Перезаряжай

Спустя восемь месяцев.

      Я нервничаю. Настолько сильно, что слегка мутит, будто снова получила сотрясение мозга. И настолько нелогично и непривычно, что собственные эмоции вызывают помимо всего ещё и гнев.       Я не должна нервничать. Это всего лишь день рождения Дениса, а не... что? Из-за чего я переживаю? Что его не было два месяца, он, возможно, виделся со своим братом и моей сестрой, а я от предвкушения встречи превратилась в неуверенного подростка?       Смеюсь про себя. А когда я вообще была в себе уверена? До одиннадцати лет это понятие шло само собой и не нуждалось в идентификации. А после от меня не осталось того, на чем эту уверенность в себе можно было бы взрастить.       Сейчас я хожу по квартире, до ужаса быстро ставшей нашей, и боюсь что-то трогать, нарушить порядок, расставленные почти по всем поверхностям свечи. Проверяю ужин, ожидающий в холодильнике. Шествую новый круг по всей квартире. Провожу ногтями по идеально застеленной постели и улыбаюсь, вспоминая его прикосновения и завтрак в постель в утро перед тем, как он уехал.       Не позволяю себе погрузиться в мысли и иду в коридор. Одергиваю праздничное платье и замираю у зеркала. Я ищу в себе то, что мне не понравится, к чему прицепиться, но достойного повода упрекнуть себя найти не получается. В отражении мне нравится решительно все, а вот в том, что кроется под красивым, прямо таки модельным образом – нет.       Ни потные ладони, ни закусанная изнутри щека. Ни дрожь внутри. Именно она раздражает больше всего – как будто внутри поселился неумелый музыкант, и он взялся хаотично дёргать натянутые между рёбер струны, пуская вибрацию по нитям нервов и бессвязный низкий гул в голову.       И дрожь в руки.       Из-за неё же едва не роняю телефон, увидев на экране имя. Я много раз хотела переименовать его из Дениса во что-то, что более точно отражает моё отношение к нему. Однако у меня не получилось ни свое что-то придумать, ни подогнать его под шаблон «Любимый». Даже слащавое сердечко после имени не протянуло и недели и оказалось без сожалений удалённым.       Так он остался Денисом.       Просто имя, от вида которого на экране у меня в груди сердце ударом ухает вниз, только чтобы секундой позже взлететь, словно вырвавшаяся на свободу птица. Трубку я поднимаю уже с улыбкой, хватая со стола приготовленную зажигалку.       – Верони-ка, – тянется из трубки под щелчок кнопки, и у меня дыхание перехватывает.       – Денис, – отвечаю, глядя на подрагивающий огонек свечи и думая: понравится ли ему мой подарок?       Хотя я сама не знаю, что мне важнее: чтобы он понравился, или просто... подарить. Как часть себя, как мой взгляд на наши отношения, на прошлое и будущее.       Будущее.       Отвлекаюсь от раздумий, зажигая вторую свечу. Нервы внутри меня натягиваются все сильнее, и рыжий огонек пугливо дрожит.       – Ты приехал?       – Можно и так сказать. Вероник, мне очень нужно, чтобы ты приехала в одно место.       – Что? Сейчас? – моя рука замирает над третьей свечкой, так и не дотянувшись до неё. – Куда?       – За тобой приедет машина, я уже все организовал.       – Я думала, мы будем дома, – подумав, отвечаю я, тоскливо глядя на зажигалку и глотая разочарование. Денис молчит долго. Я честно не знаю, что сказать, потому что меня разрывает между моим желанием побыть вдвоём тут и любопытством: куда, зачем? Денис вклинивается в поток моих мыслей, его голос очень серьёзен.       – Я тебя понял. Хорошо, давай побудем...       – Я приеду, – перебиваю неожиданно, и ощущаю, как мои собственные брови ползут вверх. Это вылетело настолько спонтанно, что я не успела даже сама подстроиться. Что уж говорить об очевидно обескураженном Денисе.       – Ты... уверена? Ты же сказала...       – Да.       Он тихо смеётся, передавая мне через слух по телу лёгкую волну трепета. Одолевает сильнейшее желание поскорее его увидеть. Просто увидеть, и большего мне не надо. От предвкушения пальцы на ногах поджимаются, а на лицо выползает улыбка. В его голосе я её тоже слышу.       – До встречи.       – А куда?..       – Увидишь. Машина скоро будет. Я тебя встречу сразу, как приедешь, не волнуйся ни о чем.       – А одеться как?       – Приезжай в том, в чем сейчас. Это не играет роли.

*Денис*

      Она прекрасна. А я чувствую себя долбоебом, повернутым, свихнувшимся на одной женщине, и мне это чертовски нравится. Я готов быть записанным в любые психи, если только она будет рядом со мной. Сильная внешне и уязвимая внутри. Настолько, что этот диссонанс порой вызывает у меня недоумение.       Я все тот же повернутый. А она все так же прекрасна в чёрном вечернем платье по фигуре, когда выходит из машины мне навстречу. В этом она была, или все же переоделась? Если была, то что она планировала дома?       Она не смотрит вокруг, под ноги тоже – только на меня неотрывно. Мне в этот момент важным кажется решительно все: дрожание её накрашенных ресниц на прищуренных глазах, заманчиво приоткрытые губы, блестящие то ли от помады, то ли от того, что по ним часто ловко пробегает кончик розового язычка, словно бы Вероника нервничает.       Мне хочется верить, что она нервничает рядом со мной так же, как и я перед ней, словно мы снова не виделись семь лет, а не пару месяцев. Эти недели были замечательными настолько, насколько это возможно вдали от человека, коснуться которого на ночь и поцеловать с добрым утром – жизненная необходимость. Мы переписывались все свободное время, словно нагоняя и компенсируя то, что упустили подростками. Так я узнал, что Вероника не сгубила собаку, которую взяла себе, а пыталась вылечить и в итоге дала ей единственное, что смогла – смерть в человеческих условиях и любви. Так же я признался, что приложил все усилия, чтобы закрыть тот бар, где Веронику отравили, а его собственника лишить любого права начинать новый бизнес. Вероника на это ответила простое «ясно», но меня до сих пор не отпускает ощущение, что таким исходом она втайне очень довольна. Или я просто выдаю себе желаемое за действительное.       Но сейчас я думаю только о том, что наконец вижу её перед собой не через экран телефона, а рядом – ближе с каждой секундой, и остаток расстояния прохожу сам, не выдержав её несомненно изящной, но слишком неспешной походки. Вставая и дожидаясь меня, Вероника скользит взглядом с моего лица вниз, и её брови слегка вздрагивают, выдавая удивление.       – Костюм?       – Платье? – отвечаю в тон и, не дожидаясь ни её приглашающего жеста, ни заблаговременного согласия, обнимаю её за талию и впечатываю в себя. Она в ответ выдаёт такую ошеломляющую счастливую улыбку, что меня выбрасывает из реальности, и я слышу лишь ее голос и стук своего сердца. Не вижу ничего, кроме как её губы двигаются, говоря наверняка что-то очень важное. У меня получается вынырнуть из омута ощущений, когда вокруг нас остаётся тишина – её голос перестаёт звучать, и вместо него раздается тихий смех. Он вибрирует в её груди, крепко прижатой к моей, и его же отблески вижу в коньячном янтаре глаз, словно там плавают льдинки. Вероника прикусывает губы в попытке не улыбаться, но у неё ничего не выходит, и я не сразу осознаю, что сам стою с широкой улыбкой на лице.       – Ты меня не слышал, да?       – Честно говоря, нет, повтори.       – Да ладно, потом, – она встряхивает головой, посылая мне в лицо сладкий аромат своих распущенных волос, и оглядывается.       Я часто представлял себе этот момент, как она отреагирует, увидев перед собой огромный купол здания, в котором нас ждут звезды, но в итоге я проигрываю. Просто потому, что реакция Вероники не укладывается ни в одну из моих систем, и их всех раскидывает по разным галактикам теми эмоциями, что сменяются одна за другой на её лице.       – ...Планетарий?       Я не могу отделить ее изумление от боли, радость от горечи, а слезы счастья от тоски. Она вываливает на меня шквал своих эмоций одним словом, несколькими слогами, прерывистым голосом и лёгким заиканием на первой букве, и я не нахожу ничего лучше, чем крепко её обнять.       И ощутить, что она дрожит, как осиновый лист.       – Я же обещал, – отвечаю ей на ухо и оставляю долгий поцелуй в волосах. Вдыхаю глубоко, словно я наркоман. Этот момент в раз приобретает непомерную важность, которую эмоции Вероники накручивают сильнее с каждой секундой.       – Не могу поверить, что ты помнишь. И почему... это же твой день рождения.       – При чем тут? – мне приходится отрывать себя от неё, чтобы заглянуть в её лицо. – Для меня это обычный день, просто так совпало. Я вернулся и хочу провести этот день с тобой. Где – неважно. Но это, – указываю на купол, – моё давнее обещание тебе, которое я намерен сдержать.       – Некоторые ты уже не сдержал, – отвечает она с лёгким укором.       – Если бы я мог это исправить, то сделал бы это, не сомневайся. Но теперь я могу только не допустить подобного в будущем.       – Будущем? – переспрашивает Вероника с новыми нотками в подсевшем голосе. Она нервно оглядывается на машину из которой вышла, все еще припаркованной у бордюра. О чем-то коротко раздумывает, к моему неудовольствию отстраняет от себя мои руки и отходит. Она достаёт с заднего сиденья чёрный пакет, похожий на подарочный, и тянет мне. Забирая его, я замечаю, что Вероника носит на левой руке оба кольца – и новое с бриллиантами, и простое серебряное. Отчего-то это отдаётся в груди приступом удушающей теплоты и нежности.       То, чему, как я думал полтора года назад, во мне просто нет места.       А оно есть, когда рядом со мной Вероника. Она кивает на пакет, видя, что я смотрю на её руку, и нервно её отводит.       – Это тебе от меня. С днем рождения, – добавляет она с забавной неловкостью и снова кивает на подарок. – Ты можешь посмотреть сразу и поймёшь, почему я так резко решила это сделать, – Вероника замирает в ожидании, и только это не даёт мне отмахнуться и отложить все на потом. В пакете лежит деревянная коробка без говорящих подписей брендов. Там другое. Более важное. Слова, филигранно выведенные хорошо знакомым мне изящным почерком, осторожно выжженные на деревянной крышке.       Наше будущее.       Внутри на натянутой чёрной ткани лежит, словно сокровище, палароид. И бьёт наотмашь не его вид, не воспоминания, а осознание.       Что это значит для нас.       – Вероник...       – Нет, подожди, я первая, – перебивает она резко и прикрывает глаза на секунду. А когда открывает, я вижу, что там крутятся мысли, слова и чувства. В хмурых бровях читается недовольство, словно бы она не может вспомнить отрепетированный текст. Она долго молчит, а потом резко вдыхает и выдаёт: – Я не умею говорить о чувствах. И рассыпаться в признаниях. Поэтому если тебе нужен кто-то подобный, иди ищи, – отрезает она резко, словно обвиняет и берет на слабо, чтобы все бросил и шёл искать прямо сейчас. Это вызывает у меня лишь короткую улыбку и незнакомый трепет. – Я хочу сказать, что я... all in, – она касается пальцами фотоаппарата, который я так и держу в открытой коробке. – Я все ещё боюсь, ужасно страшно, что ты наиграешься и уйдёшь, или что кто-то из наших родственников опять наплетет что-то, от чего ты улетишь на луну... – она запинается и, невесело улыбнувшись, кидает взгляд на планетарий позади меня.       – Ты закончила? – спрашиваю мягко и, только дождавшись её твёрдого кивка, кладу коробку в пакет, чтобы полностью сосредоточиться на Веронике. Беру её лицо в свои руки. Ее щеки прохладные и гладкие под моими тёплыми ладонями. Её ресницы снова дрожат, а на губах изгиб неуверенной улыбки, которая готова либо расцвести в полную силу, либо спрятаться навсегда от одного моего слова. Я не целую её, и она не тянется к моим губам – словно мы оба понимаем, что это слишком мало, слишком примитивно и просто, когда изнутри сжигают такие сильные чувства, что становится физически больно, как будто ребра сжали сердце и не дают ему биться в их тесноте.       Словно целая вселенная схлопнулась в точки, что теперь сверкают в глазах напротив.       – Ни-ка, ты моя... – жизнь? Любовь? Вселенная? Я не знаю, как сказать словами то, что ощущаю – оно все не подходит, и в итоге я просто прижимаюсь лбом к ее и смотрю, как она прикрывает глаза. – Моя.       – А чей ты? – спрашивает она, и я вижу по секундам, как распускается её улыбка, хотя глаз она не открывает. – Если скажешь, что мамин, я тебя стукну ближайшим телескопом.       Неожиданно и искренне мы оба смеёмся, и спустя минуту все еще потряхиваемся от смеха, пока Вероника достаёт коробку из пакета и открывает двойное дно шкатулки. А там я вижу штук двадцать фотокарточек.       – Посмотришь дома, – говорит Вероника, ловя мою руку и не давая достать карточки, хотя у меня прямо руки чешутся посмотреть, какие она выбрала, чтобы положить в шкатулку с такой подписью. – Там все карточки новые, ты их не видел, так что лучше правда дома.       – А ты подготовилась, – послушно закрываю коробку, уже предвкушая, как мы вернёмся домой. Вероника понимающе улыбается, уже без тени смущения, даже дерзко, словно вызывая меня на очередной бой.       – Я давно это спланировала.       – А может, ну его? – показываю на купол и притягиваю Веронику к себе, пользуясь её неожиданной податливостью. Однако она, будучи собой, не даёт мне расслабиться и почти сразу шарахается назад, уворачиваясь от поцелуя.       – Ты хочешь уехать сейчас? Но... а как же?...       – Он не убежит. Приедем в другой раз, – я тяну её обратно, утыкаюсь носом в шею и ощущаю, как мне в губы сильно и часто бьётся её пульс. Её горло вибрирует от тихого стона, которого совсем не слышно, но я все равно его ловлю и бережно прячу в шкатулку в моей руке.       А Вероника вдруг юрко выгибается и ловко выскальзывает из моих рук. Опять. Забирает палароид и делает снимок планетария. Пока фото печатается и проявляется, она смотрит с меня на машину задумчиво, а я не хочу нарушать её игру, которой она явно наслаждается.       И, конечно, выходит из неё победительницей, когда бережно прячет новый снимок в шкатулку и берет меня за руку, утягивая прочь от машины.       – Нет, сегодня мы посмотрим на звезды. Покажешь мне созвездие змеи?