Тяжёлая работа быть отцом

      Джейк стоит в огромном свободном зале. Дневной свет заливает помещение, от чего оно кажется почти белоснежным. Он не один. Рядом огромное количество народа: почётный караул, небольшой военный оркестр, весь отдел Особого назначения полиции и ещё какие-то люди в торжественной форме. Но Джейк не слышит никого и ничего, даже знает не всех из присутствующих. Его светлые глаза лишь со всепожирающей пустотой смотрят вперёд — прямо на закрытый тёмный гроб. Единственное по-настоящему тёмное пятно в почти белоснежной комнате. Он чувствует, как на плечо ложится чужая твёрдая рука.       Баккет резко выныривает из мыслей, будто из-под толщи тёмной солёной холодной воды, и делает резкий вдох. Кажется, спасительный.       Он в страхе оглядывается, будто совершенно не понимает кто он, где оказался и чего от него хотят. Осознание приходит спустя считанные секунды. И Джейк готов поклясться, что лучше бы получил амнезию. Лишь бы не помнить этих людей, лишь бы не понимать ничего происходящего. Хочется умолять Всевышнего о том, чтобы весь этот мир просто обознался. Это всё не должно происходить с Джейком, просто не должно. Он ведь не заслужил такого.       Или?..       — Джейк, продержись хотя бы немного от официальной части. Тебе дадут время попрощаться наедине. — голос Эда спокойный, он вытаскивает из раздумий. И взгляд снова фокусируется в центре. На данный момент Баккет стоит в первом ряду, наравне со служащими отдела Особого назначения. Когда-то в одном строю с ними стоял Коул… Но отныне его нет.       «Как нет?..»       Церемония начинается.       Военный оркестр играет напряжённую, чёткую, хотя всё же скорбную мелодию. Она заставляет всех присутствующих сосредоточиться и окончательно замолчать. Но Джейк за весь день практически не открывал рта…       Старый дядюшка Комиссар тихо прокашливается. Баккет даже не сразу узнаёт его. До этого всегда улыбчивый старик с длинными седыми усами и огромной речью про свою коллекцию самодельных кораблей, отныне стоит мрачнее тучи, сохраняя профессиональное выражение лица. Немного грустное, с соболезнованием в уголках глаз, но всё же собранное и непредвзятое. Он сглатывает, пускай это и не так заметно.       — Сегодня мы все собрались здесь для того, чтобы отдать честь нашему сотруднику, товарищу, другу… Старшему специальному агенту отдела Особого назначения полиции города Нью Ниндзяго-сити — Коулу Баккету.       Джейк чувствует, как что-то внутри сжимается так, что вот-вот лопнет. Глаза опустошённо опускаются вниз. Комиссар же и не думает замолкать.       — Он отдал свою жизнь исполняя свой долг. Долг перед людьми, городом и теми, кому клялся на присяге служить до самого конца. Печально, конечно, осознавать, что конец всё же наступил. Но каждый из нас должен быть твердо уверен, что агент Коул Баккет принял его с честью. Судьба забирает самых лучших. Хорошие люди — они ведь везде нужны… А особенно в нашей профессии. Напрасных жертв у нас не бывает. Каждая потеря прокладывает путь к победе над злом, беспорядком и беспределом. Закон поддерживает наш город лишь тогда, когда его служители исполняют свой долг. И я хочу выразить свои искренние соболезнования всем близким людям. Вам следует держаться и твёрдо помнить, что мистер Баккет — герой.       Речь Комиссара закончилась торжественной музыкой от оркестра. Почётный караул, стоящий рядом с гробом, выполнил перепостроение, вставая по обеим от него сторонам. Комиссар же спустился вниз со своей трибуны, подходя к тёмному гробу.       — Сегодня, указом нашего правителства от тринадцатого июля: принято решение наградить Старшего специального агента Коула Баккета Орденом Мужества за проявление самоотверженности и доблести при выполнении служебного долга, охране общественного порядка и борьбе с преступностью. К сожалению, посмертно.       Комиссар с долей грусти кивает. Джейк не видит откуда, но сбоку выходит парень в красивой чёрной парадной форме. Фуражка смотрит козырьком чуть вверх. Брюки выглажены, как и пиджак, сапоги натёрты так, что в них вот-вот заотражается солнце и запускает солнечные зайчики. Он проходит маршем до Комиссара. Джейк не знает: действительно ли парень идёт медленно, или же лишь ему одному кажется подобное. Но, как бы то ни было, парень в форме всё же приближается к Комиссару и отдаёт ему небольшую бархатную подушечку.       Что-то внутри сжалось до невероятного, просто невозможного абсолютного предела.       Комиссар торжественно обращается к первой линии:       — Джейк Баккет,       Нутро лопается. Оно буквально взрывается, будто по атомной реакции. Слишком стремительно, Джейк ничего не может поделать. Больно. На момент хочется верить, что он действительно взорвался и умер. Но чужая рука немного подталкивает в спину, намекая на то, что нужно подойти. Похоже, он не умер. Всё так же жив, всё так же стоит в огромном зале в штабе полиции и всё так же испытывает на себе пристальные взгляды. Ноги, словно не свои, делают тихие и медленные шаги. Джейк не видит, как и куда он идёт, перед глазами всё плывёт и размывается. Он проходит мимо гроба. Тело передёргивает от этого мертвенного холода. Все в чёрном. Джейк тоже в чёрном. Он только сейчас осознаёт, как же ему жарко в закрытой тёмной одежде летним солнечным днём. Тело бросает в пот. Но мальчик не в силах хоть что-то изменить. Баккет останавливается напротив Комиссара. Они стоят боком ко всем собравшимся. Все взгляды только на них. Хорошо, что нет прессы. Её не пустили ни в коем случае, щадя самого Джейка. Но снаружи её уж точно полно. Поэтому Джейк туда не собирается.       Комиссар что-то говорит. Что-то торжественное и важное. Но Баккет его даже не слышит, кивает его словам по наитию. Сейчас хочется послать всех к чёрту. Ему не нужны ни эти соболезнования, ни эти сострадающие снаружи, но абсолютно ледяные внутри люди. Ему ни к чему это чертов орден! Отца это всё не вернёт. А Джейку только он и нужен. Именно сейчас он нужен больше всего. Именно сейчас Джейку плохо до того, что от моральной боли ощущается физическая, да настолько сильно, что ломает кости и скручивает изнутри, выжимая все жизненные силы. Но теперь ничего не исправишь. С этого дня Джейк Баккет — сирота, с Орденом Мужества на подушечке и словами о том, что ему следует гордиться отцом, который дважды стал героем. Первая награда героя — орден За заслуги перед страной. Его выдали Коулу ещё в те времена, когда он был ниндзя. Это был последний их бой со злом. Дался он нелегко, после него команда ушла в отставку. И каждому выдали по такому ордену в память обо всех заслугах. Эта награда в основном пылится дома на полке. Коул одевал его раз в год, на мероприятия, посвящённые каким-то победам, где все, у кого были подобные награды, особенно среди военных и полицейских, красовались ими всё мероприятие, а потом снова убирали пылиться.       Сейчас Джейк лишний раз убеждается, что это всё пустое. Да, золото, да, он может гордиться тем, что его отец — дважды герой. Но Джейку не нужен отец-герой в памяти. Ему нужен обычный родитель рядом. Толку с того, что он будет смотреть на эту бархатную подушечку? Душу травить? Коул всегда был и будет героем. Без каких-либо наград, Джейк никогда не забудет ни о его подвигах, ни о его заслугах перед этим чёртовым Ниндзяго.       Но… что же ему делать теперь? Верно, принять орден, поблагодарить, немного склонившись, и уйти на своё место. Именно это Джейк и делает. А что дальше — он уже и не помнит. Вспоминает лишь, как пусто он смотрел на орден в своих руках. А люди всё маячили перед глазами…       Отходит от забвения Баккет, когда собравшиеся покидают помещение нескладной тёмной толпой. Они все что-то говорят, но до Джейка доносятся лишь обрывки фраз, на который он кивает, бормочет спасибо временами. До последнего с ним остаётся лишь старичок Комиссар и Эдвард, который помогает Джейку со всем этим дерьмом, ведь больше попросту некому.       — Я пойду, буду ждать тебя в машине, как закончишь, приходи. — Эд произносит тихо, понимающе. Он даже поглаживает парня по плечу, стоя сбоку от него. Это движение греет как-то по-отцовски. Джейк протягивает ему подушечку с наградой. Сил больше нет смотреть на неё. Паньшин принимает вещь из чужих дрожащих рук и уходит. Джейк остаётся с Комиссаром один на один.       — Джейк, подойди сюда… — голос у Комиссара старческий, хриплый, очень даже печальный, но родной до щемления в сердце. Лишь в его скорбь Джейк готов верить беззаговорочно. У Комиссара с Коулом были очень хорошие отношения. Когда Джейка было совершенно не с кем оставить дома, то Коул приводил его на работу, где у Комиссара в кабинете образовался почти частный детский сад. Он водился со всеми детьми своих сотрудников безотказно, знал каждого ещё с того возраста, когда они пешком под его же стол ходили. Забавно всё это… Даже ломаная кривая улыбка напрашивается на лицо.       Джейк медленно подходит к Комиссару за его трибуну. Он не произносит ни слова, но всем видом показывает, что внимательно слушает.       — Знаешь, мой дорогой друг, очень странное это ощущение. Я твоего папеньку сюда привёл, я же его и проводил отсюда… Не по себе мне что-то вдруг… — Мужчина выдохнул, поправляя густые усы. Джейк кивнул, пытаясь найти хоть какие-то слова. Но Комиссар продолжил, не дожидаясь.       — И оттого, мой юный дружок, я вот что тебе хочу предложить. — Джейк удивлённо уставился на мужчину в возрасте. — Возьми-ка ты вот что.       Комиссар шарится в карманах своих чёрных штанов. Джейк чуть наклоняет голову в бок, сводя брови к переносице. Сложно даже предположить, что старичок Комиссар ищет у себя. Но, наконец, мужская подзагоревшая рука, с виднеющимися венами, морщинками и давними мозолями достаёт из своего кармана небольшой красный прямоугольник. Мужчина протягивает его мальчику.       — Вот, держи. Это пропуск в наш отдел. — Комиссар, что на старости лет отошёл от дел всей полиции Ниндзяго, но из-за опыта и авторитета занялся руководством не так уж и давно сформированного отдела Особого назначения, отдаёт в протянутые в удивлении детские руки красную тоненькую книжечку.       — А зачем он? — Джейк принимает вещь, крутит в руках, открывает и натыкается на такое знакомое лицо. До чего же больно, но и одновременно с этим приятно видеть этот живой блеск карих глаз, незаметную улыбку на припухлых губах. Пропуск странный, в нём 2 фотографии, что обычно не свойственно подобным свидетельствам. Одна — Коула, а вторая — самого Джейка. Там записаны какие-то данные, номера, стоят печати, но Баккет совершенно не разбирается, что это и к чему.       — Это чтобы ты ко мне поиходил, вдруг что. Будешь особым гостем. Ежели что понадобится, али поговорить со стариком захочешь, то жду тебя в любой день, хоть у себя в кабинете, хоть дома. — Комиссар улыбнулся. И Джейку стало немного легче. Он улыбается в знак благодарности, сжимая пропуск в руке, а позже убирая его в карман. Корочка приятно греет, пуская своё тепло по всему телу. Стало не так страшно от грядущего. Эта могущественная, но такая невесомая защита Комиссара дала сделать ещё один спасительный вдох расправленными лёгкими. Джейк вдруг вспоминает своего деда. Лу так же был ласков с ним, баловал редкими моментами. С ним тоже бывало спокойно и по-домашнему.       — Я обязательно буду приходить. Спасибо вам. — Джейк сияющими глазами смотрит на старичка Комиссара. А он в ответ так ласково, по-отечески улыбается. В уголках глаз собираются старческие морщинки. Они ещё какое-то время смотрят друг на друга, а затем синхронно поворачиваются к гробу. Вся та частичка света, что была в Джейке до этого, с шорохом рассеивается в небытие. Комиссар ещё раз хлопает его по плечу своей морщинистой старческой ладонью. Она всё ещё крепкая, будто в былые времена его молодой службы, о которой он так любил рассказывать, стоило только попросить. Брал к себе на колени, прижимал покрепче и начинал свои насыщенные всевозможными сюжетами и поворотам истории. У Комиссара всегда: что не байка — то быль. Да ещё и каждый найдёт какую-то на свой вкус.       — Мне уже пора. Можешь попрощаться. Я знаю, насколько это тяжело. Но ты сильный, справишься у меня…       Мужчина тихо уходит за дверь. Тяжёлая, большая, она медленно захлопывается за ним. Комната погружается в звенящую тишину. Абсолютно всё — недвижимо. Разве что за исключением лёгких пылинок в солнечных лучах, которые проникают из окон почти под потолком. Комната белая, начинает казаться, что находишься либо за пределами реального и материального, либо в одиночной палате психиатрии. Джейк не сводит глаз с гроба. Это конец. Дальше не будет ничего. Последняя инстанция. Полное одиночество, прямо как сейчас. Он один. Единственный оставшийся жизненный спутник — боль от потерь. Всё.       Тело пробирает дрожь и начинается головокружительная слабость. Она вызывает пощипывания в глазах и носу от слёз. И вновь мир накрывает пеленой, через которую не совсем видишь действительность. Нутро содрогается. А в голове же резко пустеет…       Джейк оседает на колени, не в силах больше стоять. Выложенный плиткой пол нагрелся от солнечных лучей, от чего кажется, что стоишь на раскалённых углях. Из груди так и рвётся истошный, болезненный крик. И он не намерен больше его сдерживать. Горячие накопившиеся слёзы катятся по тёплым, таким юным и слегка румяным щекам. Крупные солёные капли падают на пол. В полнейшей, почти вакуумной тишине, Джейк слышит, как они разбиваются о пол с переливным звоном, искрясь на свету.

***

      Он никогда в своей жизни не кричал так истошно, в истерике перебивая себя своим же скулежом. Трясущиеся руки обхватывали тело, загибавшееся пополам на тёплом полу. Его трясло, как чёртов осенний лист на ветру. Всё естество ломило от боли. Было тошно, что хотелось выплюнуть органы на натёртый до блеска отвратительный белый пол. Но Джейк не может сделать ничего, кроме как сжаться в комок на полу и глотать свои же слёзы. Он сорвал голос. Кричать больше невозможно, пускай всё ещё хочется.       Спустя время Джейк и вовсе замолкает, даже не всхлипывает и не вздыхает. Он разжимает из стальных тисков собственное тело, опираясь дрожащими руками в пол, который уже кажется мокрым, поблёскивает, подобно водной глади горного озера. Слёзы продолжают течь по раскрасневшемуся лицу. Как хорошо, что огромная комната, эхом разносившая в себе истошный плач и крики, удержала их внутри благодаря тяжёлой тёмной двери. Об этом всём будут знать только белые стены, натёртый пол, витающие умиротворённо в воздухе пылинки и гроб. Они все унесут произошедшее в этот час с собой, куда бы не двигались дальше в неостановимом течении времени, храня полное безмолвие.       Стадия отрицания прошла, будучи лихорадочной волной, не продлившейся столь долго. В отличие от гнева. Совладать с внутренней тягой к разрушению и ненавистью Джейк не смог. Он разнёс всю свою комнату, наведя там полный хаос, наорался вдоволь от несправедливости, а потом проспал больше 12 часов в полной слабости. Остальной же день провёл в торге. Сначала винил всех вокруг, потом сузил круг до конкретных личностей, затем перешёл на судьбу, ну а потом остановился на себе. Вот только дорассуждать о пустых обвинениях не дали, вытащив сюда. Здесь всё и закончилось. Гнев вышел с истошным криком, торг выкатился чистыми и крупными слезами.       Наступило оно: бессилие.