не сбитым.       Наташе не нужно выслуживаться и трахаться ради успеха. Когда она танцует, от нее невозможно оторвать взгляд, она сверкает снопами искр, перетекает расплавленным золотом, манит улыбкой чарующей сирены и вдобавок подкупает тем огнем в загадочных темных глазах, который не подделать никаким мастерством танца и самой лучшей растяжкой.       Леша со свойственным ему деловым взглядом прекрасно понимает разницу между обычной пустой шлюхой, готовой бездумно выполнять любую команду, и той танцовщицей, которая знает себе цену и умудряется делать ему большую прибыль, при этом не спя с клиентами.       – Надеюсь, на этот раз зашла по-человечески? – спрашивает Леша, пристально глядя на спину Наташи, исчезнувшую за входом в вип зал, и только после этого одаривает меня настораживающе-сияющей улыбкой.       – Конечно, Алексей Григорьевич, зашла как все, – беззастенчивая ложь вылетает привычно и без запинки. По ухмылке Леши яснее ясного, что он не ведется, но правила давно начатой игры соблюдает образцово.       – Хорошая девочка, – меня передергивает. – Не надумала?       – Что? – отзываюсь, все еще отвлеченная неприятным холодком по спине, и только в повисшей между нами тишине вылавливаю смысл. – Танцевать тут? Нет.       – И в бар не хочешь вернуться?       На кончике языка мелькает язвительный ответ, что его ведущая танцовщица запретила мне брать третью работу. Изнутри коротко хихикаю, едва не уронив на затоптанный пол гипсовую маску вежливой отстраненности.       – У вас отличный спец, не гоните пацана. Всего хорошего.       Выхожу тем же путем, каким заходила, осторожно лавируя между гостями бара. После насыщенной парфюмом, табаком и похотью духоты клуба даже в вонючем переулке дышится легче. Демид выходит следом за мной, закуривает и выглядит по меньшей мере изумленным, когда качаю головой на предложенную сигарету.       – Не думал, что бросишь.       Его взгляд размазывает мне по лицу смесь братской заботы и дружеского участия, которые хочется содрать с себя слоем застывшего клея и швырнуть в стоящий в углу мусорный контейнер.       – Да я и не бросала, оно само так получилось, – честно признаюсь, задумчиво глядя на струи сигаретного дыма, которые Демид выдыхает через нос. Я курила точно так же – чтобы сразу колотило по мозгу.       – Даже завидно. Из каждого утюга орут, что это говно убивает, еще и фотографии убогие прилепили. Эта хуебора не действует, только настроение портит, неужели не понимают. Пидорасы.       Кинув на меня понимающий взгляд, он метко отшвыривает не затушенную сигарету в мусор, игнорируя десятки валяющихся вокруг бычков, раскиданных большей частью им же. Я же зло поджимаю губы, сдерживая желание собрать все до единого и запихать не то в урну, не то ему в карманы.       Наспех прощаюсь и выхожу из переулка. Очередь у входа заметно увеличилась, а до полуночи станет еще длиннее. Аншлаг, у девочек сегодня будет много работы, как обычно в конце недели.       После начала дружбы именно Наташа подсадила меня на танцы. Она танцевала при мне, когда ей того хотелось, и завораживающие движения умоляли быть повторенными, изученными, освоенными, потому что танцевать я могла и умела только будучи обутой в коньки, но никак не босой на полу.       Ее грация и огонь так и остались для меня недостижимыми, но научилась я главному – сливаться с музыкой и чувствовать ее в себе, а себя растворять в ней, доверяться ритму и не думать, что скажут и как посмотрят.       Научилась отпускать себя так же, как обычно делаю это на катке.       Научилась ходить по клубам в одиночку и вести себя настолько холодно, что все попытки подкатить ко мне заканчиваются провалом. И дело вовсе не в моей исключительной привлекательности, которой нет, или модельной фигуре, тоже отсутствующей.       Просто тусующемуся там сброду плевать, с кем заигрывать, лишь бы девчонка, а какая – красивая, скромная, умная – можно разобраться уже с утра или вовсе не утруждаться подобными мелочами.       Вода плещется почти у бортов, но упрямо соскальзываю вниз, до самого подбородка укрываясь в нее, и по коже во всех направлениях разбегается ощущение острых колючек. Хватаюсь пальцами за борт, поддаваясь ощущению обволакивающего тепла. Оно проникает вглубь продрогшего тела и наливает его приятной истомой, расслабляя мышцу за мышцей.       Веки становятся непомерно тяжелыми, а налипшие на ресницы капли размывают бликами потолочный свет. От светлого кафеля отскакивает и тут же плюхается в накапавшую с моих пальцев лужу всхлип. Слишком громкий для тесной ванной комнаты – она тут же возвращает мне его в пятикратной громкости.       Плакать хочется до рези под веками и в носу, до поднимающегося по горлу воя и уже приготовленного запаса кислорода в легких. Я жадно втягиваю влажный воздух и не желаю выпускать без должной громкости. Так, чтобы раскрошить звуковой волной зеркало, раздробить кафель и, учинив погром внешний, хоть как-то смириться с внутренним.       Хотя бы один раз в четыре года.       Почему она выбрала днем похорон двадцать девятое февраля? Чтобы от убойной дозы совершённой несправедливости я умирала в четыре раза реже, но в четыре раза болезненней под воздействием ничем не разбавленного концентрата едкой злобы?       Вместо выдоха соскальзываю окончательно и погружаюсь на дно. Физика тащит обратно, но я упираю локти в акриловые стенки, чтобы продлить момент тупой пустоты в ушах. В водной тишине слышно только биение сердца прямо в голове.       Хочется, чтобы вода вымыла все лишнее из головы, вытянула весь ил и мрак прямо через уши и поры, окрасив воду чернильной грязью совершенных ошибок и оставив мою оболочку парить в приятной невесомости очищенной совести. А потом я бы открыла слив, избавляясь от вынутой из меня гнили, тугими струями душа смыла бы темные разводы с глянцевой белой поверхности и со спокойной душой пошла жить дальше.       Смотрите! Это она! Убила собственного отца! Он ушел в тот магазин по ее вине, и так и не вернулся!       Почему никто кроме меня до сих пор не кричит об этом?!       Оглядываясь назад, я не смогу точно сказать, что именно в моей жизни пошло не так. Зато с точностью назову день, ставший началом цепочки, на конце которой меня ждет звено окончательного саморазрушения. Но и до него мне еще предстоит дотащить остатки морали, человечности, сочувствия и остальных чувств, вложенных в базовую комплектацию при рождении и поддержанных папой, но растерянных на жизненных виражах.       Однако свалить на обрюзгшую и озлобленную старушку-судьбу собственные промахи было бы малодушием даже для меня. Как и с уверенностью заявить, что у меня была несчастливая жизнь.       Папа был знаком всему городу как первый помощник, отзывчивый сосед, понимающий друг и первоклассный коллега. Такой идеальный, что никакому мужчине никогда не достичь занятого им в моих глазах пьедестала. Любовь, с которой мама смотрела на него, была им абсолютно заслужена, а возвращал он ее бесконечным терпением и принятием маминых несовершенств. Это ведь тоже любовь.       Он был для нее, а она была для него. Понимание такое чистое и яркое, какого не найдешь даже по отношению к себе самому, зато с лихвой подаришь другому, связывало их так крепко, что не разорвешь. Доверие, абсолютное и безусловное.        Целый мир, построенный на непоколебимых столбах. Терпение. Принятие. Понимание. Прощение.       А потом резко оказывается некого терпеть, ничьих несовершенств принимать, взглядов понимать, и прощать уже тоже некого.       Ирония в том, что папу я потеряла в одиннадцать лет, но его тела не увидела до сих пор, а его незримое присутствие ощущаю за спиной даже зайдя за отметку двадцать четыре. А мама физически покинула меня в восемнадцать, тогда как фактически я ее утратила в тринадцать у ограды пустой могилы.       Я тоже должна была сдохнуть. Сгореть в огне брошенной в меня свечи, разбить голову о стену перед лестницей, неожиданно упав с верхней ступеньки, отравиться водой из вазы с ландышами, неизвестно как оказавшейся в моей чашке.       – Травой какой-то пахнет. Ты что-то добавила?       – Мелиссу, от нервов, да и желудку полезно. Пей, Вер.       Запаха мелиссы я как не знала тогда, не отличив кисло-травяную смесь отравленной воды от настоящей остывшей заварки, так и до сих пор не знаю, но теперь ничто не заставит меня прикоснуться к чаю, пахнущему чем-либо иным, кроме мяты, ромашки и имбиря, обладающих яркими и надежно знакомыми ароматами.       Мелодию звонка на телефоне слышу сразу, как вода вытекает из ушей. По дороге в комнату вытираюсь как можно скорей, но тело все равно покрывается гусиной кожей из-за сквозняка с кухни. Дважды звонивший телефон к этому времени уже перестает пиликать и лишь мигает огоньком о сообщении. Беру его в руки, только приоткрыв окно и устроившись под одеялом.       От: Одинцова Виктория (Volkswagen)       >> Вероничка, сможешь подменить меня завтра? Очень срочно. С шефом я договорилась.       Усмехаюсь, без колебаний отправляя короткое «ок» и гадая о возможной срочности, в очередной раз свалившейся на Вику. То щенка надо было к ветеринару отправить с поломанным хвостом, то соседка слезно умоляла выручить и посидеть с дочкой, то надо было встречать с вокзала дальнюю родственницу по линии седьмой воды на киселе. Я не верю ни в одну.       Когда ты успела стать такой равнодушной тварью, Вероничка?       Звуковой сигнал второго сообщения уже не пробивается сквозь провалившееся в сон сознание.       Спальня – ванна – кухня. Пробуждение за несколько минут до будильника – отражение безразличного лица с испачканными зубной пастой губами – сильно разбавленный сливками кофе.       Стандартное утро ничем не выбивается из череды таких же предыдущих и гладко вписывается в планы на следующие несколько лет. Так же буду сидеть на не предназначенном для этого подоконнике с чашкой в руках и исподтишка наблюдать за чужими жизнями.       За детьми, добрая половина из которых слезно протестует против похода в детский сад. За школьниками, разделенными на унылых одиночек и весельчаков компании. За располневшими за осень и зиму девушками, решившими начать подготовку к лету раньше, чем сойдет снег. За деловыми мужчинами и женщинами, ловко прыгающими в общественный транспорт или машину, при этом не отрываясь от экранов смартфонов с видом крайней степени раздражения или заигрывающей улыбкой. Второе – исключительно у женщин.       Проследив за очередной такой барышней, за своими мечтами едва не угодившей в подтаявшую лужу, беру собственный телефон, чтобы наконец удалить спам, пришедший ночью и едва замеченный утром.       >> Ты знала, что Женя был наркоманом?       Читаю еще раз. В груди становится резко больно и тут же – пусто. Читаю еще раз. Стук в груди испуганно затихает. На пятый раз прочтения сердце должно бы перестать биться, но начинает колотить так, что разгоняет кровь и пускает в руки волну дрожи. Едва не облившись кофе, сползаю на пол, все еще глядя в телефон, ходящий в ладони ходуном. Трясутся не руки, а уже все тело от затянутых в капрон стоп до широко распахнутых век.       Воздух, минуту назад пропитанный теплым ароматом кофе, спускается в легкие могильным холодом, выжимает из них судорожные выдохи и сковывает, не давая снова вдохнуть.       Путь до работы больше напоминает поход по территории с повышенной сейсмической активностью. Меня трясет всю дорогу изнутри и снаружи, и хоть я в панике стерла сообщение, его копия каленым железом жжет череп изнутри.       Что должно пугать в нескольких словах больше? Имя давно уехавшего и бросившего меня человека? Утверждение о его наркозависимости? Или панибратское обращение на «ты»?       Или то, что я с ненормальной надеждой бессердечной твари зацепилась за многообещающее, яркое «был»?       То, что это самый ужасный рабочий день за всю мою историю, я могу с уверенностью заявить уже на его середине. Клиентов так много, что идут они один за другим, не давая ни присесть и дать отдых уставшим от высоких каблуков ногам, ни лишний раз взглянуть на телефон, чтобы убедиться, что утренний инцидент был какой-то чудовищной ошибкой. Безумной шуткой психа, подобного моей матери, о чем и должно прийти следующее сообщение с неловким извинением.       Да только нихрена этого не будет, ошибке и приколу в коротком сообщении места не находится, хоть как бы я его не искала. Потому что так и не отправленный ответ до сих пор жжет кончик пальца, дрожащего над клавиатурой этим же утром.       Знала.       От: Одинцова Виктория (Volkswagen)       >> Вероник, я совсем забыла сказать, что на таймер завтрашнего утра надо поставить рассылку обновленного прайса. Надеюсь, ты еще не ушла из салона?       Сообщение ловит на полпути к выходу, а к моменту возврата в кабинет уже успеваю напечатать стандартное для диалога с Викой «ок» и включаю компьютер. Плевая задача на пару минут не так уж напрягает, если учитывать, что Вика могла бы легко вспомнить не только о таймере рекламной рассылки, но и о том, что трехстраничный прайс вовсе не готов, и делать мне его пришлось бы ночью.       Неравномерные щелчки мыши никак не заглушают имя, молоточком стучащее в голове который час подряд, сводя меня с ума. Же-ня. Настолько четкого ощущения подступающего сумасшествия и отчаяния у меня не было даже перед пустым гробом папы.       Же-ня.       – Вероника Владимировна, вы уходите уже или нет? Мне сигнализацию выставлять надо было три минуты назад.       Звучный бас разлетается по автосалону и доходит до распахнутой двери кабинета уже приглушенным, но все же ощутимым недовольством как раз, когда я выключаю компьютер. Антон Игоревич занимает в автосалоне должность начальника охраны, а по совместительству является законченным сексистом и яро придерживается позиции, согласно которой законное пространство для женщины не выходит за пределы кухни и спальни, а мысли о независимости, работе и свободе приравниваются к числу смертных грехов.       А еще он нелепо багровеет лицом и яростно шипит под пышными усами, если слышит намеки на феминизм и равноправие, из-за чего я не могу прекратить его провоцировать, хоть и понимаю, что это ужасно некрасиво и по-детски не серьезно.       – Ухожу-ухожу. Доброй ночи, не нервничайте по пустякам и слушайтесь жену, – роняю слова и взгляд в его сторону с видом милостыни и, получив желанную волну молчаливого гнева в ответ, достаю из сумки телефон и гордо покидаю стеклянное двухэтажное здание с ощущением легкой энергетической подпитки.       Оно исчезает с первым вдохом зимнего холода, сходит на нет хлопком лопнувшей лампочки и оставляет за собой ощущение вставшего на паузу мира. Фокус наводится на мужчину со скрещенными на груди руками, бедрами лениво опирающегося на черную машину и глядящего на меня с такой степенью недовольства, будто я забыла о назначенной встрече и пришла с опозданием на пару дней.       Если бы она была назначена, я бы сто раз убедилась, что не появлюсь на ней вовсе.       Желаемое расстояние одного километра между мной и Денисом стремительно растет, меняясь на сотню, но я так и остаюсь стоять истуканом всего в десятке шагов. Слишком мало, чтобы вспомнить, как нормально вдохнуть сжавшимися от выдрессированной злости легкими.       Денис пристально следит за мной, ожидая чего-то. Хищно скользит взглядом от носков сапог к юбке-карандашу, бесшумно перескакивает на пальто, так и не застегнутое до конца, и, наконец, одним броском впивается мне в лицо. Испытывает выдержку, пытается выдавить из меня очевидный вопрос и получить преимущество. Да только я скорей отгрызу себе язык, чем доставлю ему удовольствие своим любопытством.       Потому что на самом деле я хочу знать не что он тут делает, а чего будет стоить возможность больше никогда его не видеть в обозримом пространстве.       – Салон закрыт, покиньте территорию, – отстегиваю отработанным тоном заправской твари и огибаю шикарную машину вместе с владельцем. Главное – ни в коем случае не показать, что мне неуютно в свалившейся неизвестности. Что я словно вступила в фазу военных действий. Ожидать от Дениса предсказуемости невозможно, ведь он так или иначе найдет способ неприятно удивить.       Например, появиться около места работы с таким видом, будто я ему что-то должна, спустя семь лет полной тишины, половина из которых ушли на попытки научиться не пускать воспоминания о нем себе в голову.       Все – безнадежно провалившиеся.       Время приятных сюрпризов давно прошло, настало время за них расплачиваться.       – Вероник, нам надо поговорить, – Денис отлипает от машины и провожает меня злым взглядом, не имеющим ничего общего с ровным, спокойным тоном голоса. Ниже. Намного ниже и тише, чем я помню.       – Извини, но я спешу. Давай потом, – выжимаю все ту же интонацию из голосовых связок, ловя уже готовое сорваться ядовитое «давай никогда», и быстро иду в сторону метро. Я молюсь, чтобы на этом странная встреча закончилось.       Спустя много-очень много шагов и страхов все еще молюсь, без веры в бога и в чудо, но самозабвенно. Интуиция уже нашептывает, что он пришел не просто так, и так просто тоже не уйдет.       Машина обгоняет и резко виляет влево, преграждая путь. Денис опускает водительское стекло и спокойно кивает на соседнее кресло, отводя взгляд на секунду. Увы, недостаточную для того, чтобы вновь обогнуть машину или заставить себя не сжиматься от страха, пробившего спину ударом пота и лёгким ознобом.       – Садись.       – Ты и в метро за мной поедешь? Смотри, подвеска не потянет лестницы.       – А ты все так же лаешь, да не кусаешь? – лениво отзывается Денис, неотрывно следя за моим лицом. Даже сидя внизу он умудряется выглядеть хозяином положения. Он держит руку на пульсе ситуации, пока свой собственный я ловлю где-то в центре желания либо послать его нахуй, либо выкинуть какую-нибудь глупость: пнуть машину или плюнуть под колеса. – Садись, Вероника.       – Нет.       Внешне Денис остается спокойным, но пальцы предательски сжимаются на руле, а вторая рука слишком резко дергает ручку на двери машины. Моя система безопасности тут же мигает предупреждающей красной лампочкой.       В глазах подходящего Дениса сверкает ночная тьма и неприкрытая тенями ресниц угроза, которые вместо желания подчиняться вызывают острый, импульсивный протест.       Отхожу еще, лишь бы не дать ему взять меня за руку и усадить в машину самостоятельно. Хочется верить, что он этого не сделает, по крайне мере, если передо мной тот же Денис, что делил со мной парту, сигарету, чашку, звезды и отцовский Тигуан.       И приходится напомнить себе, болезненно ткнуть носом в правду: передо мной никакой не друг, не знакомый даже, а опасный незнакомец. И ожидать от него чего-то – заведомо проигрышная политика.       – Я никуда с тобой не поеду. Говори тут, я слушаю.       Это не отступление, вовсе нет. Тактический маневр, не очень хитрая сделка. Но не отступление.       Расстояния в пару шагов, оставленных между нами, мне все равно оказывается мало, но теперь отойти еще хоть на миллиметр, все равно что признать слабость собственной выдержки.       Я бы должна уже качаться от легкой слабости в ногах, но подбородок в непокорном жесте взлетает выше. Хочется надеяться, что за прошедшие без малого семь лет Денис утратил способность видеть меня насквозь и не понимает, что делает со мной своим присутствием.       – Я слушаю, – повторяю с нажимом, и уголки его губ опускаются вниз. Его молчанием я прикрываю собственное и стою так прямо, что от напряжения хребет болит и вот-вот треснет.       – Ты поможешь мне найти Женю, – говорит Денис все тем же голосом, совершенно мне незнакомым, и смотрит исподлобья с угрозой.       От неожиданности с губ срывается кроткий смешок, а за ним следует желание расхохотаться в голос, чтобы следом удариться в слезы. Доза братьев Макаровых за этот день стремительно превышает норму.       – Нет, я не помогу тебе найти Женю.       – Ты пыталась с ним связаться. Я готов помочь.       – Ты готов помочь? – возвращаю его слова, выворачивая его интонацию серьезности наизнанку своим презрением.       Денис стоит каменным изваянием, ожидая от меня чего-то, сдерживает какие-то слова поджатыми губами. А я жадно тянусь к внезапно вспыхнувшей необходимости вывести его из себя. Чтобы мы хотя бы были на равных.       – Ты? Не хочу тебя разочаровывать, но мое желание его найти никогда не было очень сильно, а за четыре года пропало окончательно. Уверена, ты со своими ресурсами справишься сам. Пожелать удачи?       Фонарь за его спиной подсвечивает Дениса, почти полностью скрывая лицо, на котором в тенях выделяются лишь резко проступившие желваки на челюстях, да сжавшиеся в кулаки пальцы. Мысленно – наверняка на моем горле. Он ведь всегда выходил из себя, когда что-то стоит у него на пути, мешает планам и не поддается контролю.       Крайне неудачное для разговора расположение, когда он почти полностью укрыт тьмой, услужливо спрятавшей любые подсказки о том, чего же на самом деле он от меня ждет, а я залита светом от макушки до самых носочков сапог.       – Знаешь, в чем твоя ошибка, Вероник? – он говорит куда тише, чем шумит череда проносящихся машин, но каждый звук доносится до меня с четкостью хлопка. А вот он едва ли прислушивается к моему ответному молчанию, в котором я берусь перебирать все свои ошибки и не пойму, которую из них он имеет ввиду. – Ты никогда не умела определять, когда у тебя есть выбор, а когда его нет.       О, нет, это я еще как умею, но это едва ли избавляет от последствий выборов неправильных. Их череда нанизана на нить моей жизни, как разноцветные бусины.        Удушающая ультрамариновая лента. Уютный желтый чай. Липкие оливковые глаза. Подавляющая гранатовая кровь. Режущий изумрудный взгляд. Жемчужная белая фоторамка. Легкомысленное голубое игровое поле с россыпью таких же «кораблей». Ласковая графитовая ночь.       – Зато ты любишь делать вид, будто знаешь все и всех вокруг лучше других, – на языке смертельной дозой яда разливается чужое «Ты знала, что Женя был наркоманом?», от которого хочется избавиться, выплюнуть на первого попавшегося человека. Как удачно, что рядом оказывается его брат. – Ты хочешь найти Женю? Ищи записи о смертях в наркологических клиниках. Удачи.       Откровенно, я ожидаю шока, недоверия и резкого отрицания, поэтому слегка вскинутые брови и тихий смешок оказываются для меня сюрпризом.       – Кто тебе сказал, что он мертв?       – Опыт. Интуиция, – желание. Конечно, я не говорю этот самый искренний вариант, обеспечивающий моей совести относительное спокойствие. Его смерть могла бы легко оправдать ничтожное количество моих попыток его отыскать, не превышающих количества пальцев на одной руке. Его смерть могла бы избавить меня от так и не выплаченных ему долгов.       Я задолжала ему слишком много правды.       Я задолжала ему слишком много лжи.       Я задолжала ему слишком много денег.       – Очень достоверно и, конечно, надежно, – с усмешкой отзывается Денис и вдруг ловит меня за локоть, на корню перебивая попытку обойти его. Шарахаюсь назад, как ошпаренная, грубо вырывая локоть из царапнувших по драпу пальто ногтей, и он зло поджимает губы. – У меня есть сведения, что он жив, и ты поможешь мне его найти. А я в ответ помогу тебе найти твоего отца.       Если и есть способ одним махом уложить меня на лопатки, то Денис его нашел и мастерски применил.       Мой взгляд мечется по его лицу, застывшему и не выдающему ни одной эмоции, пока я в неистовстве ищу, чем заполнить дыру, появившуюся в груди еще с утра, и вторую, пробитую только что.       Неспособность как-то действовать после подобного ультиматума крутится в голове неоновыми вопросительными и восклицательными знаками, как в психоделическом видео, скручивающем извилины мозга в морские узлы.       Но никак не выходит понять, что же надо чувствовать в такой ситуации и как реагировать, будто в мою программу просто не вложена подходящая реакция, поэтому я просто застываю, вся замираю и жду, что же будет дальше.       Денис забирает у меня из ладони какой-то предмет, в котором запоздало узнаю свой телефон, и что-то там делает прямо у меня перед носом. А я тупо смотрю на подсвеченное экраном лицо, до крови царапаю взгляд об короткую прежде незнакомую щетину и ничего не делаю.       Мелькает нерешительная мысль, что Денис наплел все это специально, назло, из желания причинить еще немного боли в качестве дани уважения к прошлому. Для этого он пришел после и без того нервного дня?       Он довел меня чуть ли не до истерики утренним сообщением? Ударившая хлыстом мысль приводит в себя и заставляет грубо выхватить телефон. Денис отпускает его без малейшего сопротивления и даже со снисходительной улыбкой, а вот я умудряюсь его тут же выронить из негнущихся пальцев.       – Ты сошел с ума, Денис. Они оба мертвы.       От неожиданности слабо вздрагиваю, словно окончательно околела в мартовском холоде, и не понимаю, что такое вдруг случилось, что я впервые в жизни признала папу мертвым. Да еще и вслух и точно после того, как мне заявили обратное.       – Они живы, – Денис с уверенностью качает головой, и мне становится совсем холодно. Невольно обнимаю себя руками.       – Даже если это правда, я… – не готова встретиться со своим прошлым. Выдыхаю резко, и между нами расплывается облачко белого пара. – Я ничем не могу тебе помочь.       На негнущихся ногах сажусь, поднимаю телефон и, кинув на Дениса полный неприязнени взгляд, ухожу в сторону метро. Тряска, продолжавшаяся целый день и сопровождавшая каждый шаг, неожиданно оставляет меня, будто проснувшийся под землей монстр утомился и уснул.       Или это я иду к метро бесплотным приведением, тогда как мое бездыханное тело осталось лежать около ног и под испытующим взглядом Дениса.

Восемь лет назад.

      Он смотрел наверх, будто видел там ответы на все вопросы, даже не озвученные – с интересом любознательного ученого на пороге великого прорыва, со спокойствием седовласого мудреца.       – Единственная польза в звёздах – ориентироваться можно, если компаса нет. И то если знаешь созвездия. Сириус, например, самая яркая звезда. Вон! – я указала на ту, что светила ярче всех над нашими головами.       Кофту на спине уже пропитала ночная влага с травы, но уходить совсем не хотелось. Наоборот – я прорастала вниз, укоренялась, подобно сторожащим наше уединение дубам, а что-то внутри меня тянулось к так же лежащему на спине Денису. От волнения я царапала траву, забивая ногти землей: лишь бы не упустить момент, когда желание коснуться его предплечья станет нестерпимым, чтобы успеть перехватить этот порыв и глубже погрузить пальцы в грунт.       Меня так тянуло к нему, что приходилось из раза в раз отодвигаться. Сейчас, неделю назад на диване, где мы в уютной тишине вместе делали домашку по физике, последние три месяца за одной партой – отодвинуться.       Максимально далеко при максимальной близости. Только так я могла гарантировать, что не поддамся порыву просто к нему прикоснуться и нарушить хрупкое равновесие нашего общения.        Даже через ткань толстовки я ощущала исходящий от Дениса жар, живущий наверняка лишь в моем воображении. Я терялась среди желаний, совершенно не укладывающихся в рамки простой дружбы.       И в рамки собственной реакции в виде зашкаливающего пульса на раскат тихого смеха. Он вибрировал в груди Дениса, просачивался через землю, откуда я жадно впитывала в себя эти крохотные частички. Его частички. И внутри меня что-то оживало, росло, давило и… пугало.       – Клянусь, однажды я свожу тебя в планетарий.       – У нас его нет.       – Значит, найду где-то еще. Это не Сириус, Ник, – он взял мою все ещё вскинутую руку и отвёл в бок, и я вздрогнула от разницы наших температур, едва следя за новым направлением. Я завидовала простоте, с какой он мог меня коснуться, когда я боялась даже смотреть на него дольше разрешенных приличиями секунд. – Он появится примерно там под утро. А ты указала на Полярную звезду.       – Которая указывает и освещает дорогу сбившимся с нее путникам? – попытка показать, что я тоже что-то знаю, могу рассказать и даже показать, вызвала острый приступ стыда за глупое поведение. Ожидала смеха – по уже выработанному с начала дружбы с Наташей рефлексу. Никак не могла привыкнуть, что Денис никогда надо мной не потешался. И смотрел всегда именно так, как сейчас – веско и серьёзно, как на ту, в кого он отчего-то безгранично верит.       Кому верит.       – Да, указывает. У всех есть Полярная звезда, просто вид для каждого приобретает свой. Особенный, неповторимый.       Его рука соскользнула от моей ладони к локтю, слегка сминая ткань и щедро рассыпая под ней мурашки. Я вздрогнула и тут же опустила руку на живот, разорвав контакт. Внутри звенели колокольчиками напряжение и испуг, что слишком порывистое движение рассеет окружившую нас магию звёздной пылью, оставит ее пеплом несбыточных надежд на коже и влажной траве.       Даже говорить было страшно: вдруг Денис услышит вовсе не произнесенные слова, а то, что мечется внутри меня испуганным зверьком? Поэтому мой шепот получился совсем тихим.       – Ты действительно в это веришь?       – Верю. Её свет ведёт каждого из нас, помогает пережить трудности, переболеть, а потом встать и двигаться дальше. Эта звезда, – Денис сел, неотрывно глядя мне в лицо сверху вниз, как на ту самую звезду. Мягкий блеск его глаз в темноте завораживал меня сильней, чем весь небосвод, – она живёт очень глубоко, где никто её не погасит. Разве что мы сами постараемся.       Денис мимолетно улыбнулся и вдруг коснулся моей кофты на уровне ребер слева, – и наверняка ощутил сильное, болезненное биение себе в ладонь моего сердца в грудной клетке, вдруг ставшей невыносимо тесной.       Так и рождаются сверхновые звезды. Под покровом ночи. Под шелест листвы. Под пристальным взглядом в небо, когда больше всего на свете хочется встретиться глазами с другими, сверкающими многогранными изумрудами даже в темноте.       Напряжение во всем теле никак не проходило, даже когда Денис убрал руку и снова указал вверх. Намерено или нет, дал мне возможность прийти в себя и совладать с ритмом сердца, должно быть уже пробившего дыру в месте прикосновения.       – Вон созвездие Змеи. Посередине разделено созвездием Змееносца. Явление, не повторенное больше ни в одной части небосвода. Да и сами змеи довольно интересны. Умеют оставить после себя смерть. Укусить и скрыться, будто их жертва не обречена на часы или дни мучений в ожидании кончины.       – У тебя в голове энциклопедия, – хоть и стало на секунду не по себе от его восхищения озвученным фактом, я хмыкнула, скрывая слепой восторг в глазах среди россыпи звезд. Однако отрицательное движение Дениса уловила все равно, словно настроенный на его волну приемник.       – Надеюсь, никогда не стану достойным такого… комплимента, – скривился он. – Просто читаю не только школьную литературу, но и всякие статьи в интернете. Это мелочь.       – Ну и что ты знаешь о тех же змеях? Количество видов? Химический состав яда? – подначила, не скрывая легкой насмешки. Хотелось получить больше его реакции, чем сведенные брови. Денис не разочаровал – воодушевился и заговорчески подмигнул.       – Ты меня переоцениваешь, – он ненадолго замолчал, давая мне шанс вынуть из живота ухнувшее туда сердце. – Большинство людей их боятся из-за опасности. И правильно делают. Но все же количество неядовитых змей значительно превышает число ядовитых. Они очень умны, осторожны, никогда не нападают просто потому, что захотелось. Только если чувствуют опасность.       – Ты любишь змей.       – А ты копаться под капотом, – отозвался он гордым тоном, должным уравнять наши позиции, а на самом деле заставил меня спуститься на одну ступеньку ниже. – Ты знаешь, что рулевая гайка соединяется со средней рулевой тягой, а я, что ядовитая змея способна убить, будучи уже мертвой сама.       – Это другое, – закатила глаза, тем не менее кивком выражая заинтересованность, но все же не удержалась от комментария. – С тягой соединяется рулевая сошка, а не гайка. Так как змеи это делают?       – Они даже после смерти не разжимают челюстей и впрыскивают яд, утаскивая хищника за собой на тот свет. Занимательно, не думаешь? А еще, какой бы опасной и жуткой змея ни была, она всегда – всегда – найдет себе в пару точно такую же. Вставай, поздно, я провожу.       – Я дойду сама.       Денис молча подал руку, как обычно всем видом показывая, до какого места ему мои неловкие отговорки.       А мне лишь бы поскорей попрощаться и избавить себя от соблазна набраться смелости и уткнуться носом ему в грудь, раз уж прощание неизбежно. За пару-тройку месяцев нашего сближения привыкнуть к собственной неоднозначной реакции на Дениса так и не вышло.       Он вызывал у меня приятный трепет и парализующий страх одновременно, и если первое было несложно списать на пубертат и прочую научную ерунду, а так же убедить себя, что это временно, то для второго логичного объяснения пока не находилось.       – Как себя чувствует Анфиса Михайловна? – вопрос раздался на полпути к дому и выдернул из мыслей о теплой ванне. К холоду от мокрой ткани на спине прибавился мороз внутренний, как всегда расползшийся по внутренностям при упоминании мамы.       – Не очень. Она плачет во сне. Все повторяет, что надо что-то бросать и отказываться, кричит, что ненавидит, а по утрам смеется, как будто… как будто она не в себе. Днем спокойна, а ночью все по новой. Часто говорит, что нельзя никому доверять.       Денис слушал внимательно, все сильней сдвигая брови, но это не помешало ему ловко поймать меня за локоть, когда я в очередной раз споткнулась о выбоину в обочине ночной дороги, пролегающей по окраине леса.       – Ты же понимаешь, что ее надо поместить под наблюдение врачей. Чего тянуть? Если боишься, я сам…       – Она не предмет, мы говорим о моей маме! Поместить он собрался. Не думай даже.       – Не цепляйся к словам. Чего ты ждешь? Когда она дойдет до состояния, из которого ее уже не вытянуть?       – Денис, ты себя слышишь? Мне шестнадцать, в шеренге на физре я стою предпоследняя, куда мне против нее? Силой утащить ее в больницу я не смогла, она меня чуть не пришибла сковородой за одну попытку, а на уговоры она не поддается. И из больницы мне ее… могут не вернуть, – выдохнула свой самый жуткий страх вслух и вся сжалась, так дико это звучало.       – Сковородой? – повторил он медленно, угрожающе растягивая первую «с» свистом и вытягивая последнюю «й» гулом высоковольтного напряжения. Денис грубо схватил меня за локоть, сжал до резкой боли. Я тут же дернулась и отошла, ощущая, что вот-вот окажусь в капкане правды. Я уже жалела, что в пылу гнева позволила себе сказать слишком много. – Тебе надо обратиться хотя бы к уча…       – Нет! – рявкнула, поддаваясь вспышке паники при картине мамы с заломанными руками. – Я не буду заявлять в органы на собственную мать! Даже не думай.       – Ты не понимаешь, чем это может закончиться? – он рос, разрастался и надвигался облаком тьмы и ярости, от которого надо было прятаться, а не поднимать подбородок выше и щерить зубы в гневе, словно загнанный, дикий зверек.       – Чем? Ну чем? Она не… – ком встал в горле, перекрывая очевидную даже для слепца ложь, что мама не станет причинять мне вред. А Денис все понял, сжал губы в тонкую нить и резко тряхнул головой, показывая, что солгать не выйдет. – Я в порядке. Правда. Но я вызову скорую, если что-то такое повторится, чтобы ее посмотрели. Пока она стабильна днем, спокойна. Ночами тоже иногда. Я смогу о ней позаботиться, Денис, не переживай.       Денис вновь схватил, но теперь уже за плечи, и грубо встряхнул, едва сдерживая бешенство в сверкающих глазах и пробуждая во мне тот самый страх, пустивший дрожь в грудь и коленки.       – Вероника, блять, ты можешь подумать головой и понять, какой опасности себя подвергаешь? И ради чего?       – Ради своей матери, – его нецензурная речь заставила меня поморщиться. – Я обещаю, что вызову врачей домой, если все станет совсем плохо, идет? А ты не лезь.       Дочь, врать – гнусно и неправильно, но если уж приходится, то надо найти в себе смелость сделать это прямо в глаза.       Но я не нашла в себе сил ответить на полный недоверия взгляд. Вместо этого я ретировалась, отступила и опустила собственный под ноги, а предательскую дрожь рук поспешно спрятала в карман на животе.       Никаких звонков не будет.