Сон разума и прочие неприятности

— Даже не знаю… — протянул Юджин, выслушав все аргументы Уэнсдей. — Ты уверена, что статьи этого анонима — зацепка? Уэнсдей покосилась на пчелу, назойливо жужжавшую прямо над ухом, и твёрдо ответила: — Это зацепка, с которой мы точно можем работать. Я сосредоточу усилия на поисках дневника Фолкнера, а ты придумаешь правдоподобную легенду, с которой придёшь в редакцию Джерико. Особого энтузиазма Юджин так и не выказал. Учебная неделя только началась, а заданий уже свалилось по самую макушку, да и обманывать он умел из рук вон плохо. Однако подводить Уэнсдей он тоже не собирался, поэтому пообещал ей сделать всё, что в его силах. — Думаешь, Тайлер обязательно вернётся? — как-то обречённо спросил Юджин. — Может, ему всё равно, где охотиться?.. — Им движет одна из самых мощных сил в мире — месть, — назидательно произнесла Уэнсдей и вдруг осеклась. — Месть… Погоди-ка… месть! Она заметалась между ульями, поглощённая новой идеей. — Кинботт… Надо проверить… Наверняка остались родственники… — по отрывочным фразам, слетавшим с её губ, Юджин никак не мог понять, что она задумала на этот раз. Увидев его растерянный взгляд, Уэнсдей объяснила: — Тайлер не единственный, кто захочет отомстить. Вполне вероятно, что семья Валери Кинботт жаждет возмездия за кровавую расправу! — Допустим, — с выражением полнейшего недоумения на лице откликнулся Юджин. — И что? — Вдруг именно они помогли Тайлеру сбежать! — Но они же… должны быть врагами? — А если это многоступенчатый план? Оставшийся без хозяина хайд наверняка дезориентирован, а у Кинботт могли храниться наработки — как найти подход к Тайлеру. Родственники, узнав о его слабых местах, решили использовать хайда в своих целях, а потом поставить его под удар, уничтожить, раздавить… В глазах Уэнсдей плясали бешеные огоньки, и Юджин не рискнул озвучить обуревавшие его сомнения. К её чести, она и так заметила, что новая теория не находит отклика. — Считаешь, здесь нет логики? Очень зря. Вспомни, ведь примерно по такому же сценарию и действовала Лорел Гейтс! Она ненавидела изгоев, но это не помешало ей превратить одного из них в орудие мести. Завершив свой чудовищный план, она наверняка расправилась бы и с Тайлером. Юджин по-прежнему считал, что хайдов нельзя использовать по своему усмотрению: это тебе не домашний зверёк, который выполняет трюки на потеху семье. Кто в здравом уме привлечёт к мести создание, способное выпотрошить тебя за считанные секунды? Но Уэнсдей было уже не остановить. — Надо выяснить, кто ещё из семьи Кинботт живёт в Джерико, и проследить за ними! А Вещи я поручу обыскать её кабинет — разведаем, какие записи о Тайлере остались. — Но сначала редакция местной газеты, так ведь? — напомнил Юджин, которому эта затея уже показалась предпочтительнее: всё познаётся в сравнении. — А ещё, я тут подумал… Может, лучше сначала поговорить с мистером Галпином? Уэнсдей взглянула на него с нечитаемым выражением лица. — Ну, я просто… — он неловко развёл руками. — Он ведь наверняка хочет найти сына — может, уже выследил? Или даже помог сбежать… По мнению Юджина, такая версия звучала вероятнее, чем фантастические гипотезы Уэнсдей. Однако она, даже если тоже осознавала это, не подала вида. Внутри неё всё противилось идее выходить на связь с бывшим шерифом. Этот человек невольно поучаствовал в создании монстра, отдалившись от сына, а потом малодушно скрывал от самого себя правду, хотя и подозревал самое страшное. При мысли об этом иррациональное отторжение побеждало холодный расчёт. — Ладно, начнём с редакции и с Кинботт, — вздохнул Юджин, не дождавшись поддержки. Тем временем у Бьянки Барклей было своё предложение относительно того, с чего стоит начать. После выходных в Джерико она при первой же возможности созвала членов клуба Беладонны и выступила перед ними с пламенной речью. — В прошлый раз нас захватили врасплох, — заявила она. Собравшиеся не могли отвести взгляда от её огромных лазурных глаз, сверкающих праведным гневом, и только Уэнсдей стояла в стороне, отрешённая и исполненная скепсиса. — Нас парализовало страхом, и мы могли лишь спасаться бегством. Но теперь я спрашиваю вас: так ли мы беспомощны перед хайдом? — А что мы можем? — неуверенно отозвался Кент. — Он разрывает своих жертв на кусочки за секунды! — Вот именно: что мы можем? — подхватила Бьянка. — У каждого из нас есть способности, которые мы не привыкли применять в битве. Но ведь на самом деле наши силы огромны! Сирены могут затуманить разум монстра. Вампиры почти неуязвимы в бою и умеют регенерировать. Оборотни… Даже в одиночку Энид дала хайду отпор — представьте, что будет, если напасть целой стаей! Горгоны вообще могут… Она многозначительно покосилась на шапку Аякса, но тот вдруг побледнел. — Нет, — тихо сказал он. — Почему? — озадачилась Бьянка. — Считаешь, на хайда не подействует? — Нет, — повторил Аякс. — Просто… нет. Его твёрдый и в то же время пронизанный болью тон поразил Энид. Видя, что Бьянка настроена спорить, она подалась вперёд, переключая внимание с Аякса на себя. — У нас и без вмешательства горгон полно вариантов. — Но мы не учитываем то, как мало нам известно о повадках хайдов, — вставила Уэнсдей. — А уж тем более — хайдов, которые лишились хозяина. Её слова вызвали бурную реакцию, обсуждение пошло на очередной виток. Лишь Аякс молчал, сам не свой, а потом и вовсе потянулся к выходу. Энид без раздумий последовала за ним. — Нет смысла рассуждать о том, как поступит хайд, — тем временем Йоко прервала споры негромкой, но уверенной интонацией. — Это всё равно будут лишь домыслы. Я соглашусь с Бьянкой: нужно делать ставку на то, что зависит от нас — на наши способности. Хотя сейчас она поддержала Бьянку, в общей дискуссии Йоко почти не участвовала, предпочитая наблюдать. Покосившись на вампиршу, прятавшую глаза за тёмными очками, Уэнсдей неожиданно поймала себя на мысли, что знает непозволительно мало о здешних учениках. Однажды Энид ведь сказала, что некоторые вампиры учатся в школе год за годом, не желая покидать полюбившиеся места. Что, если Йоко — одна из таких? Ученик, который находится в школе несколько лет, наверняка знает и подмечает больше остальных. Внимательнее присмотревшись к Йоко, Уэнсдей чуть нахмурилась. Несмотря на то, что тёмные очки скрывали глаза, не получилось отделаться от ощущения, что Йоко чувствует это и смотрит на неё в упор. Обсуждать заинтересовавшую её тему при всех Уэнсдей не собиралась — пришлось дождаться окончания собрания. — Йоко. Та ухмыльнулась, намекая, что знала — Уэнсдей её окликнет. Она нарочно уходила предпоследней, давая возможность себя задержать. — Как давно ты здесь? — без предисловий спросила Уэнсдей. — С самого начала собрания, я не из тех, кто опаздывает. Уэнсдей сузила глаза. — Ты прекрасно поняла, о чём я. — Я молодой вампир, — Йоко оскалилась. — Мне всего пятьдесят два. Школ сменила несколько, но там, где учат нормисов, мне скучновато, так что… Здесь, пожалуй, можно и задержаться. Она будто нарочно испытывала терпение Уэнсдей, уходя от прямого ответа на вопрос. Однако та умела методично и настойчиво добиваться своего. — Я хочу знать, сколько лет ты обучаешься в Неверморе. — Один год, — пожала плечами Йоко. Разочарование захлестнуло Уэнсдей, и от Йоко это не укрылось. — Надеялась выяснить у меня, не случалось ли здесь чего-то странного прежде? Может, подозревала, что я застала хайдов ещё до изгнания? Увы. Её усмешка, в которой было что-то змеиное, показалась Уэнсдей подозрительной. И тогда она решилась сказать совсем не то, что планировала — чтобы сбить Йоко с толку и добиться непритворной реакции. — Мне любопытно, почему ты дружишь с Бьянкой, которая подложила тебе чесночный хлеб, чтобы вывести из борьбы за кубок По. Йоко не изменилась в лице, и Уэнсдей поняла, что для неё это не новость. Однако сам вопрос вызвал у Йоко неподдельный интерес: она подошла ближе и пристально взглянула поверх очков. — Разве ты обращаешь внимание на взаимоотношения? Дружба и привязанность, конфликты и ссоры — это ведь проявление слабости, разве не так ты считаешь? — К сожалению, это неотъемлемая часть нашего бренного мира, а я предпочитаю разбираться в том, с чем имею дело. Хмыкнув, Йоко шагнула за трибуну, с которой совсем недавно вещала Барклей, и обвела пустующее помещение задумчивым взглядом. — Мы с Бьянкой нашли общий язык с самого первого моего дня в школе, — сказала она уже совершенно серьёзно. — И постепенно она доверилась мне. Поэтому я знаю, как ей непросто… из-за семьи. — Хотя вдаваться в подробности Йоко не стала, по её интонации Уэнсдей поняла, что проблемы нешуточные. — Этот год — последний для Бьянки в Неверморе. Я, если захочу, останусь и ещё хоть сто раз выиграю кубок. А для неё это был последний шанс. — В таком случае ты хочешь отомстить не ей, а мне? За то, что я этот шанс украла… — Мне тоже кое-что любопытно. Есть ли среди твоих гипотез о людских отношениях хоть одна, не включающая в себя желание отомстить? Уэнсдей с недоверием сжала губы. Знать, что подруга тебя подставила, и отнестись к этому нейтрально, если не сказать великодушно? Абсолютно неправдоподобное человеколюбие. — На мести свет клином не сошёлся, ты удивишься, — Йоко откинула за спину густые прямые волосы. — Нормисы, изгои… Я много всего повидала на своём небольшом вампирском веку. У людей столько пороков и столько внутренних демонов, они совершают столько подлых поступков, что, если мстить за каждый… — А если не мстить — то что же, просто смиряться? — Просто наблюдать. Отстраниться и не вмешиваться. Поверь, это очень… занимательно. Их разговор ушёл совсем не туда, куда планировала Уэнсдей. Выслушивать нравоучения от вампирши, которая считает себя познавшей мудрость созерцательницей, она не подписывалась. Но Йоко, по-видимому, действительно не располагала никакими сведениями, способными пролить свет на историю хайдов. Раз она училась здесь всего год и не интересовалась расследованием убийств, что с неё взять? — Я предпочитаю действовать, — отчеканила Уэнсдей. В ответ Йоко лишь пожала плечами — и с таинственной улыбкой направилась прочь.

***

До следующих выходных Уэнсдей тщательно продумывала детали плана, почти позабыв о странных видениях, которые не тревожили её на этой неделе. Кипучая умственная деятельность приятно бодрила, давая почву под ногами: Уэнсдей снова была в своей стихии. У неё появились зацепки, у неё имелся надёжный напарник в лице Юджина, у неё не случится осечек: на этот раз она предотвратит беду до того, как хайд загубит чьи-нибудь жизни. Она не проиграет. — Нет, мне некогда, — отмахнулась Уэнсдей, когда Вещь попытался привлечь её внимание к альбому с набросками. Да, в эти дни она не вспоминала о занятиях по рисованию, но какое вообще может быть рисование, если речь идёт о противостоянии хайду! Вещь подтолкнул альбом ближе, её пальцы случайно задели эскиз, который набросал Ксавье — и видение накрыло так резко и неотвратимо, как ещё ни разу не случалось. Оно перенесло её в сарай, где Ксавье хранил свои работы. Сейчас он вжимался в угол, в отчаянии пытаясь прикрыться, а над ним нависал хайд. — Нет! — выкрикнула Уэнсдей, позабыв о том, что монстр её не услышит. — Не смей! И всё же хайд обернулся, как будто почуял её присутствие. В его диких выпученных глазах Уэнсдей прочла приговор. — Это происходит сейчас… — исступленно зашептала она. — Хайд ворвался сюда! Он … Он вот-вот прикончит … — Уэнсдей! — отчаянно завопил Ксавье. — Уэнсдей, помоги! Его крик раздавался и снаружи, и внутри неё, выворачивая душу наизнанку. Она не могла, никак не могла допустить гибели Ксавье, но и сдвинуться с места ей было не по силам, пока видение не отступит. — Держись! — она до боли сжала виски, полностью сосредоточившись на выходе из иллюзии. Черепная коробка раскалывалась, видение не желало отпускать. — Держись, я скоро! — Тебе не успеть… Тебе не успеть… Чужой голос прошелестел в голове, насмехаясь. Уэнсдей рыкнула, сделала последнее усилие, на пределе возможностей — и наконец прорвалась обратно в реальность. Ни рассказать всё Вещи, ни поручить ему оповестить Энид и остальных у неё не осталось времени. Уэнсдей стрелой вылетела из комнаты, дальше — вниз по лестнице и во двор. В лёгких жгло от невыносимо быстрого бега, но она не останавливалась, пока не примчалась к сараю. Больше всего Уэнсдей боялась опоздать, и страх многократно усилился, когда она поняла, что оттуда не доносится ни звука. Лучше бы Ксавье кричал, тогда она знала бы, что шанс успеть ещё есть … Уэнсдей толкнула хлипкую дверь с такой силой, что она едва не слетела с петель, и ворвалась внутрь. Кровь, кровь повсюду, алые брызги… краски? — Уэнсдей? — удивлённо обернулся Ксавье. Её ошалелый вид сбил его с толку, равно как и неожиданное появление. — Где хайд? — она подлетела к нему и вцепилась в плечи железной хваткой. — Ты… Ты не пострадал? Теперь она видела, что это просто картина — кроваво-красное маковое поле во весь холст. И ни следа присутствия кого-то, кроме них двоих. Абсолютное расхождение реальности с видением ввергло её в ступор. Ксавье в первое мгновение подумал, что Уэнсдей хочет вновь его обвинить в связи с хайдом, но вопрос о том, цел ли он, прозвучавший так, словно это вопрос жизни и смерти, заставил его колебаться. Он взволнованно вгляделся в лицо Уэнсдей и с изумлением заметил дорожки слёз. — Ты плакала? — потрясённо прошептал Ксавье. Она с недоверием коснулась щеки — и ощутила мокрый след на коже. — Видимо… — глухо проронила Уэнсдей. — Я просто… Мне… На памяти Ксавье это был первый случай, когда она путалась в словах. Он рискнул и, осторожно потянувшись к её лицу, стёр подушечкой пальца влагу от слёз. Уэнсдей как под гипнозом смотрела на него, не шевелясь. — Здесь нет хайда, — наконец заверил Ксавье, отчаянно надеясь, чтобы это было правдой: ведь здесь находился он, странный парень, у которого опять участились сновидения с монстром. — Не случилось ничего страшного. — Не понимаю. Я точно видела! — Что видела? Ты наблюдала за мной?.. Но я уже больше часа сижу здесь один и рисую, больше никого нет. — Не здесь видела, — буркнула Уэнсдей, не желая уточнять, что речь опять о видениях. Настолько реалистичных, что дух перехватывало. И настолько… лживых? Отчего-то ей показалось, что последнее видение отражает события, которые происходят прямо сейчас, и тем чуднее было смотреть теперь на Ксавье, явно не столкнувшегося с хайдом. Она чувствовала, как мозги начинают закипать, голова идёт кругом, а сердце никак не может замедлить бег. Отошла на несколько шагов, восстанавливая дистанцию, но легче не стало. Ксавье догадался, что ей пригрезилось что-то плохое, но не рискнул допытываться. Он знал, что Уэнсдей не примет помощь, даже если действительно нуждается в ней. Но её состояние ужасно его тревожило — он ещё никогда не видел её такой, полностью дезориентированной. — Ты можешь осмотреть тут всё, — осторожно предложил Ксавье, надеясь, что привычное занятие хоть немного её успокоит. — Если подозреваешь, что… — он осёкся и отвёл взгляд. В груди опять заворочался страх. — Я думала, что на тебя напал хайд, — на одном дыхании сказала Уэнсдей. — И думала, что я опоздала. Он поражённо уставился на неё, осознавая эти слова. Значили ли они, что Уэнсдей заплакала из-за него? — Ну, пока ещё не напал, — нервно улыбнулся Ксавье, приглаживая пряди, выбившиеся из причёски. Когда он погружался в работу над картиной, то забывал обо всём — и теперь выглядел скорее как растрёпанный воробей, чем как главный сердцеед школы. Уэнсдей, проследив за его неловким жестом, опустила глаза ниже — на футболку, тоже заляпанную краской, и сделала глубокий вдох. — Тогда забудь. Развернувшись на каблуках, она шагнула к выходу. — Подожди! — вырвалось у Ксавье. Его рука, протянутая к Уэнсдей, замерла в воздухе. — У тебя даже пальцы в краске, — невпопад заметила она. — А ты попробуй не испачкаться, когда работаешь с цветом. Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча. А затем уголки губ Уэнсдей чуть-чуть приподнялись — так, что кто-то другой даже не разглядел бы, но только не Ксавье, который подмечал мельчайшие изменения её мимики. И за секунду до того, как она произнесла это, он уже догадался, что услышит. — Вызов принят. Кивнув, Ксавье снял незавершённую картину с мольберта и прикрепил чистый холст для Уэнсдей. Подал ей кисть и палитру, с пробудившимся интересом наблюдая: воспользуется ли она какими-нибудь цветами, кроме чёрного и белого, или останется верна себе? Разумеется, осталась. Обмакнув кисть в чёрную краску, Уэнсдей медленно провела линию на шероховатой поверхности холста. Ксавье хотел было предложить сначала подготовить набросок, а писать уже на его основе — но слова так и не сошли с губ. Завороженный, он наблюдал за ломанными движениями Уэнсдей: кисть в её руках будто танцевала причудливый танец, не лишённый изящества. Она не отводила глаз от полотна, внимательно следя за штрихами. С каждым новым мазком процесс всё сильнее затягивал её. В какой-то момент Уэнсдей забыла о видении, которое так напугало её, забыла о разрывающем рёбра чувстве отчаяния, когда она подумала, что Ксавье погиб, забыла о том, как странно её визит наверняка выглядит с его стороны. Биение сердца наконец выровнялось, жуткие образы растворились — как и чёрная краска в воде, где Уэнсдей смывала лишнее с кисточки. — На будущее — лучше начинать со светлых оттенков, а потом уже прокрашивать более тёмные участки, — негромко прокомментировал Ксавье, но она лишь едва заметно кивнула, не отвлекаясь от картины. — Хотя у тебя получается очень интересно. Нестандартно. Конечно, как же ещё. Уэнсдей никогда не вписывалась в формат, никогда не следовала правилам. Ксавье, которого с детства заставляли соответствовать ожиданиям отца, это безудержно манило, хотя порой проскальзывала и зависть. Он бы назвал её белой, но Уэнсдей, разумеется, сочла бы, что достойна чёрной. Мазки получались рваными, резкими и хаотичными, но из этого хаоса удивительным образом складывался силуэт ворона. Птица раскрыла крылья — и казалось, что вот-вот слетит с холста, взмахнув ими раз-другой. Уэнсдей отступила на пару шагов, внимательно рассматривая набросок. — А ты можешь оживить его? — вдруг спросила она, обернувшись к Ксавье. — Не уверен… — задумчиво протянул он. — Я никогда раньше не работал с чужими рисунками. И не уверен, что это будет безопасно. Когда она сама предложила это, Ксавье безумно захотелось попробовать, коснуться её души через картину, проникнуть в самую сердцевину, но он не стал лукавить: последствия могли быть непредсказуемыми. И Уэнсдей не стала настаивать. — Занятно вышло, — он кивнул на холст. — У тебя вырисовывается свой стиль… — И на мне нет ни одной капли краски, — заявила Уэнсдей, продемонстрировав идеально чистые ладони. Ксавье ничего не оставалось, кроме как признать, что победа за ней. Но, подняв взгляд на её лицо, он ухмыльнулся. — А вот и нет. — Невозмо… — начала Уэнсдей, но договорить не успела: Ксавье коснулся самого кончика её носа, легонько нажав. Простой, немного дурашливый жест, будто ей можно было сделать «дзынь», как малышу — хотя никому и в голову не пришло бы таким образом шутить с Уэнсдей. — Кляксы крайне коварны, — заговорщически шепнул Ксавье. — Даже если ты всегда начеку, они найдут лазейку. Он ни за что не признался бы, что выдумал эту капельку краски, а на самом деле нос Уэнсдей был идеально чист.

***

Сознание возвращалось к Тайлеру постепенно, отрывками, болезненными вспышками. Видимо, он снова обратился в хайда не по собственному желанию. Раньше превращения зависели от воли Лорел, а без неё всё происходило бесконтрольно, и вторая личность никому не подчинялась, даже самому Тайлеру. Она завладевала им полностью, вытесняя всё человеческое. Всякий раз он пытался сопротивляться своей тёмной стороне, но лишь тратил силы впустую. Бесполезно, всё бесполезно. Сдаться и позволить хайду поглотить себя целиком — эта перспектива по-прежнему ужасала, но в то же время Тайлер всё чаще задумывался о том, какое это будет облегчение — прекратить изматывающую борьбу, в которой он заведомо обречён на проигрыш… Его противостояние с хайдом напоминало главный закон страшного сна: чтобы спастись от монстра, ты должен бежать как можно быстрее, но чем ближе чудовище, тем отчётливее ты понимаешь, что не можешь сделать ни шагу. Пока рядом находилась Лорел, было отчасти легче, как бы дико это ни звучало. По крайней мере, пока она дрессировала хайда и натаскивала его делать то, что ей нужно, Тайлер постепенно освоился в шкуре монстра и сумел нащупать хрупкий баланс между двумя личностями. Провалы в памяти прекратились, так что в разговоре с Уэнсдей в участке он не соврал: с какого-то момента осознавал всё, что творит, и не терзался совестью. Теперь же Лорел больше не было, и хайд снова стал неуправляемым, а совесть вновь зашевелилась. Худшего сочетания и не придумать. Тайлер в отчаянии запустил пальцы в волосы, рванул кудри, словно боль могла отрезвить и спасти его. Но боль осталась всего лишь болью. Медленно подняв голову, он дёрнулся от неожиданности: прямо на него смотрели его же глаза, безумные, воспалённые. Только через несколько суматошных вдохов и выдохов Тайлер понял, что это просто зеркало. Старое, мутное, заросшее паутиной зеркало. Поспешно отведя взгляд от жуткого отражения, он осмотрелся. Помещение, в котором он находился, напоминало жильё ведьмы из сказок: заброшенная хижина с низким потолком и отсыревшими деревянными стенами. Затхлый запах пыли и мха, никакого освещения — не считая блёклого света, проникающего через окошко. Тайлер поёжился. Как он очутился здесь? Что это за место? — Это я привёл тебя сюда. Резко обернувшись, Тайлер напрягся, ожидая чего угодно, но увидел только пустоту. — Покажись! — рявкнул он. Нервы не выдерживали. — Не бойся, парень. Я не причиню тебе вреда. Наоборот, я здесь, чтобы защитить тебя. Тайлер недоверчиво втянул воздух. — Расслабься, говорю же. С твоим хайдом мы уже поладили, поладим и с тобой. Звук шёл снаружи, и Тайлер осторожно приблизился к окну. Выглянув, он различил мужской силуэт, но незнакомец стоял так, что лицо скрывала тень. — Теперь ты в надёжных руках, — сказал он, и Тайлер зачарованно кивнул.