Until Nothing Remains

Кёджуро хотелось просто закрыть глаза. Хотелось, чтобы сон перестал быть чем-то недосягаемым, чтобы время текло хотя бы чуточку быстрее. Вместо этого ему казалось, что с каждым новым днём часы, когда снаружи светило солнце, тянулись всё дольше и дольше. Он был пленником в клетке, предназначенной совсем не для него. «Опять», — думал он, когда оранжевый свет вновь принимался нагревать землю. Опять. Он не мог сказать, в какой момент солнце перестало быть для него другом, в какой момент начало его раздражать. И всё же, если убежище позволяло, он неизменно держался как можно ближе к источникам света — к разбитому окну или трещине в стене — и наблюдал за тем, как оживает мир снаружи. Всякий раз его омывали солнечные лучи. И всякий раз он не ощущал от них тепла. Он скучал по их ласке. Он хотел, чтобы солнце перестало подниматься над горизонтом. Ночью, когда Аказа выдвигался в путь, Кёджуро хотя бы мог дышать полной грудью вдали от удушающих стен. Ночью, когда Аказа выходил на охоту, Кёджуро защищал. Ночью Кёджуро жил. Днём же каждая клеточка его тела будто ветшала и обращалась в прах. Изнеможение, начавшее просачиваться в его кости, чудилось нескончаемым. Когда он краем глаза замечал, что Аказа спит, внутри пробуждалось и начинало неуютно ворочаться нечто тёмное. (Почему из них двоих свободным был именно демон, тот, кто и стал причиной всего… всего этого…) Аказа больше не стремился с ним заговорить. А Кёджуро было интересно, стал ли сон для него способом обуздать голод. Потому что каждую ночь Аказа начинал с попыток прокормиться и ими же заканчивал. И каждую ночь Кёджуро делал всё, чтобы у него ничего не получилось. С тех пор, как выяснилось, что удары демона ему не страшны, прошла неделя… (По идее, неделя. Это было так давно…) Аказа всё ещё пробовал от него отбиваться, но, как только Кёджуро подавил старые рефлексы и перестал уклоняться от сыплющихся на него ударов, сомнений не осталось — демон по-прежнему не мог ему навредить. А однажды он и вовсе попытался применить к нему технику демонической крови. (Двумя ночами ранее. Или тремя…) Ударная волна прошла сквозь Кёджуро и врезалась в стену позади него, разнеся её в пух и прах. К счастью, они тогда были в жилом районе и ничего особенного за той стеной не скрывалось. Кёджуро приложил Аказу лицом к земле и придавил его всем своим весом. Одной рукой он схватил его за горло, а второй заломил одну из его рук за спину. Аказа бился и брыкался под ним, вспарывал пальцами грязь, силясь сбросить Кёджуро с себя. (Безуспешно). Кёджуро выпустил его, лишь когда на горизонте показались обеспокоенные недавним грохотом люди. Аказа покинул город, так и не предприняв новой попытки поесть. И впредь он всегда оставался настороже, часто хмурился, а днём вёл себя тихо. (Кёджуро был рад, что его присутствие перестало вызывать у Аказы восторг. Он был рад, что стал для него проблемой). — Это несправедливо, Кёджуро, — пожаловался Аказа в один из дней. — Я не просил тебя становиться таким… Он просил его стать чем-то на порядок хуже. И Кёджуро был счастлив, что из этих двух зол он стал призраком; был счастлив, что оказался в аду, куда мог затащить и Аказу, чтобы тьма поглотила их обоих. Когда ему становилось совсем невмоготу, он цеплялся за эту мысль. Такое существование было всяко лучше демонического. Лучше жить так, чем лишиться собственной воли и отречься от всех принципов, которые ему привили и в которые он искренне верил даже после смерти. Лучше, чем преклоняться перед бесчувственным хозяином… (Даже если это означало остаться без сна, без еды, без друзей и семьи, без жизни…) Постепенно Аказа начал показывать своё истинное лицо, когда принимался в ярости расхаживать туда-сюда: в глазах его плескалось бешенство, а кулаки были крепко сжаты. Иногда он рычал часами напролёт, запертый в стенах очередного пристанища без возможности что-либо предпринять. Кёджуро знал, что пальцы его так и жаждут что-нибудь сломать. В последние ночи демон почти не пытался дать ему отпор, скорее просто бесновался и беспорядочно крушил всё, что попадалось под руку, словно посреди треска дерева и рокота камней ему становилось лучше. Если бы не солнце, та же участь постигала бы и их убежища. Солнце. Когда Аказа не сновал туда-сюда, он спал. Просыпался всегда на закате, как по часам, однако до тех пор, пока не срабатывал его внутренний будильник, угомонившийся демон оставался в одном положении. В течение этих долгих периодов Кёджуро внимательно следил за Аказой, подмечая его привычки и предаваясь фантазиям, в которых то стена внезапно рухнет, то камень треснет так, что солнечный свет прольётся на спящего. Он следил, с каждой минутой черствея в своей злобе. Следил и вынашивал план. Возможность представилась в крошечном доме на опушке леса. Аказа вошёл в укрытие подавленный — очередные поиски голубой паучьей лилии не увенчались успехом, охотиться демон даже не стал, хоть ему и повстречались несколько женщин, идеальные жертвы. Аказа мерил шагами помещение, пока снаружи поднималось солнце, а затем плюхнулся в самом тёмном и дальнем углу, куда проникающий в дом солнечный свет никогда бы не добрался. Сломанная дверь чуть качнулась на ржавых петлях, когда Кёджуро дотронулся до неё кончиками пальцев. Он уже бросил попытки понять, почему мог касаться предметов, а не проходил сквозь них (разве призраки не должны были быть бесплотными?). Важным было то, что он мог. Дверь отворилась, и солнечный луч ворвался внутрь, разрезав небольшое пространство пополам. Разбитый дверной проём отбрасывал длинную тень — будто тёмные клыки вокруг золотой пасти. Аказа не шелохнулся, так и лежал, свернувшись в безопасном углу в глубине дома. Однако пятно света простёрлось достаточно далеко, чтобы могло получиться выволочь демона прямо под солнце. Кёджуро подошёл к спящему и присел рядом, обдумывая, как лучше всего осуществить свой план. Он осторожно положил ладонь на руку Аказы, чтобы лишний раз убедиться в возможности взаимодействовать с ним по своему желанию. Было странно идти на физический контакт не ради защиты, не ради того, чтобы помешать демону совершить задуманное. Аказа был тёплым, и Кёджуро ненавидел это. Пусть его тепло и не было таким же, как у обычного человека, но он ненавидел то, что пробуждало в нём это прикосновение. Ненавидел, что не мог чувствовать солнце, но мог чувствовать Аказу. Ненавидел, что тело Высшей Луны не было ледяным и безжизненным, будто демоны — это не трупы, а нечто иное… Солнце было всего в нескольких метрах от него. Стоило ли его подтащить? Или вынести на руках? Или выкатить? Он чуть надавил на плечо демона, переворачивая его на спину. — Аказа? — позвал он тихо, склоняясь ниже и сохраняя их контакт. Когда он слегка потряс его за плечо, Аказа вздохнул, но так и не проснулся. Тогда Кёджуро обошёл его, аккуратно приподнял корпус и осторожно потащил по полу. Черепашьим шагом, стараясь двигаться как можно плавнее, Кёджуро наконец достиг прямоугольника света. Он уже собирался сбросить демона прямо туда, как вдруг Аказа шевельнул рукой и его пальцы попали под солнечные лучи. В ту же секунду глаза его широко распахнулись, и, прежде чем Кёджуро смог сориентироваться, демон воспользовался им как опорой: ноги его взмыли в воздух, он совершил прыжок, выскальзывая из хватки призрака, и успешно приземлился в тени помещения. Аказа сразу же занял оборонительную позицию, его округлившиеся глаза метались между местом, где он только что видел Кёджуро, и льющимся с улицы светом. Сложив два и два, он широко разинул рот. Кёджуро видел его счастливым, видел весёлым и даже рассерженным. Он видел его грустным и скорбящим, задумчивым и полным надежды. Сейчас же в жёлтых глазах расцветала паника, а шок заставил демона попятиться. — Ты пытался убить меня, — наконец выдавил из себя Высшая Луна, в каждом его слове звенело неверие. Кёджуро вплотную подошёл к нему и схватил за руку, являя себя так резко, что Аказа дёрнулся и отступил ещё на шаг назад. — Да, — подтвердил он, нависая над демоном, вторгаясь в его личное пространство с единственным желанием, чтобы тот внял его словам, чтобы они отпечатались в его памяти навсегда. — И я буду пытаться снова и снова. Пока не получится. Больше Аказа не спал.

***

После неудачной попытки Кёджуро убить Аказу их дни стали ещё невыносимее. Теперь, когда они оба бодрствовали, Аказа, лишившись своего единственного спасения от голода, не справлялся. Их сражения, если эту своеобразную борьбу, происходившую едва ли не каждую ночь, можно было так назвать, стали ещё ожесточённее. Аказа больше не сдерживался. Каждый удар, который Кёджуро пропускал, разносил стены или изрезал трещинами землю. А ещё он куда раньше принимался за поиски убежища, отныне избегая любых построек и недостаточно больших пространств, отдавая предпочтение тёмным пещерам с глубокими тоннелями, в которых можно было надёжно спрятаться. Как-то раз он почти весь день рушил изнутри целую гору, разбивая каменные стены, прокладывая новые ходы и заваливая грудами камней другие. В темноте было проблематично уверенно следовать за ним, а потому, по мере того, как они углублялись в лабиринт горных тоннелей, соединяющая их с Аказой нить натягивалась до таких пределов, что Кёджуро сходил с ума от боли. Искать Аказу приходилось в кромешном мраке, вслепую, с чужеродной болью в груди, и с каждой прошедшей минутой пламя гнева в его животе разгоралось всё сильнее. Они наорали друг на друга, как только ему удалось выцепить демона своей рукой. Кёджуро не врезал ему лишь потому, что ничего не видел в этой тьме. Порой он чувствовал себя так, словно шёл по очень узкой тропинке на краю ущелья, и на тропинке этой становилось всё труднее и труднее оставаться, не сорвавшись случайно вниз. И вот однажды он оступился. Та ночь была похожа на предыдущие, похожа на те, которые, как думал Кёджуро, ожидали их впереди. Произошло это посреди дороги, вокруг которой на многие километры простирались поля. Им повстречался одинокий путник, решивший попытать удачу и отправиться в дорогу ночью в сопровождении лишь небольшого фонаря. Аказа, конечно же, не преминул воспользоваться шансом. Кёджуро, как и всегда, не отставал, однако в этот раз в ответной реакции демона было куда больше отчаяния. Когда Кёджуро несколько раз подряд помешал ему вонзить зубы в жертву, позволяя бросившему свой фонарь мужчине спастись бегством, Аказа вдруг развернулся к нему и набросился. Кёджуро уже привык к его попыткам отбиться, привык, что он вечно машет руками и крепко сжатыми кулаками, норовя стряхнуть его с себя, как тогда, во время их первого сражения. (Пусть рукопашный бой определённо был чем-то новым, возможным лишь сейчас из-за всей этой ситуации с призрачностью…) Вот только этот выпад был вызван далеко не желанием сразиться. Аказа глухо зарычал, когда его когти беспрепятственно прошли сквозь сдерживающую его хватку. До сих пор Кёджуро казалось, что он сам держался очень хорошо для того, кто был привязан к твари, которую поклялся убить. Однако как же часто он мечтал протянуть руку и задушить демона, грезил о том, как солнце сожжёт его тело, а ветер развеет чёрный пепел. Особенно часто такие мысли навещали его после того, как он упустил свою единственную возможность добиться этого. Увы, их взаимодействия были ограничены, и теперь Кёджуро никогда не сможет вытащить Аказу на солнечный свет, как бы сильно он того ни желал. В такие моменты, как этот, когда безумие Аказы было как на ладони, Кёджуро жалел, что у него больше не было катаны. (Не было единственного оружия, которым бы он положил конец их ничтожному существованию, которым бы разрубил Аказу, а вместе с ним и зеркало его сумасшествия, в котором Кёджуро видел собственное отражение…) В конце концов, у него были принципы, которых он придерживался, была репутация, был долг, вплетённый вместе с нитями в его форму. Он был истребителем демонов. Но теперь он был мёртв. Больше не было катаны. Не было миссий, чтобы их исполнить, не было людей, которые дарили бы ему облегчённые улыбки, радуясь спасению. Не для кого было служить примером для подражания. Поэтому, когда Аказа устремился к его лицу, а он не сумел вовремя отреагировать, отчего зубы демона звонко клацнули в области его горла, нечто жгучее пробудилось на самом дне его желудка в тот момент. Демону никогда не удавалось коснуться его. Этот раз не стал исключением. А вот что было иначе, так это гнев и ярость, внезапно сорвавшиеся с цепей и поглотившие его заживо. (Потому что Аказа только что пытался вырвать его трахею зубами, пытался убить его, как животное. От прежних красивых речей не осталось и следа перед лицом голода…) Что ж. По этим правилам могли играть двое. В глазах Аказы всё ещё стояло бешенство, а зубы его скрежетали, когда Кёджуро, не успел демон отстраниться, вдруг поднял свои руки и обхватил его за плечи. В голове было пусто, когда он отзеркалил чужой жест. Ведомый чистыми инстинктами, он припал к шейному изгибу Аказы и вонзил свои зубы в плоть. Он никогда раньше никого не кусал, не кусал так — изо всех сил и из тёмной потребности причинить боль, — поэтому ему не на что было ориентироваться, и тем не менее плоть Аказы поддалась невероятно легко. Кёджуро знал, какой крепкой была его кожа, даже клинок с большим трудом разрезал её безупречную бледность и синеву татуировок. Его зубы не были закалены солнцем. Однако он словно вгрызся в хороший кусок мяса, мягкий, и податливый, и сочащийся кровью. Он всё погружался в него, пока зубы не сомкнулись, а затем резко дёрнул головой назад, вырывая даже ту часть, которую не удалось до конца прокусить. Рваный вдох Аказы был наполнен болью, и звук этот был сродни музыки для его ушей. Он выплюнул только что выдранный кусок, чувствуя, как горячая кровь стекает вниз по подбородку. Из его собственного горла почти вырвался всхлип — от осознания, насколько тёплой она была, теплее тела Аказы, теплее солнца, отвернувшегося от него. И от осознания, что красный цвет, омывший его зубы, и губы, и подбородок, отныне станет для него единственным источником ощутимого тепла. Когда он вновь посмотрел на демона, в широко распахнутых глазах Аказы читалось замешательство, гнев демона улетучился, уступив место совершенно другой эмоции. Это был не совсем страх… (Пока что не страх…) Но и не привычное благоговение. (Будто бы оно могло исчезнуть. Оно всегда присутствовало, даже под пеленой ярости и раздражения, даже в те моменты, когда демон испытывал то, что считал несправедливостью…) Кёджуро наблюдал за тем, как он подносит ладонь к шее и размазывает кровь. Красный резко контрастировал с его белой кожей и — в больном сознании Кёджуро — ослепительно сиял, подобно рубинам, подобно ягодам, которые оставалось лишь сорвать. Высшая Луна рассматривал свои окровавленные пальцы, будто не до конца веря своим глазам. (Кёджуро и сам не до конца верил, несмотря на то, что именно он был тем, кто это совершил…) Рана всё кровоточила — не затягивалась и не регенерировала. Кёджуро видел, что происходило это не по воле Аказы, что это не демон желал, чтобы всё так и оставалось, что он сам недоумевал, почему его способности не действовали. Нечто внутри Кёджуро подняло свою уродливую голову, нечто извращённое и упивающееся внезапным сдвигом в расстановке сил, неспособностью Аказы ничего сделать — ни навредить Кёджуро, ни исцелить себя. Кажется, Аказа думал в том же направлении, и демону это сильно не нравилось. Он попытался отступить и вывернуться из хватки Кёджуро, но Столп Пламени повалил его наземь и придавил всем своим весом. — Что такое, Аказа? — рассмеялся он. — Разве ты не хотел, чтобы мы сражались вечно? Или твоё воображение рисовало картину покрасивее? — Это не… Это не сражение! — прорычал демон в ответ. — О, это именно оно. — В нём нет никакой чести… — Потому что не на равных? Потому что ты не можешь меня коснуться? Тогда как я… Он повёл ладонью вниз по груди Высшей Луны, и под его ногтями начали расцветать глубокие царапины, украсившие кожу новым геометрическим узором. — Я могу коснуться тебя. Аказа тихо выругался и инстинктивно попытался оттолкнуть Кёджуро, но его рука лишь прошла сквозь него. Будто этого было мало, Кёджуро вдавил пальцы и в живот демона, впиваясь, погружаясь. Окружившая их теплота должна была вызвать в нём отвращение, его действия должны были пробудить в нём стыд и ужас. Но почему-то ничего подобного Кёджуро не испытал. (Он и не представлял, как сильно тосковал по ощущению чего-то горячего на своей коже. До сих пор ему не было холодно, однако после смерти все чувства слились в одно, а потому теперь ему казалось, будто холодно всё-таки было). — Ты явно не о чести думал, когда бросался на того человека! Это тоже было не на равных, только с твоей стороны, да? Ты так долго жил этим, почему же сейчас ты жалуешься, когда то же самое происходит с тобой? Аказа какое-то время молчал, тяжело дыша. По его шее всё текла и текла жидким ожерельем кровь, перекрывая даже тёмно-синие татуировки. — Это не ты, Кёджуро, — наконец произнёс Высшая Луна, его тон на грани мольбы, прямо как в тот раз, когда он вновь и вновь просил его стать демоном после того смертельного удара… (Когда он убил его). — Ты меня не знаешь. — Знаю. — Ты не мог узнать меня за одно сражение. Ты понятия не имеешь, кто я! И никогда этого не узнаешь, потому что ты убил меня, а это — это всё, что от меня осталось. Эта горечь, этот гнев, эта ненависть. Это желание видеть, как демон корчится и страдает, пока наконец не наступит его смерть, которая освободит их обоих. В своём нынешнем состоянии он не мог покончить с Аказой своим клинком, однако он приложит все усилия, чтобы превратить его существование в ад и не дать никому навредить. И как бы он ни действовал при этом, кем бы он ни стал… Никто и никогда об этом не узнает. Потому что Кёджуро был призраком. И желал он лишь упокоения. «А что бы сказала матушка?» — пронеслась в голове внезапная мысль. Он замер, склонившись над демоном и скаля окровавленные зубы, во взгляде — ни пощады, ни прощения. «Что бы сказала матушка?» Достоин ли он будет присоединиться к ней, как только покончит со всем этим, как только расправится с демоном единственным возможным способом — мучительной и медленной смертью? Он выпустил Аказу, после чего отстранился, исчезая с жёлтых глаз. Кровь демона всё ещё обжигала язык металлическим привкусом, однако вместо желания получить ещё он внезапно ощутил, как к горлу подкатывает тошнота. Он вытер рот рукавом в попытке скрыть то, что сотворил и с каким удовольствием он это сделал, а затем взглянул на тёмную ткань, гадая, останется ли на ней это пятно навсегда. Пятно сливалось с тканью и было незаметным, однако он знал. Знал, что оно там. (Всегда будет знать). Всё ещё потрясённый, Аказа сел, принимая вертикальное положение. Рана на шее по-прежнему сочилась кровью, которая теперь струилась по его груди. Яро хмурясь, он осторожно коснулся её. Затем укусил себя за предплечье — свежая рана затянулась в мгновение ока. Регенерация Высшей Луны работала так же быстро, как и всегда. И всё же потребовалось немало времени, чтобы алая полоса переливающихся вокруг его шеи рубинов исчезла. Пока Аказа морщился и ощупывал её, Кёджуро спрашивал себя, чувствовал ли демон, как срастается каждая клеточка его плоти. (Был ли процесс исцеления таким же болезненным, как и сам укус?) Ночь ещё была в самом разгаре, однако Аказа пустился на поиски убежища сразу после того, как рана полностью затянулась. Их новым укрытием стала пещера рядом с водопадом, чей оглушительный шум слышался даже внутри. Никаких разговоров сегодня не будет, понял Кёджуро. Демон свернулся у самой дальней стены, и Кёджуро потребовалось несколько мгновений, чтобы понять — он уснул. В груди забились злость и зависть, но он и шага не посмел ступить в сторону Аказы. Атаковать его в попытке спасти человеческую жизнь — это одно. (Но просто так?) Он принялся размышлять о том, как вытащить Аказу на солнце сегодня, когда наступит день. К его глубокому разочарованию, Аказа оказался не дураком — зная, что спать в течение дня теперь было опасно, он проснулся на восходе. Так что этот долгий день они провели, сидя на своих местах и слушая шум водопада. Такой грохочущий, что Кёджуро мерещилось, будто его голова увеличилась втрое. Ему не терпелось покинуть это место, поэтому, как только опустилась ночь, он сразу же вскочил на ноги, ожидая, что Аказа поступит так же. Увы, когда Высшая Луна наконец двинулся к выходу из пещеры, он совершенно не торопился. А достигнув её порога, и вовсе остановился. Лицо его выражало нерешительность. — Чего ты ждёшь? — спросил Кёджуро, и рёв воды поглотил его слова. Он подошёл к застывшему на своём месте демону и после нескольких долгих, слишком долгих минут склонился к нему достаточно близко, чтобы коснуться пальцами плеча и прошептать на ухо: — Разве тебе не нужно никуда идти? — спросил он, зная, что чуткий слух Аказы без труда различит его слова даже сквозь шум срывающейся вниз воды. Дыхание Высшей Луны было тяжёлым. Вдруг он повернулся на пятках, прошёл прямо сквозь Кёджуро и вернулся вглубь пещеры, растворяясь в её темноте. — Что… — воскликнул Кёджуро, никак не ожидая подобной реакции. — Что ты делаешь? Стряхнув с себя странное ощущение от того, что кто-то прошёл сквозь него, он последовал за демоном. Аказа вновь сидел на своём месте у каменной стены и молчал, опустив голову на сложенные руки. Кёджуро постоял перед ним какое-то время, однако ничего не изменилось. Аказа решил скрываться даже ночью, решил остаться здесь, в то время как Кёджуро хотел лишь одного — уйти… (Уйти из этой пещеры, подальше от несмолкаемого грохота воды снаружи, который медленно, но верно действовал ему на нервы, стачивая самообладание…) Демон даже не пытался отправиться на охоту. И чем дольше он так сидел, тем больше таяла выдержка Кёджуро. В этот раз это был он, кто мерил шагами пещеру, вытаптывал невидимые тропы своими дурацкими призрачными ногами и чувствовал себя, словно тигр в клетке, вынужденный наворачивать бесконечные круги по этой скромной пещере. Когда же взошло солнце и вокруг стало светлее, он остановился и впился хмурым взглядом в Аказу. Затем подступил к демону на шаг, поразмыслил немного и вновь принялся разъярённо бродить по кругу. Он повторял это действие ещё несколько раз, с каждой новой попыткой подходя всё ближе, но нет, он не мог. Не мог преодолеть этот последний рубеж, отделяющий его от Аказы, не мог решиться развязать бой… (Бой. Пародию на бой, потому что все преимущества были на его стороне, и он это знал…) Его чувство собственного достоинства этого не выдержит. Его здравый ум — тоже. (Обязанностью истребителя демона было демонов убивать. Быстро, в один точный удар. Не морить голодом до смерти, доводя их тщетными попытками поохотиться до отчаяния, а себя в своих размышлениях до вопроса — вот значит, каково быть монстром?..) Поэтому в конце концов он крепко стискивал кулаки, находя в них опору, и продолжал ходить, и ходить, и ходить.

***

Следующая ночь освободила его от проклятия, которое он сотворил своими же руками. После захода солнца Аказа сидел, не шелохнувшись, так долго, что Кёджуро начал подумывать, а не вытащить ли его силой снова — на сей раз во тьму ночи. Но в конце концов демон поднялся на ноги и направился к выходу из пещеры — точно так же, как предыдущей ночью. Кёджуро затаил дыхание. Когда же Аказа спрыгнул с обрыва и грациозно приземлился на траву внизу, он не смог сдержать улыбки и поспешил следом, ощущая душевный подъём из-за того, что вновь оказался на улице и что шум водопада становился всё тише по мере того, как они углублялись в лес. Аказа взял умеренный темп и, казалось, вновь пустился на поиски цветка. Его передвижения были беспорядочнее обычного, он не задерживался на одном месте долго. Складывалось впечатление, будто он изо всех сил старался заниматься тем, что от него ожидалось, просто никак не мог ни на чём сосредоточиться. Стояла полная луна, и её серебристый свет хорошо освещал округу. Бледная кожа Аказы то и дело ловила этот свет, а пару раз он поворачивал голову под таким углом, что его шея полностью открывалась холодному сиянию. Кёджуро приходилось отводить взгляд от этой картины, чтобы утихомирить вскипающую в его венах жажду крови. (Потому что ему хотелось впиться в эту шею ещё раз, и ещё, и…) Разум его мутнел. (И он не должен был… Не мог допустить, чтобы это…) Глаза Аказы ещё никогда не казались такими тусклыми, его губы застыли в кривой постоянного недовольства. Возможно, дело было именно в этой померкшей желтизне, или в том, что до сих пор ему удавалось оборачивать всё в свою пользу, или в гудящем шуме воды, который всё ещё отдавался эхом в его ушах, однако Кёджуро утратил бдительность. Он и моргнуть не успел, как Аказа вдруг выпрямился и резко прыгнул куда-то в сторону. Когда Кёджуро заметил старика, было слишком поздно. Голубая энергия завихрилась вокруг Аказы, а в следующий миг всё задрожало, раздался взрыв, земля затрещала под ногами, и посреди всего этого раздался крик, который оборвался раньше, чем обрёл отчётливую форму. Ослепляющий свет померк, и взору Кёджуро открылась изрытая глубокими воронками земля, обугленная и дымящаяся, с выбоинами и обломками камней. В воздухе висела пыль. Старика (человека, жертвы, невинной души…) больше не было. Повсюду — лишь жуткое месиво: красные пятна, блестящие на земляных комьях, на одежде Аказы, на теле Аказы, и разбросанные части кровавой мозаики… Высшая Луна обратил лицо к небу, вновь подставляя шею серебряному сиянию, и расхохотался. Он продолжал смеяться, когда Кёджуро швырнул его наземь, отчего тело его нелепо изогнулось меж двух рвов, куда стекала кровь, образуя кошмарные лужи. Кёджуро хотел сломать ему хребет пополам прямо здесь и сейчас… — У тебя вообще нет сердца?! — выпалил он, с силой впиваясь пальцами в бледные плечи. Аказа был явно не в состоянии ему ответить, его тело сотрясал безумный хохот, поэтому Кёджуро решил — он проверит сам. Он не знал, почему поступил именно так. (Но он сделал это). Поднёс пальцы к груди Высшей Луны, вонзил ногти в его кожу и повёл вниз, желая разорвать её на куски. И… Получилось. Прямо у него на глазах воплощалась в реальность его собственная фантазия — ногти вспарывали плоть, пальцы погружались в нутро, ныряли под кости, словно он точно знал, что делает. Наконец, ему удалось коснуться ровного сердечного ритма. Он обхватил его и уверенно вырвал одним махом, не встретив сопротивления. Уже в следующую секунду сердце, в ошмётках плоти и осколках костей, билось на его ладони, с каждой секундой всё суматошнее. Кёджуро был не в силах оторвать свой взгляд от бесполезного теперь органа. Стекающая с него кровь пропитывала его рукав и тяжёлыми каплями падала на грудь Аказы. Затем оно затрепетало, содрогнулось в последний раз и, наконец, остановилось. Только тогда наступило осознание, что он натворил. Тепло неподвижного сердца обернулось невыносимым, кровь, омывающая кожу, обжигала. Кёджуро не слышал ничего, кроме тяжёлого дыхания и шума в ушах, а когда он вновь сфокусировался на Аказе, то сразу же узнал выражение, проступившее в его чертах. (Точно такое же он видел на лицах всех тех, кого спасал от клыков и когтей надвигающегося демона; такое выражение Кёджуро замечал за мгновение до того, как его появление зажигало в людских глазах надежду). Внезапно Кёджуро забыл, как дышать. Он перевёл взгляд обратно на сердце и ощутил, как глубокий ужас ломит тело. Охваченный стыдом, он отбросил мёртвый орган — тот с влажным звуком шлёпнулся в вывернутую почву — и слез с Аказы. Он сделал назад всего несколько шагов на нетвёрдых ногах, как тут же споткнулся, больно приземляясь на жёсткую землю, и крупно задрожал. Он видел, как грудь Аказы вздымается, словно ничего не случилось, словно зияющей дыры, поглотившей добрую её половину, не существовало. (Но она была. Была, была, была — и появилась она от руки Кёджуро…) Казалось, что демон неподвижно лежал целую вечность. Кёджуро ещё никогда не было так холодно, как сейчас, когда гнев отступил и сменился чувствами, в которые он совершенно не хотел вникать. (Это были боль, стыд и горечь с одной стороны, а с другой…) Так что вместо этого он старался не обращать внимание на липкое ощущение высыхающей крови на своих руках и просто наблюдал за тем, как медленно закрывается рана на груди Аказы. Так медленно, что порой чудилось, будто само время остановилось. Демон продолжал безвольно лежать даже после того, как плоть его полностью сомкнулась, а когда он всё-таки ожил, движения его были вялыми и тяжёлыми. Казалось, у него уходили все силы только на то, чтобы перевернуться на четвереньки, не говоря о том, чтобы подняться на ноги. Однако в конце концов он встал — зубы его были стиснуты, взгляд затуманен, руки обхватывали тело, а от раны не осталось ни следа. (Ни следа. Ни капельки крови). Кёджуро тоже поднялся на ноги, точно так же пошатываясь, и последовал за своим проклятием в лес. В любом другом состоянии он бы наверняка отметил, как Аказа еле волочится и как он иногда припадает к деревьям, прежде чем продолжить путь. (Но он был слишком занят, утопая в водах собственного разума; слишком занят, пытаясь разобраться, какие чувства в нём вызывало всё это…) Когда чуть позже они очутились в надёжных стенах дома — красивого, целого и без единой видимой бреши, — Кёджуро осознал, что упустил отличный шанс оставить Аказу без укрытия на день. Лучшую возможность задержать его посреди глуши и дождаться, когда подкрадётся рассвет. Он прижал колени к груди и спрятал лицо в ладонях, зарываясь пальцами в волосы в слабой попытке ухватиться хоть за что-нибудь. За что угодно, лишь бы не потерять себя окончательно.

***

Пусть и в темноте, но угадал он верно — дом был маленьким, но чистым и ухоженным. Очевидно, здесь кто-то жил, несмотря то, что личных вещей было совсем немного. Кёджуро не сомневался, что стоило только открыть одну из раздвижных дверей, как он увидит постельные и прочие принадлежности, необходимые в повседневной жизни. Дом состоял из одной комнаты, треть которой занимала кухня. Над очагом всё ещё висел котелок, накрытый крышкой. Пока Кёджуро осматривался, он заметил, как за чуть приоткрытой раздвижной дверью что-то поблёскивает. Солнечные лучи не проникали сквозь стены из дерева и бумаги, а единственное окно в доме было закрыто, однако имевшегося света было более, чем достаточно, чтобы разогнать тьму в помещении. Заняться было всё равно нечем — он либо терялся в лабиринтах своего сознания, либо боролся со вскипающей яростью при каждом взгляде на Аказу, сгорбившегося в углу, — поэтому Кёджуро поддался любопытству, поднялся на ноги и приблизился к двери. Раздвигать её шире не понадобилось — и так было ясно, что за предмет привлёк его внимание. Его очертания легко угадывались даже в тусклом освещении комнаты. Это была фотография. Фотография в рамке. Явно новая — стекло было в идеальном состоянии, а дерево всё ещё пахло лаком. На снимке был изображён старик, гордо стоящий рядом с супружеской парой, как предположил Кёджуро. Мужчина был в очках. Женщина скорее всего приходилась старику дочерью — в форме их глаз и носа было что-то общее. На руках она держала младенца. Кёджуро не узнавал никого из них, их лица не были ему знакомы. Однако он узнал узор на одеждах старика. (Потому что видел такой же на разбросанных по земле рваных клочьях ткани, заляпанной кровью её владельца, чья жизнь так внезапно оборвалась…) Фотография в рамке. Оставалось только предполагать, как дорого она стоила, каким ценным подарком была. (Подарком, который не суждено увидеть вновь…) Он очутился перед Аказой прежде, чем успел сам это осознать. Склонился к нему, схватил за щиколотку и резко дёрнул на себя. Аказа съехал вниз по стене, оказываясь спиной на полу. Из его груди вылетело удивлённое восклицание, которое тут же переросло в рычание, стоило ему увидеть нападавшего. Но, прежде чем он сумел подняться на локтях, Кёджуро рухнул на четвереньки, навис над ним и с силой впечатал ладони в пол по обе стороны от его головы. Коленями он сжал поясницу демона, сохраняя физический контакт с его телом. — Почему ты убил его? — спросил он, и ему потребовалась вся его воля, чтобы не выпалить эти слова прямо в лицо Аказы. — Почему ты убил его! — повторил он, пока демон равнодушно пялился снизу вверх, будто бы ответ был очевиден и не стоил того, чтобы его озвучивать. — Почему ты… Почему… Почему ты не съел его? С губ Аказы сорвался смешок, а глаза его округлились, обнажая безумие во взгляде. — Почему я не съел его? — вторил он, посмеиваясь. — Это был старик, Кёджуро. Там нечего есть. Руки, удерживающие демона в западне, дрожали. Мир по краям поля зрения начал темнеть, в ушах бешено стучало, а в горле встал тугой ком. — Тогда почему… — А почему нет? Его тело действовало само по себе — Кёджуро крепко обхватил бледную шею, поперёк которой тянулись две полосы. Смех Аказы вибрацией отдавался в его ладонях. — У тебя нет сердца, — выплюнул Кёджуро. Ему хотелось сказать куда больше, дать демону куда больше определений, за многое проклясть и о многом закричать. Но следующие слова Аказы оборвали последнюю нить, удерживающую остатки его здравомыслия, полоснули по нему зазубренным ножом… (…выкованным солнцем клинком, ровным и стремительным, не знающим преград…) — Правда нет? — невинно уточнил демон. — Может, тебе стоит проверить… Глаза его — два колодца горячего жидкого металла. С такого расстояния Кёджуро видел, как расширились в них зрачки, скрывающиеся за чёрными росчерками, что указывали на ранг в демонической иерархии. — …снова. Так Кёджуро и поступил. Он вскрыл грудную клетку во второй раз, просто чтобы убедиться. А затем — спустя несколько часов, когда плоть Аказы срослась, — ещё раз. И ещё. И ещё. И ещё. Он вскрывал Аказу столько раз, что татами под ним пропитался красным, он вынимал его внутренности, пока физически демон не становился таким же пустым, как и духовно. Он привык к звукам мокрого дыхания. Не моргая, он наблюдал за тем, как демон захлёбывается собственной кровью, забившей его горло; как он в тысячный раз умирает и как регенерация — в тысячный раз — вновь вырывает его из лап смерти. Он выучил нутро Аказы наизусть и даже с закрытыми глазами мог ясно представить каждую деталь в этом хаосе из органов и костей. Касаясь лёгких и селезёнки, он думал о Кочо и о медицинских справочниках с подробными схемами человеческого тела. Они не давали никакого представления, каково это — погружать свои руки в кого-то по-настоящему. Он вспоминал Узуя и его бесконечные советы о том, куда лучше целиться, исходя из того, чего хочешь добиться. Будто бы против демонов это имело какое-то значение. (Сейчас — имело…) Однажды он остался на бёдрах Аказы, чтобы понаблюдать за медленным процессом исцеления. Он внимательно следил, как органы заново отрастают и срастаются в единое целое. Единое бесполезное целое. Он потерял счёт часам. Утратил счёт дням. Аказа перестал реагировать, даже шевелиться перестал. Так и лежал на одном месте, в луже собственной крови, пропитавшей всё вокруг и продолжающей расплываться во все стороны, пожирая татами. (А однажды, когда он всё-таки поднялся, Кёджуро подумал, что лужа эта чем-то напоминает крылья). Прошли дни с тех пор, как демон пытался дать отпор или выскользнуть из-под жестоких пальцев Кёджуро, отодвинуться хоть немного. Но даже в тот период он больше не стремился выбраться наружу с наступлением ночи, их дни замкнулись в бесконечной петле расчленения и восстановления. Теперь же он просто лежал в одном положении, пальцы его были расслаблены, веки полуприкрыты, а дыхание оставалось ровным и спокойным вне зависимости от того, сколько злости Кёджуро на него выплёскивал. Он отрешился, скрылся в безопасности своего сознания, ускользнул от жестокой реальности, из которой Кёджуро сбежать не мог. Видя, с какой лёгкостью демон абстрагировался, он ощутил, как тело ломит от зависти, потому что его собственный разум был совсем не тем местом, куда можно было сбежать. Его разум был местом, которое Кёджуро всеми силами пытался покинуть. Шли дни. Дни, наполненные безразличным солнцем, грозовыми ливнями, завывающими ветрами. Кёджуро устал. Он закрыл раздвижную дверцу, раз и навсегда пряча за ней фотографию, пряча дразнящий блеск её стекла. В тот день он водил пальцами по коже Аказы, рисуя на её широком полотне случайные узоры, видимые лишь ему одному. Взгляд демона был прикован к нему, он недоверчиво следил за его движениями, ожидая боли, а Кёджуро… причинять боль Кёджуро точно не хотел. Однако когда он чуть сильнее надавил на полосу, делящую грудь Аказы пополам, тёмно-синий цвет исчез под красным, и он понял, что нужно было делать. Аказа корчился и глотал рваные всхлипы, пока Кёджуро медленно и глубоко рассекал татуировки на его теле ногтями, действуя осторожно, чтобы ни одна красная капля не пролилась на пол. Он думал лишь о том, как красиво этот цвет смотрелся на белой коже. И о том, как сильно ему хотелось покрыть им демона целиком, пока красное не поглотит белое, пока тяжёлое бремя его существования не потопит его. Быть может, это очистит его от грехов. Он думал лишь о том, как сильно ему хотелось утопить в крови Аказы себя, как хотелось сбросить истребительскую форму и стыд, отныне вплетённый в каждую из нитей. Как хотелось, чтобы красное стало его второй кожей… Быть может, это очистит от грехов и его. Поэтому он продолжал, продолжал вскрывать плоть сантиметр за сантиметром, продолжал раздирать кожу — так нежно, как только мог. Вздымающаяся грудь Аказы сбила несколько бусинок крови с пути, и они покатились вниз по верхней части его тела. Кёджуро размазал их большим пальцем, находя успокоение в этом движении, в этом цвете, затемняющем белизну, делающем её едва заметной в тусклом свете комнаты. Он провёл ладонями вниз по рукам демона, выводя уже собственные геометрические линии, покрывая красным и ощущая, как сокращаются мышцы Аказы, когда тот впивался когтями в татами. Под влиянием внезапного порыва, Кёджуро склонился к демону и уткнулся в его шею — тепло крови моментально хлынуло к его губам. И Аказа — спустя столько дней, недель и месяцев голода, спустя столько часов наедине с одной лишь болью, — наконец сломался. Кёджуро не знал, могли ли демоны умереть от голода. Он помнил, что низшие демоны, которых они держали в западне из глициниевых рощ, всегда погибали от чего-то другого. Временами вороны сообщали о стычках или каннибализме, но по большому счёту конец их жалким жизням наступал именно с холодным металлом клинков. (Как странно было вспоминать об этом сейчас. Всё это было словно в прошлой жизни). (Это было в прошлой жизни). Может, Аказа и не умрёт, но он сломается. Его душа была изранена, а разум расшатан. Он ломался уже сейчас, пока Кёджуро оглаживал его руки и грудь, словно мыл водой и мылом, а не размазывал кровь по всему телу. Аказа рвано вздохнул, подавляя всхлип, и в темноте блеснула первая слеза, словно бриллиант на щеке. — Ты убиваешь меня, Кёджуро, — прошептал он. Кёджуро чуть отстранился, всматриваясь в его лицо, наблюдая, как слеза, наконец, покатилась по щеке; как следом за ней заструились и другие. — Убиваю, — признал он неоспоримое, угрозу, обещание. Он приблизился, чтобы собрать губами вновь выступившие слёзы, прежде чем они бы скатились вниз. Солёность чуть щипала язык и резко контрастировала с тяжёлым металлическим привкусом крови, который действовал опьяняюще. Под его прикосновениями родился новый всхлип, и Кёджуро не мог вспомнить, почему должен был его ненавидеть. — Аказа, — выдохнул он, бережно обхватывая голову демона одной рукой, прижимая его к себе в подобии объятия, ложась с ним рядом на загубленном полу. — Аказа. Он ласково держал демона, пока его сотрясало от рыданий, и к тому моменту, как он успокоился, кровь на них обоих уже давно успела высохнуть, а все раны превратились в забытые воспоминания. Комната постепенно светлела, а они продолжали лежать на полу. Они всё ещё были там, когда начало темнеть. В какой-то момент в течение дня Аказа задремал, но на сей раз при виде его закрытых век Кёджуро не испытал злой зависти. В странном умиротворении он вглядывался в черты демона, изучал его лицо, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь — плавные изгибы, геометрический узор полос, густые ресницы, кажущиеся такими тяжёлыми. Засохший багрянец на его щеках. Когда тьма вокруг сгустилась, Кёджуро разбудил Аказу, легонько его толкнув. Демон распахнул глаза, и Кёджуро озарило холодным светом явившегося с ними солнца. — Я хочу помыться, — сообщил он Высшей Луне. — Здесь рядом должен быть ручей или что-то вроде того. Аказа моргнул в знак согласия. Кёджуро поднялся на ноги и подождал, пока он сделает то же самое, после чего они направились наружу. Спустя столько времени взаперти в маленьком доме, вид деревьев радовал глаз. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как он дышал свежим воздухом и слышал шелест листвы. Попавшийся им на пути ручей был слишком мал, однако рядом они обнаружили пруд, места в котором было более, чем достаточно, чтобы даже поплавать, при желании. Кёджуро опустился на колени у самой кромки берега и погрузил ладони в воду, ожидая, что она будет холодной, а то и вовсе ледяной. Но обволакивающая его материя не принесла никаких ощущений — ни холода, ни стужи, ни даже лёгкой прохлады. Просто… соприкосновение с чем-то, что реагировало иначе, чем воздух. Он смотрел, как застарелая кровь на его руках обращается под водой в жидкий тёмно-красный дым. Пустота вновь поглотила его, когда пришлось признать — это ещё одно его лишение. Ничто из того, что составляло жизнь, больше не приносило облегчение — ни солнце, ни вода. Что у него осталось? Что будет дальше? Всплеск воды привлёк его внимание — это Аказа всё-таки решил окунуться. Кёджуро наблюдал за тем, как демон, медленно и пошатываясь из стороны в сторону, забредает в пруд, а затем вдруг погружается в воду по пояс. Здесь, кажется, было совсем неглубоко. Аказа наклонился, ныряя под воду, и, пока он так стоял, Кёджуро всматривался в спокойную, тёмную гладь воды, под которой ничего не было видно, и думал о том, могли ли демоны утонуть. Мысль эта не покинула его, даже когда Аказа вынырнул обратно и поднялся во весь рост. Вода ручьями стекала с его волос и струилась по коже. По его бледному телу расплывались тёмные разводы, и Кёджуро вдруг нестерпимо захотелось их смыть. Он последовал примеру Высшей Луны и тоже вошёл в пруд, направившись к демону. Вниз при этом он не смотрел, чтобы не видеть, как вода отказывается признавать его существование — он не слышал её движения вокруг себя и не замечал никакой ряби. Прикосновение чужой руки к спине заставило Аказу вздрогнуть. Он ничего не сказал, когда Кёджуро принялся стирать с него кровь, только стоял неподвижно, опустив безвольные руки вдоль тела и чуть запрокинув голову вверх. Кожа под пальцами Кёджуро горела, словно холод воды ей был совсем нипочём. Или, быть может, всё дело заключалось в том, что сам Кёджуро был лишён ощущений, а потому слабое тепло, исходящее от Аказы, чудилось горячим, как печь, к которой тянуло прижаться. Ему вдруг захотелось ощутить это тепло не только своими руками, захотелось прижаться к нему всем своим телом, стать с ним единым целым… (Поглотить целиком…) Он приблизился, обвивая Аказу за талию одной рукой и приникая к его спине, чтобы так и поступить — чтобы забрать себе всё его тепло. Избавление от крови отошло на второй план, теперь он был занят тем, что водил пальцами по рельефным мышцам, исследуя. Кёджуро уже изучил тело демона изнутри, за долгие часы пыт… За… Прежде внешнее его не интересовало, его больше манили секреты, спрятанные меж костей. Сейчас, однако, оставалось лишь гадать, как так вышло, ведь тело Аказы было таким тёплым, и крепким, и — осознал он это только сейчас — привлекательным. (Раньше подобная мысль показалась бы просто смешной. Кожа трупного цвета, странные татуировки, разлившиеся по телу чернильными полосами, в конце концов, сам факт того, что перед ним был демон. Ничто из этого больше его не заботило). Он прильнул губами к шее Аказы, пробуя на вкус капельки воды на его коже. Одной рукой он притянул демона ещё ближе, другой же начал медленно спускаться вниз, погружая её под воду навстречу неизвестности, скрытой под тканью штанов. Аказа ожил, когда его пальцы коснулись их края. Он крепко стиснул ткань, прижимая к себе и тем самым останавливая Кёджуро от дальнейших действий. Кёджуро повернул голову, чтобы взглянуть в лицо демону, и увидел, что тот следит за ним краем глаза, в выражении его читалась неуверенность. Видеть его таким было непривычно, словно обнажилось нечто хрупкое, нечто драгоценное. Это заставило Кёджуро остановиться и одновременно с этим пробудило в нём ещё большее желание продолжить начатое, разожгло внутри давно забытый трепет. Ведь тогда, во время их первого сражения Аказа не отрывал от него взгляда, дерзко улыбался, сладко пел и искушал, насмешливо дразнил. Желал. Оба глаза Кёджуро тогда ещё были целы и он прекрасно всё видел. Он не был дураком. Этот же демон сейчас его сторонился, но не по причине гнева или отвращения. Кёджуро опустил руки и отступил назад, разрывая контакт. Тотчас же захлестнула отчаянная тоска по теплу Аказы, и ему нестерпимо захотелось обратно, но вместо этого он лишь крепко стиснул кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони. Аказа обернулся, бросая взгляд туда, где он только что исчез. На лице — задумчивость, во взгляде — туман смирения, рождённый гнетущими цепями, что теперь сковывали их обоих. (Кёджуро не сомневался, что эти цепи в конечном итоге их и задушат. Их тяжесть уже пробуждала в нём жажду воздуха, в котором он больше не нуждался…) В дом они вернулись мокрые до нитки. Когда за ними закрылась входная дверь, Кёджуро овладело тревожное предчувствие, что больше она уже не откроется.