Сон разума и прочие неприятности

— Нет!!! Пронзительный крик разрезал утреннюю тишину субботы, заставив Энид подскочить в кровати, а Вещь — едва не шлёпнуться на пол. Оба ещё толком не проснулись и не осознали, что происходит, но сразу же ринулись к Уэнсдей, метавшейся по подушке. — Ей что-то снится… — пролепетала Энид, с трудом фокусируя зрение. Уэнсдей дрожала и дёргалась, стонала, не размыкая век. — Надо разбудить! Ещё один истошный крик заставил кровь застыть в жилах. Энид в ужасе прижала ладонь ко рту, на миг растерявшись, а Вещь отчаянно захлопал Уэнсдей по щекам, надеясь хотя бы так вырвать её из лап кошмара. Наконец она распахнула глаза и уставилась в потолок, тяжело дыша. — Уэнс… Что тебе снилось? — перепуганная Энид осторожно сжала её ладонь. — Я даже представить не могла, что ты способна так надрывно кричать… — Снилось?.. — эхом повторила Уэнсдей. Вид у неё был абсолютно дезориентированный и измождённый, будто её всю ночь терзали ужасы. — Я не знаю… Не помню… Нахмурившись, она попыталась ухватить хотя бы отголоски ускользающих образов. Точно была кровь, много крови, снова хайд — нет, хайды, целая стая… И они разорвали… Кого? Уэнсдей приложила пальцы к вискам, надавила, сконцентрировалась, но подсознание упорно молчало. В наследство ей остались лишь сердце, заполошно колотящееся в горле, и смутные обрывки, в которых нельзя было разобраться. — Неважно, — раздражённо бросила она, скрывая за злостью страх. — Это был лишь сон, а не видение. Сны не имеют значения. Ксавье, который в это же самое время вытирал испарину, проступившую на лбу и шее после слишком реалистичного кошмара, едва ли с ней согласился бы. Он тоже проснулся под оглушительный грохот сердца и не сразу нащупал грань между сном и реальностью. «Хайд совсем близко… Он вот-вот нападёт, вот-вот растерзает свою жертву…» — шептал Ксавье, машинально раскачиваясь из стороны в сторону. После гибели Роуэна у него так и не появилось соседа по комнате, и, возможно, ему стоило порадоваться, что никто не видит его в таком состоянии. Но Ксавье не радовался. Он больше не мог выносить эту пытку один. Он должен был кому-то рассказать. Чем бы ему это ни грозило. — Ты сообщала обо всех этих видениях и снах мистеру Черити? — тем временем взволнованно спросила Энид. Уэнсдей взглянула на неё как на умалишённую. — Он наш главный подозреваемый, если ты не забыла. — Брось, Уэнс, ну в самом деле! Хотя она с готовностью поддерживала расследования Уэнсдей, каким бы абсурдными ни казались порой планы детектива Аддамс, сейчас ситуация совершенно к этому не располагала. Энид уверилась, что дела у подруги действительно плохи — а значит, ей нужна квалифицированная помощь. И Энид искренне считала, что мистер Черити — именно тот, кто может её оказать. — Нет, не сообщала. Единственное, что я собираюсь сделать в отношении директора — взломать его кабинет. Уэнсдей начала собираться, спокойно и размеренно, будто ничего не произошло, и вовсе не она несколько минут назад заходилась в отчаянном вопле. Но Энид видела, как бегает её взгляд, мечется в поисках спасения — и не находит выхода. Увы, помочь Уэнсдей, когда она не желала принимать помощь, было невозможно. Даже Вещь она не взяла с собой, захлопнув дверь прямо перед его пальцами. Он растерянно обернулся к Энид, ища поддержки, как у верного союзника. — Я не знаю, — с горечью откликнулась она. — Не знаю, как подступиться… Ксавье стремительно спустился по лестнице, словно каждое мгновение промедления грозило смертью. Ему действительно так казалось: он задыхался. Очутившись на улице, Ксавье вдохнул как можно глубже, рвано и ненасытно заглатывая воздух. — Я должен рассказать… Предупредить, предотвратить… Ладони дрожали мелкой дрожью, ноги не слушались, подгибаясь. Однако он, стиснув зубы, распрямился, сопротивляясь судороге, сковывавшей тело. Каждый шаг давался мучительно, через преодоление, но Ксавье всё же упрямо шёл, хотя не очень понимал, куда идёт. До тех пор, пока в него чуть не влетела Уэнсдей. Она посмотрела на него округлившимися, совершенно безумными глазами. «Наверное, я сейчас выгляжу примерно так же», — подумал Ксавье и невольно улыбнулся. — Что делаешь тут в такую рань? — неловко спросил он, тщетно пытаясь собрать себя по кусочкам и признаться ей в том, что ему опять снится монстр. Выпалить признание побыстрее, пока решимость не развеялась. Уэнсдей приоткрыла рот и взглянула на Ксавье затравленно, как никогда прежде не смотрела. Он обязательно догадался бы, что она на пределе, если бы не был на пределе и сам. — Может… порисуем вместе? Давно не… — неуверенно начал он, проклиная себя за то, что опять заходит издалека, не осмеливаясь сразу сказать прямо. — Порисуем?! — вдруг взорвалась Уэнсдей, отталкивая его почти с яростью. — О чём ты вообще говоришь! Опешивший из-за её гневной вспышки, Ксавье молчал. Это лишь сильнее разъярило Уэнсдей. — Считаешь, мне действительно интересно возить кистью по бумаге? Тебе просто хочется, чтобы это было так. Ты выдумал это, Ксавье, сочинил себе какую-то милую версию меня в своей голове — и упиваешься чувствами к этой несуществующей Аддамс. Сколько тебе было лет тогда, когда я вытащила тебя из гроба? Сколько лет ты лелеешь фантом, который живёт лишь в твоём воображении? — Уэнсдей, что с тобой творится? — ошарашенно выдавил он. — Если не хочешь рисовать, я не наста… — Ты в состоянии думать о чём-то, кроме рисования? — Ещё бы! — сорвался на крик и Ксавье, вцепившись в её плечи. — Есть кое-что, что изводит меня изо дня в день, гложет, не даёт спать… Хочешь узнать, что это? Чернота её глаз, замерших напротив, сделалась поистине бездонной. Если бы Ксавье не было так плохо, он различил бы в этой бездне страх. — Нет, — отпрянула она, безжалостно сбрасывая его ладони. — Мне хватает своих демонов. А успокаиваить тебя бесполезно, всё равно не успокоишься. Лучше всего оставить тебя одного. Если бы Уэнсдей была честна с собой, то признала бы: за то время, пока лежала в лазарете, она подпустила Ксавье гораздо ближе, чем сама считала допустимым. И теперь из-за страха перед этой близостью пыталась увеличить дистанцию снова, только и всего. Просто из-за почти безумного состояния вместо этого получился неконтролируемый всплеск накопившихся опасений и переживаний. Ксавье взглянул на неё так, словно она его ударила. — Понятно, — глухо проронил он. — Что ж, останусь один. — Нечего делать такой вид, как будто я — воплощение зла, и именно из-за меня твоя жизнь летит под откос! — Ты и сама отлично справляешься, Уэнсдей. Видимо, тебе нравится казаться злее, чем ты есть. С каждым следующим предложением, которое произносил Ксавье, она всё сильнее выходила из себя. Его осунувшееся лицо, непричёсанная копна волос и несчастные глаза действовали на нервы, будто это и правда Уэнсдей довела Ксавье до полного истощения. А она не доводила и понятия не имела, что с ним вообще не так! — Это ты пытаешься вылепить из меня что-то другое. А я — человек, который не моргнув глазом выпустит пираний в бассейн с отморозками или отпилит Тайлеру палец-другой. Он вдруг посмотрел на неё как-то иначе, чем прежде, осмысливая сказанное. — Ради чего? С вами ведь была Бьянка, верно? Она могла воздействовать на Тайлера песней, и он бы признался без всяких пыток. — Вот именно! — почти с ненавистью выпалила Уэнсдей. — Не было никакой нужды мучить его. Но меня коробила мысль о том, что я проигрываю. Меня трясло, когда я вспоминала о том, как Вещь едва не погиб. Я хотела отомстить. Вот что я из себя представляю, и я не собираюсь меняться в угоду кому-то другому! Взгляд Ксавье наполнился грустью. — Быть собой — это важно… Может, это даже самое главное. Но границы тоже важны. Если переступить их, то упадёшь в бездну. Такая месть — это уже слишком. После такого ты не останешься собой, наоборот — перейдёшь черту и не сумеешь вернуться. Перед мысленным взором Уэнсдей всплыло лицо Мортиши, которая что-то подобное вещала о Гуди. Бесконечные нравоучения и попытки доказать, что есть более правильные пути. — Ты говоришь прямо как моя мать, — процедила она. — И это не комплимент. Ксавье скривил губы в саркастичной ухмылке. — Даже не пытался тебя похвалить. Или на самом деле ты болезненно нуждаешься в этом, сколько бы ни корчила из себя независимую? — Катись к хайдам! — взбешённо выкрикнула она и, резко развернувшись, бросилась прочь. Ксавье сморгнул предательски выступившие на глаза слёзы и опустил веки, чтобы не смотреть вслед. Хватит. Смешно было рассчитывать на понимание. А уж идея о том, чтобы поделиться с Уэнсдей своими кошмарами, теперь и вовсе казалась абсурдной. Ксавье побрёл в противоположную сторону, опустошённый после нелепой и обидной ссоры. А Уэнсдей, мчась не разбирая дороги, едва не впечаталась в Бьянку. — Тише, — хмыкнула та. — Куда ты несёшься сломя голову? Кинув взгляд поверх плеча Уэнсдей и увидев понурую спину Ксавье, Бьянка тяжело вздохнула. Мизансцена говорила сама за себя. Однако стоило Бьянке открыть рот, как она получила отпор, ещё даже не начав свою речь. — На случай, если ты собираешься жалеть Торпа, — процедила Уэнсдей, — спешу предупредить, что сейчас это может стоит тебе жизни, я за себя не ручаюсь. — Скорее жалеть тебя, — неожиданно призналась Бьянка. — Это ещё хуже. — Просто со стороны заметно, как твои эмоции… Не дав ей договорить, Уэнсдей рявкнула: — У вас всех что, свет клином сошёлся на моих эмоциях?! Почему вы постоянно пытаетесь приписать мне то, чего нет?! Сейчас она меньше всего походила на человека, у которого отсутствуют эмоции. Однако Бьянке хватило ума обойтись без ироничных замечаний. Подняв обе ладони в знак того, что не собирается спорить, она примирительно улыбнулась. — Нет, я верю, что у тебя их намного меньше, чем у обычного человека или изгоя. Но… Именно поэтому, когда прерываются те, что есть, ты не можешь ими управлять. Не можешь даже совладать с ними. Глубоко вдохнув, Уэнсдей нечеловеческим усилием воли вернула себе отрешённое выражение лица. Её всю трясло, но она сумела выговорить ровно, уже без малейших ноток истерики: — Думаешь, я настолько беспомощна? Я просто не считаю эмоции значимым фактором, который достоин внимания. Бьянка качнула головой. Упорное нежелание Уэнсдей признать проблему вызывало и раздражение, и сочувствие одновременно. Постаравшись не дать хода первому, Бьянка сконцентрировалась на втором. — Базовые наверняка различаешь, — мягко произнесла она. — Но как только эмоции выходят за пределы базовых, это неизменно вгоняет тебя в ступор. Чтобы Уэнсдей снова не взвилась или попросту не ушла, Бьянке пришлось задействовать всю силу убеждения. Она не считала допустимым использовать песнь сирен, но воскресила в памяти само ощущение — ощущение власти над чужим сознанием. Это помогло ей, придав интонации завораживающие нотки. — Я не раз подмечала, как ты смотришь на Ксавье, — негромко продолжила Бьянка, убедившись, что завладела вниманием Уэнсдей. — Но вместо того, чтобы поддаться чувствам, ты сбегаешь. Сейчас — и не только. Подумай, сколько раз ты уже сбегала? Уэнсдей неотрывно смотрела в небесно-лазурные глаза Бьянки, подобные омутам. В любых других обстоятельствах она не поддалась бы гипнотическому эффекту, однако сейчас плачевное состояние её психики существенно ослабило сопротивление. — Я не… — машинально начав возражать, Уэнсдей почти сразу осеклась. Под проницательным взглядом Бьянки воспоминания так и хлынули, кружась пёстрой мозаикой перед мысленным взором. «Ты сбегала множество раз, — твердили они, отвечая на вопрос, — сбегала постоянно, лишь бы не признавать очевидное». Почему-то ярче всего вспомнился день, когда Уэнсдей увидела свой портрет с виолончелью, нарисованный Ксавье. Когда она, потеряв дар речи, наблюдала за изображением, которое так точно и так тонко отражало её суть. Когда она испугалась — неужели другой человек смог так глубоко забраться ей под кожу и запечатлеть это на бумаге? Когда она умчалась, лишь бы не думать об этом — и о том, какие ощущения пробуждаются в ней самой. А ещё вспомнился день, когда Ксавье арестовали, и Уэнсдей должна была ликовать, но вместо этого испытала страшное опустошение. И в попытке чем-то заткнуть зияющую в сердце дыру поспешила к Тайлеру, словно ему было по силам вытеснить боль, которую она отчаянно не желала признавать. Уэнсдей поцеловала Тайлера в тот день. Лишь бы прогнать мысли о Ксавье, её стараниями угодившем за решётку. — Я не знаю, — наконец выдавила она. Хотя Бьянка стояла рядом, её лицо размывалось, взгляд не фокусировался. В голове шумело, и ноги опять едва держали. Почти вслепую Уэнсдей сделала несколько шагов, и Бьянка взяла её под локоть, помогая присесть на скамью у фонтана. — Ты очень сильно запуталась, Уэнс. — Вероятно. Она несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула, восстанавливая дыхание, прогоняя изводящее её головокружение. Затем уже совершенно осмысленно взглянула на Бьянку. — Вопрос в том, подлежит ли весь этот клубок распутыванию в принципе — или проще его сжечь.

***

Донован Галпин неделями прочёсывал леса, заброшенные дома и пустыри, не прекращая поисков сына. Даже дойдя до полного изнеможения он, тем не менее, не останавливался, потому что знал: если полиция доберётся до Тайлера первой, стрелять будут на поражение. Никто не пощадит чудовище. Никто больше не позволит хайду сбежать. Хайд… Доновану вспомнилось бледное, осунувшееся лицо жены — таким оно стало в последние месяцы её жизни. А ведь раньше, до рождения Тайлера, Франсуаза была совсем другой. Донован даже представить себе не мог, что внутри такой хрупкой и трепетной женщины мог существовать безжалостный монстр. Горькая ирония судьбы: если бы не Тайлер, хайд Франсуазы, возможно, и не высвободился бы. Но если бы в силах Донована было повернуть время вспять и всё исправить, сумел бы он отказаться от сына ради счастливой жизни с женой? Или всё равно выбрал бы рождение ребёнка, который сначала невольно пробудил хайда Франсуазы, а затем и сам обернулся чудовищем? Ответа Донован не знал. Но то, что он сейчас, сбиваясь с ног, передвигаясь из последних сил, пробирался сквозь чащу леса, говорило само за себя. Хрустнула ветка, и мистер Галпин, опустив голову вниз, понял, что это не под его ногами — он стоял на мягком мхе. — Кто здесь? — спросил Донован дрогнувшим голосом. Ему стоило многих усилий побороть животный страх, обволакивающий всё существо при мысли о хайде. Донован боялся, безумно боялся, но хайд всё ещё оставался его сыном — и он не имел права бросить Тайлера на произвол судьбы. Обернувшись, мистер Галпин никого не увидел. «Что, если это воображение сыграло со мной дурную шутку? — подумал он, плотнее запахнув истрепавшуюся куртку. — Столько дней бесплодных поисков — нет ничего странного в том, что мне уже начало мерещиться то, чего нет». Он ещё немного постоял на месте, но хруст не повторился. А разглядеть, прячется ли кто-то за деревьями, не удавалось. Хотя солнце ещё только начинало клониться к закату, в чаще всегда смеркалось рано, и сумерки, сгустившись, не оставляли Доновану возможности понять наверняка: это ветви сплетаются в причудливые силуэты или кто-то действительно затаился неподалёку? — Если это ты, Тайлер, не бойся, выйди ко мне, — наугад позвал он. Вновь никто не откликнулся. Донован нервно выдохнул и направился дальше, отгоняя пугающие мысли. Сколько раз он был на грани отчаяния, порывался бросить бесплодные поиски — не сосчитать. Но неизменно после таких вспышек брал себя в руки и начинал заново. Порой ему казалось, что ещё немного — и удача улыбнётся, сын отыщется в очередной заброшенной хижине лесника, ослабевший, но не в личине монстра. Порой казалось, что ещё немного — и Донован сам озвереет, тронется умом, заплутает в похожих друг на друга чащах и больше никогда не выберется. В такие моменты он вспоминал Франсуазу, чтобы удержаться на краю бездны. Жену Донован спасти не сумел, но шанс спасти сына всё ещё сохранялся. Он думал о том, как горевала бы Франсуаза, узнай она о судьбе Тайлера — и мысленно клялся ей не допустить непоправимое. Ветка — или что это было? — хрустнула снова. Донован выругался сквозь зубы, заозирался, уверенный, что теперь ему точно не показалось. Подавив желание броситься прочь, он сделал несколько глубоких вдохов, успокаивая суматошный бег сердца. Раньше для того, чтобы напугать шерифа Галпина, нужно было что-то более существенное, чем резкий внезапный звук. Теперь же — Донован сам с отвращением признавал это — от его нервной системы почти ничего не осталось. — Тайлер? — окликнул он, обернувшись, тщетно вглядываясь в тёмные заросли. Откуда-то в голове всплыла цитата — что-то про то, что если долго смотреть в бездну, то бездна начнёт смотреть в тебя. Донован болезненно усмехнулся. И это был последний звук, который он издал в своей жизни. В одно мгновение напротив вспыхнули дикие круглые глаза. Рот Донована открылся, но крик так и не успел сорваться с губ. Хайд взревел и молниеносно вонзил когти прямо под рёбра, распарывая плоть. Хайды умели убивать быстро.

***

Юджин безумно переживал за Уэнсдей: её болезненное состояние было слишком очевидно. Поначалу он списывал это на то, что она совсем недавно вышла из лазарета и не оправилась полностью, но вскоре стало ясно, что дело в чём-то другом. При этом Уэнсдей упорно отказывалась объяснять, что с ней творится — и у Юджина зародилось опасение, что она и сама не знает наверняка. Чтобы хоть как-то воодушевить подругу, он решился продолжить расследование, уже давно застопорившееся. Правда, из Юджина не вышло агента под прикрытием, но поскольку сейчас инициатива исходила от него, а не от Уэнсдей, имелась возможность выбрать вариант, который самому Юджину казался самым логичным. — Мистер Черити, простите, что беспокою… — он замялся в дверях кабинета. — Слушаю, мистер Оттингер, — откликнулся директор. Юджин неловко кашлянул. Обычно мистер Черити всегда реагировал на любого человека, который заводил с ним разговор, приветливой располагающей к себе улыбкой. Однако сейчас от этой улыбки не осталось и следа. Такой отсутствующий вид у директора Юджин наблюдал впервые. «Это не причина пасовать!» — подбодрил себя он. — Я хотел бы попросить у вас разрешение… Эм-м… Наведаться в Джерико. — Джерико… — усмехнулся директор, побарабанив пальцами по столу. — Снова Джерико. Что же вам там нужно? Хотя поведение мистера Черити с каждой минутой казалось Юджину всё более странным, он решил довести дело до конца, раз уж в кои-то веки сам проявил инициативу. — Мне нужно увидеть мистера Галпина, — честно сказал Юджин и на всякий случай уточнил: — Донована Галпина. Взгляд директора остекленел. На пару секунд мистер Черити застыл, как будто наткнулся на горгону без шапки. Затем губы расползлись в кривой ухмылке, довольно пугающей, по мнению Юджина. — Вы сможете его увидеть, но только через пару дней, — проронил мистер Черити. — Хотя не уверен, что гроб будет открытым. — Ч-что?.. Юджин неверяще заморгал. Может, это такая штука? Но всё же, несмотря на изрядную долю эксцентричности в характере мистера Черити, Юджин не мог себе представить, что тот стал бы шутить подобным образом. Выходит, что… И тут Юджина замутило, едва следующая мысль достигла его сознания. — Это… Это хайд? Директор дёрнул щекой, как будто кто-то невидимый отвесил ему оплеуху. Или как будто он лично был виноват в том, что случилось с Донованом Галпином. — Полиция ещё не назвала официальную причину, мистер Оттингер. Шериф Сантьяго связалась со мной лично, предупредила, чтобы я не выпускал школьников за ворота. А так… информацию пока не разглашали. Подойдя к столу и уставившись прямо на директора, Юджин, забыв о вежливости, резко повторил: — Но это хайд, верно? Иначе почему на вас лица нет? Мистер Черити утомлённо прикрыл глаза. А затем, взяв в себя в руки после мимолётной слабости, ответил: — Полагаю, что так.

***

Выпотрошенное тело отца до сих пор стояло перед глазами — неважно, держал ли их Тайлер открытыми или закрывал, надеясь спрятаться от чудовищной реальности. Жуткое зрелище преследовало его ежесекундно. Тайлер взвыл, забившись в угол хижины. Его трясло и лихорадило, корчило так, будто кто-то прижигал сердце изнутри. — Потише, парень. Не даёшь остальным отдохнуть. Сходя с ума от бессилия и горя, Тайлер метнул ненавидящий взгляд в мужчину, который мнил себя его новым хозяином. Он таковым не стал — Тайлер явственно ощущал разницу между его влиянием и влиянием Лорел. Но и себе Тайлер вновь не принадлежал. — Идите к чёрту! — с отчаянием крикнул он. — Дайте побыть одному. — Ну знаешь, — хохотнул мужчина, словно происходящее его по-настоящему забавляло. — Оставишь тебя без присмотра — а ты уже папашу своего загрыз. Нет уж, теперь приглядывать за тобой получше придётся. Эти слова заставили Тайлера вновь зареветь от ужаса и боли. Неужели так и есть, неужели он убил собственного отца? Всё указывало на то, что это правда. И единственный мизерный шанс, за который Тайлер цеплялся — он не помнил, как это случилось.