Человеческая сталь

      Боль не утихала ни на секунду. Она так ярко напоминала ей о том, что все еще человек, но таким образом намекала о небезлимитном объеме крови. Сколько она уже торчит у этих паршивых бетонок — неизвестно, а кричать уже было невыносимо и отдавалось осиплостью.       Яра оперлась головой о край деревянного выступа и, не убирая руку с ранения, зажмурилась как можно сильнее. Темнота настигла сиюминутно и крошечные, мигающие огоньки на какое-то время отвлекали ее. Вопреки всем ощущениям и дискомфорту, женщина все же решила еще раз крикнуть о помощи, пока окончательно голос не охрип.       «Полный пиздец»—констатирует Коваленко сама себе, оценивая произошедшее. Раздробленный комбинезон, огрубевший голос и многочисленные ожоги с ранениями — да уж, сходила называется «на замеры». Женщина дрожащими руками старается не касаться болезненных участков на теле, лезет во внутренний карман. Через пару мгновений она вытаскивает свое удостоверение. Чудом уцелевший документ немного облегчил ее тревогу. Багровая твердая обложка местами была в потертостях. Коваленко открыла свое удостоверение и глазами пробежалась по строчкам:

УДОСТОВЕРЕНИЕ №12 Организация: УкрНИПИИпромтехнологии Коваленко Ярослава Владимировна (фамилия, имя, отчество) Научный сотрудник — кандидат химических наук 7 лет стажа (должность) Допущен’а в качестве сотрудника и имеет право на въезд в закрытую зону Срок действия до 06.09.2013 Действителен по предъявлении документа, удостоверяющего личность

      Мысли теряются одна за другой. Вряд ли есть смысл сейчас думать о том, чего еще не успела сделать в жизни. Шмыгая носом, она шумно закрыла удостоверение и припрятала его опять во внутренний карман, ближе к сердцу. Не повезло ей сегодня.       «Хотя бы опознают»—пролетает в голове у нее. Звучит ненадёжно, но хотелось бы во что-то хоть верить. Яра расцарапанными кулаками вытирает уголки глаз.       В глазах все начинает плыть, картинка теряет свою былую яркость и четкость. Звон в ушах напоминает монотонный писк, который хочется как можно скорее приглушить. Она не может совладать с этим тошнотворным чувством и понимает, что тело падает на бок и ее голова почти мягко рухнула на траву. Расплывчатость постепенно обретает тьму и заглатывает Ярославу целиком.       Аромат промокшей земли и жухлых листьев пробирался в самые маленькие уголки сознания, вынуждая погрузиться в воспоминания свои. Первее всплыло у нее о походе с родителями. В голове проносятся фрагменты запеченной на углях картошки, которую караулил отец. Ему, кажется, нравилось это занятие, так как напоминало о своем детстве. Яркий салат, что накрошила в тарелку на пледе мать, сочетался комфортно с металлическими кружками, налитые травяным чаем. Отцу Яры не нравилась эта, как любил он выражаться, «моча покойной Жучки». Ему проще было взять пару железных банок пива и спокойно себя чувствовать. В белоснежной пиалке² с синеватыми узорами переливалось вишневое варенье, жаждущая своего часа. Так и хотелось намазать на хлеб и, назло маме! запачкать себе лицо. ²— Пиа́ла́ — небольшой сосуд, расширяющаяся кверху чашка без ручек, полусферической или усечённо-конической формы, используемый во многих культурах для сервировки пищи или напитков или для хранения продуктов.       Кадр меняется как будто по щелчку пальца. Она сидела под деревом и прижимала колени к груди ближе, обнимала себя за плечи и вздыхала. Чувство одиночества нахлынуло с головой. Скорее всего, нужно было открыться тогда Вове, поведать о том, что хотела бы с ним посмотреть свой любимый фильм «Ирония судьбы, или с лёгким паром!».       «Владимир, прости меня пожалуйста, я-трусиха. Самая настоящая трусиха и слабачка. Не надо было нам сюда ехать. Нечего женщине в Зоне быть…»       Владимир однажды поинтересовался у нее о любимом фильме, как бы невзначай. Ее это очень поразило, ведь обычно он такое не спрашивает. Она в смятении солгала ему о том, что его нет. Возможно, стоило бы тогда ответить честно, потому что из-за таких крохотных недосказанностей потом просыпается осознание с сожаление.       Тьма казалась теперь неиссякаемой. Гладила ее по измученным волосам, нашептывала Яре о том, что ей бы немного поспать, чтобы отпустить все, что так долго копилось внутри. И женщина мысленно соглашается. Мимо проходят тени и специально больно задевают плечом, торопятся ее обогнать. Вот только куда они спешат? Идет по узким улицам воспоминаний, в час пик не пробраться сквозь толпу — перегружены. И вместо того, чтобы толкаться и идти дальше, стоит на месте и ждет, как только это немного «рассосется».       Все приятные думы уходят куда-то далеко за мыслительные холмы, когда в темноте виднеется тонкий свет. Он такой хилый, вот-вот пропадет. Но она тянется к нему, как мотылек к фонарю. Ей вдруг чудится знакомый запах весны. Ресницы начали непроизвольно дрожать, а глаза открываться с каким-то недоверием. Окружающее казалось ей нереальным, ведь была уверена в том, что у нее не было шанса выжить. Много крови было пролито, много слез.       Косые стрелы дождевых капель искромсали разбитое окно. Место казалось ей впредь незнакомым. Возможно, она все еще находилась в том длинном сне. Мягкое освещение окна вынудило раздраженно зажмуриться. Потянулся свежий, прохладный ветер. Несколько капель уверенно падали с крыши, возвещая о былом шквале дождя.       «Твою мать, голова трещит»—размышляет.       Сил не было даже руку поднять, однако могла себе только позволить завороженно наблюдать, как капли с треском разлетаются, касаясь холодного пола. — Сука…—истошно выдает она и видит, как сбоку вздрогнула чья-то тень от неожиданности. Хотелось идентично вздрогнуть, вскрикнуть от испуга. Силуэт приподнялся, прокряхтел невольно. — Живая? —неожиданно раздался голос. Он такой незнакомый, непонятный для нее, с каким-то любопытным акцентом. Яра пытается разобрать слова, но чувствует вдруг на себе чью-то сильную хватку и, от поступившей боли, резко вскрикнула. — Тихо-тихо! —перед ней ладони в останавливающем жесте вытаскивает, — Вах, да чтоб я пьяным был и увидел глюк перед собой! —теперь чьи-то слова стали громче. Коваленко, проморгавшись, попыталась сфокусироваться на теле человека, но пока не может лучше разглядеть, — Чудеса… дэвушка в Зоне!       Та ошалевшими глазами всматривалась в черты лица появившегося перед ней мужчины, который слегка удивился ее резкости и пугливости. Она затаила дыхание на пару секунд и неуверенно произнесла: — П-помоги мне пожалуйста. Я… — Ай не трать сил на разговоры, дорогая. Да как мне и даме то не помочь? Вано людей в бэде не бросает, —судя по его акценту, он точно другой национальности. Приветливая улыбка человека немного успокоила ее испугавшееся сердце и даже помогло сосредоточиться. Шурша своей грязно-бежевой курткой, мужчина вытаскивает бутылку воды. — Сколько…? —выдавливает из себя она. — Чэго? —переспросил, — Сколько в отключке лежала? Э-э-э! Ты была без сознании, нашел неподалеку от Карьера, оттащил тебя подальше от аномалий.       Его добрые карие глаза внимательно рассмотрели истерзанное, измученное тело Яры, но ничего говорить не стал. Что же с ней произошло здесь? Судя по комбинезону, вероятно, ученый она. И не ошибся. — Я…—не смогла продолжить говорить Ярослава. — Я уже думал, ты…того, —замялся с ответом, — На тебе и живого места нэ было, еле как залатал. Ай да удачливая ты однако! — Я-учёный… — Эт Вано сразу заметил, ты лучше расскажи, что произошло, —дернув уголком губ, он приподнял краешек своих густых, темных усов. — Замеры…болото, —слабо щелкала пальцами, вспоминая выбившееся слово из памяти, — Много крови…твари… — Что за твари то? Как выглядят? —спросил. — Щупальца… — А-а кровососы, значит…—Вано почесал свою щетину задумчиво, — Понятно.       Мужчина похлопал ее по плечу аккуратно и протянул бутылку воды. Женщина благодарным кивком ответила ему и взяла предложенный бутыль. Она жадно глотала воду, будто сутками проторчала в сорокоградусной жаре. Яра поскромничала и половину оставила. — Спасибо большое, —сказала ученый и вытерла губы от воды. — И как же звать счастливицу эдакую? — Ярослава. — Вах, красивое имя! Рад знакоству, жаль, что в такой обстановке. Ты…это, потэрпи, ага? Ты все орэхи насобирала, а надо бы боль снять чем-то. Сейчас найдём. — Это же аптечка, д-да? —кивает в сторону оранжевой пластиковой коробки с крестом в круге и некими выступами для удержания, — Там ведь должен быть 1,2,5-Триметил-4-пропионилокси-4- фенилпиперидина гидрохлорид. — Э-э-э-э… кого? —прищурился мужчина, явно не понимая того, что произнесла женщина такое сложное и без запинки. — Да промедол это! —дрогнувшим пальцем указала на белый шприц-тюбик.       Ощущения постепенно возвращались к ней, особенно когда он снял колпачок с тюбика и через ткань ввел иглу. Не разжимая бока шприца, Вано заметил, как та сморщилась неприязненно. — А-а-ай-яй! —зашикала гневно та, вцепившись ногтями тому в предплечье, — П-промедол является синтетическим производным фенилпиперидина и по химическому строению может рассматриваться как аналог фенил-N-метилпиперидиновой части молекулы морфина.       Выругалась она, после чего повернулась в сторону. Задумалась о том, каким образом осталась жива, да и как вообще этот человек оказался рядом и тем более спас ее, но голова трещала. Эти вопросы крутились в сознании у нее еще долго, пока он не плюхнулся перед ней и облегченно не выдохнул. — Вах, дорогая, ты — везунчик! —взмахнул руками, — Э-э! Гляди, как Вано сделал, ничем не хуже медика. — С-спасибо. Но мне нечем тебе отплатить даже, —виновато опустила глаза, пока не услышала добродушный смех Вано, который сказал: — Ярослава-а, ты ерунды не говори, а. Живая — и на том хорошо же, ну? Слыхала фразу: «Добро не лежит на дороге, его случайно не подоберешь. Добру человек у человека учится»?       Может быть, он был прав. Но Коваленко привыкла, что люди — черствые создания. Если что-то тебе нужно, то лучше плати. Раньше не так все было, раньше было как-то проще, лучше. — Идти можешь? —интересуется он. — Попробую, —когда Вано поднялся с места, то незамедлительно протянул ей руку. На какой-то миг Коваленко показалось, что черная полоса в жизни прекратилась, а потому протянула ладонь в ответ. Женщина заметила на своих руках бинты, которые человек старательно обвязал вокруг раны. Вышло немного неаккуратно, но с душой.       Сталкер перекинул через свою шею ее руку, а второй придерживал за талию, стараясь неспеша передвигаться вместе с ней. — А где мы хоть и куда идем? —спросила она вдруг. — Дык мы это…—задумался Вано, — Я нашёл тебя рядом с Карьером. Хорошо, что ты в аномалию какую снова не полезла, ну. А то я уже ничем помочь бы не смог. — Какая ирония…—опустила смиренно голову, — Кандидат химических наук попал в химическую аномалию. — Ты типо того, умная очень? —усмехнулся, — Тут все равно не очень безопасно. Карьер — так себе местечко, не для такой жэнщины. Вон, видишь мэстную достопримэчальность? —и головой указал на гиганский роторный экскаватор, — Доведем тебя до наших, залатают!       От него веяло чем-то старым, столь родным до мелочей. Его манера речи, непринужденная улыбка вынуждала ее на недолгий миг забыть обо всем, забыть от боли, которую пережила недавно. Повстречать такого человека, как Вано, было как начать с чистого листа что-то столь важное. Ей почему-то хотелось довериться ему, и не потому что спас из передряги, залатал раны — просто так, без какой-то глобальной причины. — Слушай, Вано, —начинает она говорить, попутно перебирая ногами, — Как в Зоне очутился? То, что ты-сталкер, я уже поняла, и что вы вечно прячетесь от глаз военных-тоже. А ты здесь почему?       Ответ его казался простым и слегка похожим на ее — интерес и отрыв от бытовой жизни. Мужчине стало интересно узнать изнутри Зону и поэтому направился с другими сталкерами в окрестности завода «Юпитер».       Где-то вдалеке доносится многочисленные выстрелы, возмутительные голоса. И они все шокировали Коваленко, пока товарищ не объяснил о том, что это норма. — Ты еще звуки Зоны ночью не слышала, дорогая. У-у-у, они куда мрачнее, чем выстрелы. Там тебе кажется, что это все в твоей головэ, —добавляет он и останавливается аккуратно, дожидаясь ее. Они замирают на месте и Вано, указательным пальцем по воздуху проходит и говорит о том, чтобы она прислушалась: тревожные сигналы, многочисленный гул, перекаты с нечастыми всплесками зловещих, как будто сломанных, мелодий. Такое чувство, что они напомнили ей о той огромной трагедии 1986 года, в которое превратилась Зона. — Жутковато и правда, —хмурит брови. — Ай привыкаешь со временем, —пожал плечами Вано и усмехнулся, — Зона не любит пугливых и слабых, надо быть смелым как настоящий джигит! Иначе никак.       По ходу небольших разговоров, которые могла себе позволить она, узнала о том, что этот мужчина крайне доверчив. Хотелось бы знать, что это не приобретённый образ ради какой-то выгоды. Человек за несколько часов стал не только хорошим собеседником и некой защитой, но и крошечной веры в нечто большее. Вано многое о Зоне рассказывал, а некоторое из этого уже слышала от отряда Тополя.       Они двигались небольшими шажками, которые могла еще делать Коваленко. Хотелось поблагодарить судьбу и на этом, что хоть ноги не переломала ей. Перед глазами все еще изредка мутнели вдали виды природы. Однако это не мешало все еще пытаться внимательно разглядеть хоть что-то. Темные контуры голых веток деревьев напоминали длинные молящиеся руки, что просят живых людей их сжечь дотла. Кустарники, трава покачиваются угрожающе, невидимо предвещая какую-то беду, о которой не знают двое людей. Ветер стонуще завывает, вынуждает ощутить как поток просочился ей в шиворот. — Как ты? —спрашивает через какое-то время Вано ее, когда взгляд упал на то, как сумерки подкрадываются, вместе с минутами отбирая свет. — Больно все еще, —проскулила она и замирает на месте. Коваленко поднимает глаза чуть вверх и старается сделать шаг назад, когда услышала многочисленные приближающиеся голоса. Вместе с гнусным ветром, женщину вдруг пронизало чувство немыслимой тревоги. Она вдруг видит, как Вано слегка приоткрывает глаза, а потом сводит свои густые брови к переносице. — Опаньки! Пацаны, стопорнулись-ка, —с невысокой возвышенности показались несколько темных силуэтов, — Ха-а, смотрите, кто к нам колеса катит. А ну-ка, не мандражуй, пацаны. — Ай-й-й нехорошо-о, —прошипел невольно Вано, когда силуэты стали преобретать более четкие формы и становиться нехорошим знаком. Мужчина покопошился и вынул из-за спины оружие. Ярослава смотрит то на него, то на этих людей, которых было более четырех человек. Считать их сейчас ей хотелось меньше всего.       Что-то подсказывало, что эти люди не были так уж настроены к ним приветливо. Яра надеялась на то, что ей чудится и все это от стресса, а эти люди в самом деле товарищи. Вот только кожаные плащи, их грязные балаклавы и какой-то неприятный взгляд твердил обратное. Как только у нее подступила к горлу тошнота от зловонного аромата, она тотчас услышала от них: — Э, прячь волыну, чувак. Ты че, пристрелить нас вздумал? — Во-во, прячь оружие, мы это типо…пообщаться хотим, —влез в «деловой» разговор второй мужчина в темной маске, что скрывала половину лица. Ярослава инстинктивно попятилась за спину Вано и рукой схватилась за край его кожаной куртку. Но стоило ей сделать эти движения, как донесся оценивающий свист от этих невежливых людей, а потом и слова: — О, это кто у нас такой тут? Твоя шеша³ что-ль? ³—с бандитского жаргона «Шеша» — женщина.       Вано бегло глянул на застывшую за его спиной Коваленко и хотел бы попросить ее как можно дальше уйти, но вспомнил о том, что это будет затруднительно для нее. Кто бы только знал, что к ним нагрянет стая этих шакальных бандитов. Им бы стоило по другому пути пойти, но не факт, что там не было кого-то. Неизвестно что хуже: стая проворливыз тушканов с собаками или бандиты. — Дружище, ты плохо понял? Волыну прячь.       Сталкер начал убирать за спину медленно свое оружие, не сводя все это время от них и взгляда. — Кто это? —спрашивает дрожащим голосом Ярослава. — Бандиты, не высовывайся. Я попробую с ними поговорить, —как только он убрал оружие за спину, то тут же вынул ладони перед людьми и с широчайшей улыбкой шагнул к ним, — Вах, мужики, не стреляйте. Давайте по душам поговорим, а? Чэго ж сразу пушки друг на друга ставить. Дайте нам пройти?       Бандиты подавили смешки, переглянулись друг на друга и кивнули. Женщина вцепилась еще сильнее в кожу куртки и прикусила припухшую нижнюю губу от прилива страха. — Не, ну ты чисто комик, ну вапще-е! —хохотнул один из бандитов, шагнув к Вано навстречу, — Ты это, давай-ка карманы выворачивай, расчехляй хабар. А мы уж подумаем, че делать с тобой и твоей девахой.       Все, приплыли. У Ярославы столько вариантов нехороших всплыло и все говорили о том, что надо пересилить боль и попытаться бежать, позвать кого-нибудь на помощь. Бегающие глазки остановились на одном из этих бандитов, который так и буравил ее взором своим нериятным. Таких бандитов она часто по новостям видела, но полиция их ловко схватывала и садила за решетку. Вот только один нюанс заставил Яру спуститься на землю — нет здесь ни полиции, ни подмоги. Только они двое и эти пятеро неандертальцев. Обыскали Вано те полностью, по всем карманам пошарились, но ничего толкового они не обнаружили. Тем хуже стала ситуация как и для сталкера, так и для Коваленко. — М-ля, да у тебя в натуре голяк. Пацаны, олень попался с хреновастым хабаром и бабла нема. Чё делать с ним будем? —эти сделанные выводы подтолкнули Ярославу на мозговой штурм. Бандит, что обыскивал Вано, плюнул через плечо на траву и хмыкнул недовольно. — Рожа его знакомая чё-то, —четвертый бандит наклонил голову на бок, да пригляделся к сталкеру, выискивая хоть малейший намек на что-то узнаваемое. Промычал себе под что-то, а потом как вскрикнул хохоча: — А, это ж ты нашему пахану бабло должен! — Внатуре, глазастый ты, братишка. Ай молодец какой! Ну чего ж ты сразу не сказал нам, что шеша твоя — часть долга, м? —и стервячьи глаза мигом устремились на истерзанную женщину, у которой глаза начали слезиться по новой. Яра метнула секундный яростный взгляд на Вано, но тот уже заранее почувствовал таков исход событий и решил дернуться к одному из них, произнося: — Вано дэржит свое слово. Принесу деньги, как будут. Дэвушку не трогайте только.       Она запуталась окончательно, кто из них тут козел отпущения. Но думать о том, что Вано так бесчеловечно хотел отдать ее, перекрыв долг — было немыслимо. В это верить не хотела. А может все это было обманом и это был спектакль? Коваленко помотала головой и проскулила по-щенячье: — Не надо…пустите нас пожалуйста. — Гляньте, голосок прорезался! Симпатичная, ну эдак если не смотреть на левую сторону лица. Ничё-ничё, мы тебя не обидем, гы-ы, —схватил бандит грязной рукой ее волосы, потянув за них на себя. Он наклонился к Яре и другой рукой вцепился в более здоровую щеку. Обескураженная ученая не знала, что делать. Как только Вано попытался на них направить единственный оставленный пистолет, как главный среди этой криминальной толпы высказался: — Ты че типа завалить нас, в натуре, собрался? Братишка, а ты нудный. В морду давно не получал? Короче, девка наша. Не вернешь долг — уроем нахрен, а твою подружку приголубим. Усек? — Вано, пожалуйста! —прошептала та, не осилив боли в горле, — Пожалуйста, пожалуйста, сделай что-нибудь! — Ты че, не врубаешься? Вали нахрен! —затявкал третий.       Руки женщины объяла невидимая проволока. Она застонала, когда ее скрутили и потащила за идущим впереди бандитом. Ярослава сопротивлялась недолго, ведь сил ушло много, а ноги все сильнее и сильнее ватными становились. Отдаляясь с каждым разом от Вано, Коваленко в один момент повернула голову назад и окатила того взором, полного злости, испуга и сожаления. Если бы знала, что ее ждет, то никогда сюда не поехала ни ногой. Следовало послушать маму и отца.       Сейчас закричать на всю Зону захотелось, да проклянуть стечение обстоятельств. Ожесточённая жизнь преподнесла дерьмовые подарки, пусть забирает их обратно. Коваленко поторопливали бандиты, иногда похлопывая ее по ягодицам. Они были в предвкушении веселых вечеров и хорошего времяпровождения. Лучше бы ее нашли трупом и не нужно было проживать еще одно ужаснейшее событие, в котором оказалась совсем случайно. У нее было мимолетное желание зарядить по щетинистой щеке Вано и навзрыд накричать на него, заявить о том, что из-за него теперь она по уши в проблемах. Злость то накрывала Яру, то отпускало и переходило в обиду. Она ничего плохого в жизни не сделала, так почему все выходит, словно совершила нечто непростительное?       Женщина извивалась в руках бандитов до тех пор, пока сил не осталось и ее не повело вперед. Терять чувство реальности становилось привычным делом.       И снова она одна. Снова эта одинокая тишина повстречала ее. В далеком детстве, Яра боялась оставаться одна дома — даже днем. Часто сидела в комнате, а на кухню и в туалет мчалась, как сумашедшая. Поначалу этого стеснялась, не хотела делиться об этом с кем-то. Но спустя какое-то время приняла это. Быть одним — не проклятие, это норма. Учиться принимать решения одному, не идти на поводу общества — нормально.       Голову как будто налило свинцом тягостным. Была тяжелой, в ушах будто ревел авиационный двигатель, а ног она и вовсе не чувствовала. Оставалось надеяться, что ноги на месте. Коваленко с большим трудом приоткрыла глаза и не сразу осознала, что лежала на твёрдой поверхности в какой-то незнакомой комнате. Слезы туманили взгляд, непонимание сковывало движения. — Ч-черт, —охрипший голос так и не вернул свой былой тон. Женщина через силу повернулась на бок и прищурилась, когда в глаза бросился яркий, теплый свет. — Ну здарова, красавица. Глазоньки свои раскрыла наконец, —от звонкого голоса она вдруг съёжилась и чуть вздрогнула от неожиданности. Уже на этом моменте поняла элементарное: никто ее не спасет, — Мне тут птичка нашептала, что ты попалась нам с давним корешем Вано. Этот фраер все еще торчит мне должок за комбинезон, знала? Теперь ты моя, в курсах?       Бандит щелкнул пальцами перед ее глазами и вдруг показал в своей руке знакомое удостоверение с фотографией Ярославы. Он ехидно посмеялся, сказал ей о том, что в Зоне здесь женщин не так часто повстречаешь, особенно, ученых. Осознание того, что находится без специального комбинезона заставило ее отрезветь от мучительных мыслей. Яра села на кровать и прижалась к стене как можно сильнее. Разговаривать с этим человеком не хотелось с каждым разом все сильнее. — Ты оглохла?! —гаркнул он. — Отпустите меня! Я вам ничего не сделала! —теперь у нее было два пути: сдаться и умереть или взять себя в руки и выбраться. Лицо сидящей перед ним казалось усохшим, глаза опустели, резаные раны давно засохли, а поверх них обозначились новые, еще более жестокие. — Не, красавица, так не пойдет. Ты раз маякнула здесь и закорешилась с тем оленем, то отвечай за его косяки. Кто ж знал, твой твой дружок такой и все долг притащить не может? Можешь, конечно, подождать своего «принца на белом коне», но я чё-то сомневаюсь, что он к нам колеса свои подкатит. Короче, будешь паинькой, буду любить и лелеять. Зубки покажешь — бошку нахрен оторву, сука. Поняла? — Д-да, я поняла…—кивнула она головой. Гематомы алели темными пятнами, почти черная, из-за слабого освещения, кровь бесчисленными струйками стекала вниз. Она оставляла красные полосы вокруг рта и на щеках. Разбитый нос был неким холстои для ярких красок. На переносице красовался припухшая рана, губы потрескались и кровоточили. — Ну и умничка, нужно слушаться Валета, иначе будет очень хреново, —сжал ее в своих объятиях, касаясь засохшими губами ее разгоряченных щек. Он даже не целовал, а просто жадно говорил в них. Коваленко хотела закричать во весь сорванный голос, пока бандит не накрыл их своими. — Завались, ты чё такая упёртая, а? Верещать будешь — рот заштопаю мигом, и к батарее привяжу, как шавку поганую, —Валет шевелил ее разбитые губы своими разговором, — Ты внатуре вляпалась по самые уши. Мой тебе пацанский совет: фраеров своих сталкерских не жди, а если и придут, то поймаем и долго-долго их резать будем!       Мужчина отстранился от женского лица, громко смеясь. Ярослава болезненно сжалась изнутри, не понимая происходящего от слова совсем. У нее к горлу подступила снова тошнота, но подавить ее никак не получалось. Будто все тело отторгалось от любых касаний этого человека и желало выкинуть к чертовой матери из головы. — Пожалуйста…—всхлипывая, повторяет она, — Отпустите меня, умоляю.       Отчаяние билось об черепную коробку навзрыд, совершенно не понимая печального итога. У нее перед глазами пролетет вся жизнь и неизвестно было, что хуже испытывать: страх перед теми тварями или страх за дальнейший вечер с этим бандитом по кличке Валет.       Человек рыкнул и, вероятно, нахмурил брови. Ходить по лезвию его нервов было той еще ошибкой. Он поднял ее голову за подбородок. Ярослава мотнула головой, снова с всхлипом вскрикнула, не желая смотреть на него. — Не надо…—это было что-то отвратительное. Что-то, от чего хотелось убежать прочь, сломя голову. Коваленко хотела обхватить саму себя за горло и как можно сильнее сжать, пережимая ледяными пальцами любой доступ кислорода к мозгу. Эта гремучая смесь немыслимой ярости и ненависти к самой себе разъедала до костей. Ребра упирались в легкие и они вот-вот бы проткнули своими острыми концами нежнейшие слои органа дыхания, но сейчас все внимание устремлено на то, как бандит смотрел на нее: не как на человека, а как на свою игрушку — некий ценнейший артефакт, который потешит его эго. — Какая же ты тошная, —процедил Валет, — Тупая что-ли?! Я же сказал тебе, если будешь себя плохо вести, то будет очень-очень плохо. Видимо, не доходит до твоего куриного мозга.       Бандит впился в ее припухлые губы и прикусил нижнюю. Чуть погодя, он кончиком языка слизал с уголка ее губ кровь. По телу Коваленко пошли мурашки. — Не трогай меня, —шикнула она, а Валет пошловато ухмыльнулся. Тихо проскулив, женщина затаила дыхание, — Прошу…       Руки прошлись от бедра, по талии, к шее. Ладони были горячими, а движения мерзкими. Он навис над ней, умещая свои конечности по бокам от ее головы. Коваленко взвизгнула, но вновь затихла, не обнаружив смысла злить его, ведь ее и вправду никто не услышит. — Если не глазеть на твою изуродованную мордашку, то ты даже ничё такая, —раздался его голос. Она пыталась извиваться, сопротивляться в его руках, но бандит остановился, когда постучались в дверь и оттуда послышался голос, который говорил о том, что нужно присутствие «пахана». Валет неохотно поднялся, выпрямился в плечах и кинул на нее недовольный взгляд, сказал: — Ты усекла? — Д-да, я буду хорошей…—обнимая себя за плечи, заявила Яра, — Прости пожалуйста.       Он покинул эту заброшенную комнату, которая напоминала ей клетку. Небольшое помещение с маленьким оконцем, в котором вместо стекла — металлические прутья. Ей на оголенную кровать положили матрас, где местами виднелись от старости жёлтые пятна и дыры от сигарет. Сероватый налет говорил о том, что его давно не стирали. Сидеть на нем не хотелось, легкое чувство брезгливости вдруг появилось в ней, но быстро исчезло, как и понимание всего. Столько навалилось за несколько часов, что переварить так сразу было почти невозможно.       Коваленко нашупала край металлической основы кровати и попыталась, кряхтя, подняться на ноги. Вышел манёвр также плох, как и сама эта идея вцелом — женщина ровно секунду стояла, а через такую же секунду ноги подкосили и ее повело в сторону. Ученая с грохотом рухнулась и схватилась за болезненную сторону. — А-а! —вскрикнула та, — Выпустите меня! Помогите! Кто-нибудь!       Никто не услышал ее. Может быть, и слышали, но просто игнорировали. Где она находится и что с ней сделают — неизвестно. Очень хотелось верить в то, что следующая встреча с тем дурным бандитом не состоится. Она руку перед собой сгинает, упирается на нее отчаянно и пытается вновь встать. Эти попытки повторялись и повторялись. Одна за другой. Время шло, но для нее оно было таким же тягучим, как карамель.       Через несколько часов эта комната уже не так сильно пугала ее, а мысли о том, что по пятам идет за ней смерть постепенно исчезали. Здесь вопрос не в смерти стоит, а в том что же делать? Потому что неизвестно всей ситуации, а прилагать усилия сразу же сбежать — глупость. Ярослава сидела в позе лотоса по центру деревянного пола, по которому дул знойный ветер и вынуждал пропустить по спине табун мурашек. Она прижала колени ближе к груди, а голову спрятала в пространство между ними, стараясь отвлечься.       В голову ничего толкового не поступало, только один страх властвовал там. Женщина прокручивала через себя тот инцидент на болоте: помнит, как болото, которое казалось огромной лужой, была наполненна грязью, тиной и кровью. Такая гремучая смесь воссоздала иной аромат, пробуждающий всплеск адреналина. От одного представления, как те твари, что Вано прозвал «Кровососами», своими когтями огромными разделывали, не хуже мясника, по частям Владимира — добивало разум.       Женщина качается монотонно на полу из стороны в сторону, пытается как можно больше заглотить воздуха. Только в этот момент ее взгляд падает на руки, подмечая вновь появившуюся кровь, капающая с носа ей на ладони.       «Мамочка…»—в голове молящимся тоном проговаривается это. Яра почти навзрыд плачет, чувствует, как грудная клетка разрывается на части. Она утыкалась в свой тёмно-коричневый свитер, а рукава натягивала на костяшки. Все так сумбурно перемешалось перед глазами, —«За что? Что я сделала не так?»       Вздрагивает от резко распахнутой двери, поднимает свой испуганный взгляд на то, как двое бандитов вошли в комнату. — Ну здаров, подруга дней моих суровых, —загыгыкал себе под нос один из них, кто разрушил ее накопившуюся тишину. Она ошалевше отодвинулась назад, приготовившись к чему-то новому и столь неприятному. Мужчина хохотнул и, сев на корточки перед ней, поставил замызганную миску у ее ног и кинул на дно посуды алюминнвую ложку, — Чё кислая такая? Заскучала, небось?       Яра помотала головой, так и не ответив ему толком. Если что-то скажет, ему может не понравится и тогда…произойдёт нечто плохое. Или сделает больно. — На, похавай хоть, —и головой кивает в сторону миски, куда второй положил буханку хлеба и одну бутылку воды, — Чё зыришь так? Это тебе не ресторан. — С-спасибо большое, —она и позабыла о том, когда в последний раз что-то клала себе из еды в рот. Хлеб, казался, лежал на одном месте несколько дней, потому что корка очертствела так, что ею можно было дрова раскалывать, — А зачем мне миска, раз хлеб подали? — А ты чё с пола хочешь жрать потом? Так бы сказала. — Нет-нет! Простите…буду знать.       Женщина разломала сухое хлебобулочное изделие пополам и недоверчиво приподняла глаза на двоих бандитов, что внимательно следили за каждым ее движением. Они чем-то напоминали ей орлов, выжидающие выхода их добычи из укрытия. Ярослава куски хлеба раскрошила по миске и немного налила туда воды, чтобы вся сухость выпечки пропала. — Нам тут пахан нащебетал, что ты у нас тут учёная, —отозвался второй мужик и плюхнулся на пол. — А кто такой «пахан»? —спросила негромко. — Главный наш, Валетом звать. Чё, совсем бошку проломило? Он же тебя приголубил здесь, сказал, что ты вообще тюфтя, —ответил чуть грубовато, — Ты на вопрос не ответила. Отвечай. — Д-да, я-учёный. Кандидат химических наук, —протрещала очень быстро и откусила небольшой кусок оставшегося хлеба. Живот заурчал и издал неприличную песнь китов, из-за которой ей стало вдруг стыдно. — Дохрена умная?! Ну-ка, сказани чё-нить на своем, гениальном, —эти слова резали ей по ушам, и по большей части не из-за орфографического нарушения, а от гонора. У нее вспыхнуло ежесекундно желание плюнуть им в лицо, но страх перед последствиями затмнил разум. Отвечать надо было сразу, как правило. — Ну, нап-пример, —она показала им неловко хлеб, — В этом продукте…углеводы содержатся. Если память…черт…я как будто половины жизни прохерила… — Опа! Слыхал? Мадама-то ругается, ха-ха! —эта неприятная для женщины новость почему-то рассмешило его. Хотелось бы понять причину, но все же Яра решила договорить после него: — В хлебе вашей содержится глюкоза, или та же…как ее, —небольщими щелчками пальцев пыталась таким образом вспомнить название химического элемента, — Клетчатка. Крахмал. Не уверена, но… — Да хорош, а, мы уже поняли, что ты заклинания тут нам читаешь свои, —огрызнулся второй, закатив глаза.       Когда хлебные кусочки обмякли в тарелке полностью, пропитываясь водой, она их лихо доела. Зачерпывая ложкой расквасшуюся кашицу, женщина постаралась закидать в свой урчащий живот как можно больше. Хлебом, конечно, особо не наедишься, однако хорошо, что спасает колбаса. — Это, как тебя зовут, —глянул на нее первый. — Яра…—помогает ему вспомнить свое имя. — Ага, короче, —мужчина шагнул ближе к ней, — Ты же не думаешь, что мы тебя, как зверюгу держать будем, а? — Я не… — Ты здесь — игрушка с почти симпотной мордахой. От зверя хоть польза какая-то, а от тебя…ну ты понимаешь, —мужчина расплылся на этом слове, но все же решил закончить свое: — Толку от тебя нет нихрена. Как платить нам за еду и за то, что жива осталась, будешь?       Коваленко распахнула глаза от нового приступа шока. — Но меня не вы спасли…—этот скулёж с ее стороны звучал так мерзко и дотошно. Но держать все это в себе так было трудно, потому что осадок падает куда-то под ребра и распускает бутон острых игл из себя.       Бандит схватил ее за скулы и надавил на ямочки с некой силой, чтобы придать значимость свою. Его бесили такие женщины, как она, потому что считает таких двуличными тварями. От внимательных глаз не ускользал ее страх, за которым, возможно, и таилось то самое «двуличие». Он поймал себя на мысли, что хорошо бы было прижать эту даму к стене и проучить, заставить ответить за свои слова.       Грубо сжав плечи Ярославы, бандит толкнул ее, из-за чего она с болью упала на пол спиной. — Какая ты неблагодарная, —прошипел яростно, — Слыш, раз ты такая умная, то ты видимо догадалась, но что сейчас только пригодна. Это будет тебе плата за еду, гы-ы. Этот человек был очень близко к ней. Его шершавая рука скользнула по дрожащей голени учёной прежде чем он нахально развернул ее лицо к себе. — Прекратите! —выплеснутым криком обдало ее раскрасневшиеся щеки. Ярослава ощутила, как он провел рукой по ее талии, проскользнув по позвоночнику вверх. Она инстинктивно вздрогнула, когда его руки дотронулись до шеи. Пытаясь как-либо сопротивляться этим настойчивым движениям, вдруг в голову пролетает мысль о том, что это конец. Ее действительно не спасут.       Уверенными движениями притянул женщину сильнее к себе, оставляя горячие поцелуи на ее шее. Они были противны ей, они были будто чужеродными для нее. Как будто насильно заставляли Яру полюбить все это, но чувство достоинства начинает угасать постепенно. Она старалась руками перекрыть любой еще не зацелованный участок, но силы были далеко неравны.       Наверное, это стал ее самым первым днем, когда желание умереть добровольно возвысилось над разумом.       Когда-то мама ей рассказывала о том, что обниматься с человеком, которого любишь, это поистине что-то необычное. Такое тягостно описать, но сердце вкушает любой поток свежих эмоций. Порой объятия, касания — это лучше, чем лестные слова о безграничной любви, о любви до гроба. Ярослава не особо в этом разбиралась, потому что первой и по совместительству последней любовью был парнишка с класса. Они были тогда в одиннадцатом классе. Тот парень зарекомендовал себя, как вечный шутник, у которого есть вроде как мозги, но применять их вовсе не желает. Человек, который вечно подкалывал ее вплоть до обид и слез, все это время просто испытывал к ней нечто большее, чем просто симпатию. Коваленко догадывалась об этом, но из-за того, что они часто ругались и устраивали состязание «кто придумает более заумную шутку», то не сразу стало известно о том, что эти его чувства взаимны были. Однако всегда в таких рассказах было одно «но» — Яра любила его куда раньше, а он ничего не мог ей дать кроме как обидных шуток, грязных поступков и поток слез. Девушка ненавидела себя за то, что не могла ничего предпринять на этот счет. Нельзя ведь причинить боль тому, без кого тяжело дышать и находиться в мире. Перед выпускным у него был шанс все исправить, все рассказать девушке о том, что не хотел всего этого. Возможно, стоило бы попросить прощения, но Коваленко было уже не до него. Спустя год пролитых слез, самобичевания все же решилась на тот шаг, из-за которого порой себя не любит: послать при всех его к черту. Может, тогда просто подействовал алкоголь, потому что после этого смелости в ней было хоть отбавляй: Ярослава высказала этому человеку все, что о нем думала, но в конечном счете поставила огромную, жирную точку их ублюдским отношениям. Ничего кроме сочувствия и отвращения больше он не вызывал.       Мама говорила, что нужно просто искать своего человека. Но ведь это ничерта не так просто, он не валяется на дороге (хотя, возможно даже и такой исход). Дочка решила, что познавание химии куда интереснее, чем вечный поиск какого-то человека. К черту все это.       Сейчас все эти мысли были ни к чему.       Она ненавидит себя теперь сильнее.       Учёная старалась сосредоточить взгляд, но из-за требовательных рук, блуждающих по ее телу, и губ, осыпающих сотнями грязных поцелуев, это совсем не удавалось сделать. — Хватит! —хриповатым голосом завопила та, не сдерживая своих слез.       В какой-то момент ей показалось, что скулы бандита были слишком острыми. На тот момент разум начал затмеваться красной сиреной. Звон этого предупреждающего мысленного оборудования оглушал ее напрочь.       Спустя нескольких часов, женщина сидела в растянутом свитере на полу за кроватью. Она судорожно пытается накрыть колени подолом теплой ткани. Слезы нескончаемым потоком стекают по красным щекам, задевая ссадины, ожоги. Голова набухает и будто разрывается изнутри от детальных воспоминаний того, что эти люди с ней сделали. Ей все еще мерещится то, что они касались ее там, где больше всего не хотелось. Грудная клетка колебалась от рыданий. Женщина схватила с пола алюминевую ложку и с ненавистью согнула ее пополам. — Нет…—вылетает у нее, — Нет…это просто сон. Просто сон, Яра… НЕТ! НЕТ! НЕТ! ХВАТИТ! ПРЕКРАТИТЕ! Пожалуйста…       Вскрикивает, накрывает голову руками, отворачиваясь от прохода. Это конец.

***

      Каждый день ощущался как пройденный круг Ада. В каких-то моментах она благодарила все силы, что у этих людей были дела и они не трогали какое-то время ее. Наверное, только в те фрагменты в болезненную голову пришла скверная мысль покончить с собой как можно скорее, чтобы не ощущать всевышний стыд и злобу на свою беспомощность. Когда бандиты приносили ей еду, а это было ровно утром и вечером, то женщина молилась тому, чтобы к ней не прикасались.       Коваленко хотела повыдергивать свои волосы от истерики, когда они пытались обработать ее ожоги, раны, со словамт о том, что «пахану» нужна красивая игрушка. Вспышки ярости помогли ей воссоздать мысль о том, что ничем непримечательная ложка может пригодиться ей для того, чтобы прекратить все это. Яра затачивала потихоньку рукоятку ложки об бетонную стену, с каждым разом прилагая все больше и больше старания. Она прилагала много сил, чтобы бандиты не услышали посторонние звуки с того маленького окошка. Ею двигало желание перерезать себе глотку, и с каждой натертостью на металле проговаривала себе: — Ненавижу себя.       С окна порой попадали блеклые лучи солнца. А иногда оттуда доносились различные разговоры уголовников: то про «хабар», то про сталкеров, то простые обучающие уроки по оружию. Кажется, они приняли новичков. Женщина какое-то время не слушала их болтовню, но когда тема затронулась о неком дробовике и как из него нужно было стрелять, Ярослава поняла, что знать такие вещи было бы неплохим решением. Хотя зачем знать такое тому, кто хочет покончить с собой жизнь? — Нужно сбежать…—с языка сорвалась такая незначительная идея, из-за которой она распахнула глаза и ахнула. Сомнение и трусость набатом окатили эту мысль, но почему-то мозг долгое время не отпускал это.       Ярослава глянула украдкой на еще не законченную ложку и сжала ее в своей руке до побеления костяшек. Нет. Если эта мысль долго в ней сидит, значит, что она важна и нужно что-то с этим делать. Женщина усмехнулась сама себе и сказала: — Как будто у тебя получится сбежать, ха-а…       Но если она рискнёт и не получится, то неизвестно, что эти «товарищи» вновь удумают с ней сделать. Они за несколько дней, нет, недель многое наверстали с ней: один раз мужчина грубо схватио ее за плечо и ворот свитера в попытке поднять. Женское тело повинуется, ведь та не в силах сопротивляться, лишь безрезультатно бьет ладонями в живот противника, отталкивает его, старается удержаться на ногах и убежать. Но все тщетно.       Сгибая колени у груди, она отгораживается от крупного тела, которое упорно давит на нее. Несколько болезненных ударов по лицу, и ее напор ослабевает.       «Мне больно!»—сказала тогда.       Бандит хватает колени учёного и убирает под себя, раздвигая, цепляется за запястья. А после выворачивает и складывает за спиной, придавливая весом ее.       «ХВАТИТ!»—стараясь высвободиться, та поднимает грудную клетку и отводит вместе с головой в сторону, но мужчина в маске сильно хватает ее за каштановые волосы. Отвратные, непристойные слова летят в адрес Коваленко. Тошнота подступила с непоколебимым, недолгим желанием ударить его. Раньше бы себе такое никогда не позволила, ведь любой конфликт можно было решить словами.       Подол грязного свитера отодвигается, оголяя бедра. Кожу саднит от безжалостного обращения. Яра морщится, а веки смыкаются еще крепче, пытаясь отогнать весь этот кошмар, пускай он и слишком реален.       И так было почти каждый день. Утром полагался завтрак, утренние словечки о том, что ей уже нравится быть шлюхой; ближе к обеду был сеанс дистанционного обучения стрельбы из дробовика; вечером — ужин и поток истерики от насилия. Банальное «Умоляю, не надо» превращается в некую мантру, которую мужчины не воспринимали, продолжая сминать невинное тело и тереться о промежность, возбуждая себя. По спине пробегают мурашки, когда что-то твердеющее упиралось в нее.       В какой-то момент ткань резко соскальзывает с бедер, и слышится звон металлической пряжки ремня и излюбленного «Ха-ха! Повесели нас, дорогуша!». После длительных мучений, она пропускала все это через себя и вызывала у себя рвоту. Она как ошпаренная бежала к старому ведру, падала перед ним на колени и выплевывала со слюнями, с зловонной желчью остатки еды и разъедающее ощущение злости. Мозг расслаивался будто на несколько сегментов, перемешивался сам, превращая всю массу в густой, липкий фарш.       Дни тянулись как назло медленно. Каждый день ей становилось в душе все хуже и хуже, а разговоры новичков с более опытными об обрезе двустволки хоть как-то разбавляли сумашедшие в голове. Она даже запомнила первые слова бандита об этом оружии:       «Сышишь чё, вот это-обрез. Видал, какая волына, ага? В него короче помещается всего два патрона и он типа хорош только вблизи»       Таким образом, каждый день она слышала о том, что с этим оружием ходили по большей части новички. Имела, вроде как два ствола, что располагались горизонтально. Оказывается, эта мини версия двуствольной «волыны» работала одиночными выстрелами.       Один раз их обучение затянулось и когда новенькие уже не соображали, Ярослава сидела у стены и шепотом одновременно с бандитом говорила: — Ну чё ты не вдупляешь что-ли?! Смотри, чтоб этот сраный предохранитель стоял, как у тебя при виде бабы, и направлен не на твоего кореша.       Коваленко затылком уперлась в стену и, запрокинув голову назад, прикрыла глаза и представила у себе в голове, как находит «штучку» наверху, возле упирающегося деревянного приклада, нажимает ее и опускает ствол вниз. Доносится на улице глухой щелчок. Значит, сделал. Ярослава вытирает с уголка губ маленькие капли крови и слышит от опытного бандита слова о том, чтобы тот вставил патроны рабочим концом. — Вставляешь так, чтобы патроны смотрелись буковками наружу, —повторяет она, — Уже третий раз объясняет…       Параллельно обучению из так называемого «обреза», новичков просвещали о наличии обыкновенного пистолета ПМ. Слышать о нем где-то отдаленно слышала, из старых фильмов про полицейских, но толком не знает механизм работы огнестрельного оружия.       С этим, к счастью, хоть и косвенно, но все же помог ей опытный бандит, что рассказывал примитивные вещи об орудии: например, та самая «ручка», за которую держишь оружие — рукоятка; само основание — ствол, на котором, на конце, располагается прицел. Он помогает лучше стрелять и целиться в свою жертву. Крючок, или же курок, который выглядел как небольшой металлический вырост из всей конструкции, при нажатии производил выстрел. Но, стоит заметить, что и здесь есть своя сложность: для того, чтобы выстрел произошел, сначала нужно снять с предохранителя.       «Сышишь, вот видишь этот флажочек сбоку, на стволе, а? Вот эта штучка не дает волыне выстрелить, чтобы ты себе лишний раз случайно причиндал или пальчик какой не отхреначил»—пояснял тот псевдо-учитель о сущности предохранителя.       Если выстрела производить не требуется, то, как сказал тот, нужно, не спуская курка, включить предохранитель — повернуть флажок вверх до упора, чтобы «красный кружочек» закрылся флажком. А вот если нужно применять стрельбу, то делаешь все точно, да наоборот. — Вроде несложно. Во всяком случае, —делает паузу, — Легче, чем понять принцип термодинамики и кинетики химических элементов.       Долго же ей пришлось к шуму привыкать, после стрельбы из оружия, привыкать. Поначалу он немного оглушал, приносил дискомфорт и даже пугал. Однако, чуть погодя, привыкла к «скромной» мелодии выпущенного свинца. Эта нестандарная для нее песнь оглушала душевный крик, медленно их сливая в болезненный танец на дне потрепанного сердца.       Шрамы уже давно стали частью ее жизни. Они, спустя длительное время, начали меньше кровоточить, образовывать рубцы как на теле, так и в душе. За этот промежуток успела не только запомнить базовое обучение стрельбы, но и заточить свою алюминевую ложку. Невинный столовый прибор вдруг стал предметом самообороны, которая была популярна среди сидевших в тюрьме.       С каждым разом приближался все быстрее тот кульминационный момент, где должна была решиться ее судьба. Она помнила: еду носят утром и вечером; на выходе стоит один бандит, который ее охраняет. Женщина решила, что попытать эту призрачную удачу нужно ночью, так как днем есть возможность ее заметить. Странно будет, если из здания вылетит полуголое тело и побежит по всей территории в сторону выхода. Когда Яру только в первый раз отвели сюда, то, благодаря зрительной памяти, запомнила внешне местоположение их так такового укрытия. Не зная зачем — оно само, ну, вдруг пригодится?       Ничего кроме одного свитера на ней не было. Она готова была поспорить, что могла уже простудиться и подхватить какую-нибудь заразу из-за уродских «развлечений» бандитов. Но нужно откинуть пока эти мысли, сейчас самое главное — сделать все, чтобы отсюда сбежать.       В один из обыденных вечеров, когда на небе накрывается полотно ночи и блеклых звезд, Ярослава сжала в рукаве свою замученную заточку. Из-за нервоза, перебирала большим пальцем острие предмета, тем самым содрав кожицу. Коваленко сжала руки в кулачки и свела от раздумий брови к переносице. Слишком много взвалилось на хрупкие плечи и если сейчас что-то не предпринять, то этот Ад никогда не закончится. Она смотрит в свое мутное отражения на дне тарелки и хмыкает.       Учёная привычно села у стены, не привлекая к себе лишний раз внимания. Она боялась. А когда нутро и быстро бьющееся сердце внезапно дали о себе знать, то дверь бесцеремонно распахнулась, едва ли не вылетев из петель.       Коваленко сжалась от неожиданности и тут же поняла, что выражение «сердце в пятки упало» могло для нее стать не только актуальной, но и буквальной ситуацией. Миллион мыслей и сомнений подступили к глотке и хотели вырваться в безнадежном крике. Но адреналин каким-то образом вынудил ее проглотить все это, вместе с остатками прошлых суждений, обратно.       Узнаваемый бандит тут же ехидно заулыбался и первый поздоровался, прикрыв за собой дверь: — Ну здаров, голубка. Как обычно молчишь?       Ярослава и не думала даже ему отвечать что-то. В этом не только не было необходимости, но и желания нет. Эти люди, как скоты отбросные. Женщина заметила в себе, что стала чувствовать к ним не просто страх, а страх, что преобразовался в ненависть. Мама ее учила быть доброй и благосклонной ко всем, всегда оставаться с чистой душой, потому что так правильно. Ну и где же вся эта доброта теперь? Как можно оставаться быть добрым после стольких просьб не трогать ее, стольких мучений и издевательств? Ничего кроме комка ярости и отчаяния не остается.       Мужчина ставит на тумбочку тарелку и высыпает туда уже открытую консерву с тушенкой. Привычная серебрянная банка и полукрасной оберткой послужила ей, пусть и не долгое, приятным чувством утоления голода. — Где твоя ложка? —спрашивает он. — Не могу…найти…—виновато опустила глаза. Она не поднимала и взгляда, зато уже отчётливо слышала приближающиеся шаги. Человек сел на корточки перед ней и вгляделся в нее. Взял ее за подбородок и оценивающе закивал: — Мордашка-то, гляди, зажила уже более-менее. Ну чё, красавица, сегодня ты удивлять меня будешь. Раз ты особо не разговорчива, так может твой рот пригоден для…хе-хе другого.       Когда глаза у него падают к изгибу талии, которая настолько тонка, появляется желание сжать с такой силой, чтобы кончики пальцев столкнулись друг с другом.       Он схватил ее за волосы и потащил в сторону кровати. Коваленко что есть мочи кричала и вырывалась, но не выходило никак. Она ощутила, как человек грубо толкнул ее на матрас. Перед глазами оказалось лицо в маске. — Ну же, давай, кричи! Ты же так любишь это делать.       Грубый голос раздается над ней, пока сильная мужская рука, надавливая на бедра, не перебирается чуть выше. Где-то отдаленно слышится шумящий звон пряжки от ремня. Это было для нее словно сигналом, по крайней мере, так посчитало тело. Потому что когда он прижался к ней, приблизился к ее лицу, то женщина нанесла хлесткую и жгучую пощечину. А того это еще сильнее раззадорило, захохотал над жалкой попыткой противостоять, пока вторая рука с размаху не саданула его чуть отяжелевшей тарелкой с консервой. Лязг, напоминающий эхо после удара гонга², дошел остаточно через корки головного мозга врага. ²—Ударный музыкальный инструмент, представляющий собой литой и кованый диск из бронзы или латуни, по которому ударяют специальной колотушкой. — Ай! Мля-я! Ах ты ж сука! —он хватается гневно за тонкую шею женщины, что едва пряталось за воротом свитера, — Поганая дрянь, я ж тебя! -…       От сдавливания шеи, она почувствовала, что становится проблематично дышать. Сила, которую применял бандит на ней, ограничивал злобно полноценный доступ кислорода к голове. Ярослава не знала, что дальше делать, разум кричал о помощи настолько громко, что напоминали сирену. Все эмоции смешиваются, когда из-за рукава мелькнул наконечник и та наотмаж резанула им, чуть зажмурившись. Она слышит крик, какой-то пугающий. Все же плача, открывает глаза и застывает в шоке от увиденного: из его шеи начала хлестать кровь. Бандит с каждой секундой начинал кричать громче и та в панике впечатала тому в морду с упором какую-то тряпку. — Какого… —он не успел закончить фразу из-за приступа кашля и нескончаемого потока крови. Коваленко от испуга скинула его на пол, все еще не веря в то, что из-за неудачного движения здесь теперь уйму крови.       Яра подскочила с кровати и закрыла плотно ладонями рот, срываясь на заглушенный крик, при виде выплескивающего кровотечения. Алая жидкость раздирала горло бандита, стремясь наружу. Ее будто окатили ледяной водой, потому что стояла и тупо смотрела на содрогающееся тело. — Нет, нет, нет, нет, нет!—повторяла заветное и тут же плюхнулась перед тем на колени и попыталась закрыть руками сильное кровяное давление, которое то и дело фонтаном тут плещет. Ударом тока от затылка к горлу проходит странное болезненное ощущение. Она жмурит глаза, размыкает губы в попытке избавиться от фантомной боли, но та отступает лишь тогда, когда извивающееся тело прекратило активные движения и застыло в неудобной позе. — Я убила его…убила…—Коваленко не рассчитывала на это, не было у нее то в планах ни разу, — Нет, это не правда… Черт, черт! Надо что-то делать.       Кровь была везде и всюду: на полу, кровати, на ее руках. Карие глаза были широко раскрыты, волосы спутаны от драки. Шок и адреналин медленно уступали место подступающему страху и панике. — Он мёртв, он реально мёртв, —шепчет себе снова и снова. Ее тело начинало бить дрожью, дыхание участилось, становясь рваным, прерывистым.       Под ним лужа еще свежей крови. Осознание накатило волной леденящего ужаса и слезы сами собой полились из глаз. Женщина легко осмотрелась по сторонам и не нашла ничего лучше, чем сваливать именно сейчас. Здравая мысль, выдрученная за это время, помогла ей решиться на то, чтобы снять с того бандита одежду и переодеться в нее. Нужно это делать быстрее, потому что нет гарантии, что сюда никто еще не зайдёт. Накинув на низ темные джинсы, которые были ей слегка великоваты, Яра накинула на лицо маску, а поверх всего надела кожаный плащ.       Тело неизвестного мужчины лежало рядом с кроватью и его горячая кровь продолжала растекаться. Дрожащими руками она попыталась его оттащить за тумбу, но заметила, как из-за неудачных попыток откуда-то из нее выпадает на пол тяжелый предмет. Ее глаза упали на эту вещь, пока сама не поняла о том, что перед ней пистолет.       «Не время сейчас ломаться! Бери, блять, Яра! И вали отсюда! Вали отсюда!»—кричащими потоками подгоняла сама себя она, где-то дивясь над собой же. Ученая хватает в руки оружие, прячет за плащ и бросает взгляд снова на мертвеца.       Его стеклянный взгляд смотрел прямо на нее, рот был раскрыт в немом крике, и вся эта картина вызывала отвращение и желание выпрыснуть ему:       «Так тебе и надо, сволочь. Собаке-собачья смерть, как вы говорите»       Волна удивления прошлась по телу крупной дрожью, а горло сжало из-за накатывающегося крика на себя, в котором гласилось нравоучение о том, что нельзя такое говорить, потому что так говорят только плохие люди. — А ты будто хорошая, —вслух выплескивает едкая фраза, после которой она берёт ведро с отходами, перемешанные с рвотныии массами, и расплескивает эти не самые сочные краски по месту, где ранее красовалась яркая жидкость. Смешиваясь с чужеродным материалом, некие «мазки» на представленном холсте превратились в мешанину блевотную.       «У него должны быть ключи»—и начинает шерудить по карманам, пока радостный звон двух ключей не заиграл нотами на хоть какую-то надежду.       Спиной почувствовав холодное дерево, она повернула ручку и вывалилась оттуда. Руки предательски дрожали, воняли железом и порохом почему-то. Коваленко закрыла дверь, с мыслью о том, что тем придется потрудиться выбить дверь и понять что произошло. Как только ноги вывели ее на улицу, то она почувствовала приток свежего воздуха. Хотелось встать вот так, запрокинуть голову назад и позабыть обо всем. Но реальность сурова и если задержится хоть на минуту, то ей кирдык. Она взглядом бегло все осмотрела и зашла за здание, скрывшись. Неподалеку слышатся голоса со знакомым грубым жаргоном, и они потихоньку становились все громче и громче.       «Думай. Думай. Думай»—просила себя, попутно спрятав ключи где-то в траве. Трава. Точно. Глазами найдя невинные кусты, за которыми скрывалась частично бетонная стена, Яра осторожным, ускоренным шагом направилась туда, пытаясь не вызвать подозрительный шум с кустов. Прижималась к бетону, на присогнутых коленях добралась до разрушенного разлома стены и мигом сиганула в нее.       Оказавшись по сторону территории бандитов, она ринулась бежать вперед как можно быстрее, прячась за стволами деревьем, за кустами.       «Как можно дальше!»—ликует истерично она, не останавливаясь ни на секунду. Когда тебя так долго мучают, страх и боль обращаются ненавистью, а ненависть меняет мир.       Чем дальше территория бандитов становилась, тем легче дышалось. Припекшая кровь на плотной ткани джинс въелась почти намертво. Да вряд-ли такое отмоешь обычным мылом, которого здесь так и так и нет. Она сбавила скорость бега, когда приблизилась к спуску с горы. Оглядевшись по сторонам, женщина обнаружила, что за ней не было ни хвоста, ни нечто двуного-кусачего. Рано или поздно бандиты раскроют ее кровавое дело и могут выдвинуться либо на ее поиски, либо рассказать другим. Хотелось бы верить в то, что им это к черту не сгодилось и вообще не станут время тратить, но вероятность же есть такая? Коваленко неспеша подошла к одинокому дереву и плечом облокотилась на ствол, думая:

«Я убила человека. Я убила его…»

      Можно было списать все на случайность, на инстинкт самосохранения. Но сам факт того, что на ее руках чужая кровь — уму непостижимо. Технически, кровь врага, который причинял боль. А практически — так поступают только животные, что живут девизом «Либо ты, либо тебя». Он ведь хотел навредить ей, хотел облапать и сделать то, что делали его «кореша» с забавой. Ярославе было не весело, далеко не весело. Но неужели все должно было кончится таким?       Она плюхнулась у дерева с горестным стоном, спиной прижалась к, казалось бы крепкому, стволу лиственного дерева. На мягкой поверхности ладоней ей все еще мерещится хаотичные брызги жидкости, из-за которых у нее голова раскалывалась на две части. Коваленко провела ими по засохшей траве, в надежде смыть это с себя. Ломкие стержни растений ломались с приглушенным хрустом из-за усердных натираний рук, да так, что осталась смятая дорожка с обеих сторон.       Впереди виднелась не такая уж и большая территория, на которой находилась кирпичная башня. Стояла одна, вдалеке от двух заброшенных, почти разваленных, машин. Старость настигла их, и это отчего-то вдруг заставило Яру понять, что нет ничего не вечного — ни человека, ни техники.       Женщина сняла с лица балаклаву и с неприязнью прошипела, когда грубая ткань с фантомным скрежетом прошлась по ее следам от химического ожога. Щеки обдал прохладный ветер. Рассматривая башню в тускневшей темноте, Яра заметила, как от нее отходили несколько проводов, что крепились к большому электрическому столбу. — Аналог Эйфелевой башни, —усмехается над своей же безрассудностью, потому что ей сейчас не должно быть важно, что там напоминает столб. Ярослава накрывает руками голову, лбом упирается в коленные чашечки и издаёт нервный смешок, — Черт. Все это так по-ублюдски.       «Разве таким словам тебя родители учили?»—как некстати нахлынула совесть и приличность, которую годами натачивала до блеска и делала крепче, чем сталь. Ее вежливость, деликатность была до предела выдрессирована, что многим людям казалось — этот человек даже мата сторонится. На самом деле это было далеко не так: ее с детства учили, что бранится — дело простолюдинов. Те, кто цевильными словами не могли донести информацию, чувства. Будучи маленькой, Яре приходилось гулять во дворе и слышать от местных мальчишек различные нецензурные слова. А когда пришла домой и по случайности ляпнула такое при отце, то тот сразу же помрачнел и хлестанул ей деревянной линейкой по пальцам. Та от внезапной боли расплакалась и выбежала прочь из дома, до самого позднего вечера просидела под красной крышей песочницы. Воспитание было строгим, и если окружающие думали, что ее мать и отец — спокойные и статные люди, которые решают все словами, то дома они не всегда такие.       Женщина их искренне любит, ведь родителей не выбирают и судить их за такое воспитание — бесполезная тема, так как идентично воспитывали их родители, а тех — их. И вся эта цепочка строгости, угрюмых стереотипов и решение проблем домашним насилием привело к тому, что многие сейчас могут сказать: «Вот нас били и ничего, нормальными выросли». Да какие же нормальные? Где нормальных увидели?       Сколько бы Яра ни пыталась донести маленькими словами своим родителям то, что хочет быть простым человеком, который может выругаться, просто потому что так душа требует и оно ярко опишет состояние. Бесполезно. Она не хотела быть дочерью тех, чья репутация среди знакомых выстлана высшим умом, величием, стремлением к высотам и смелостью. Как будто репутация важна семьи. — Да в жопу все это! —схватила ближайший маленький камень и кинула куда-то с силой в сторону, — Не хотела я всего того. К черту этот университет, к черту эти премии, лавры, диссертации. Сейчас это неважно. Все это неважно, когда на волоске жизнь. Ненавижу…       Зона стирает ее границы рассудка, внедряется паразитом в самую глубь извилин, проникая в самые сокровенные уголки. Она нахально врывается в жизнь Коваленко и наводит здесь свои новые порядки, выедая прошлые тухлые принципы, мораль, мировоззрение и ценность. Зона топчет ногами всю нежность Ярославы, всю грацию и желание подарить миру знания.       Только сейчас понимает насколько это опасное, гиблое место. Оно превращает человека в нечто хуже мутантов. Тварей понять можно — людей нет. — Нужно идти, —поднимаясь с места, заявила она сама себе вслух.       Под подошвой хрустнуло что-то и тут же рассыпалось в серую пыль. Вот только Яра вздрогнула и сжалась непроизвольно, неловко доставая из-под плаща пистолет. Как только она опустила взгляд вниз, тут же убрала ногу и выдохнула. Но тут же почувствовала, как кто-то бежит на нее сбоку. По рукам, ногам с топотом пробежались мурашки. Медленно, на ватных ногах она обернулась и не успела вскрикнуть, как Нечто накинулось на нее, когтистыми лапами врезаясь в тонкую ткань плаща. Морда походила на собачью, а клацающие зубы маячили перед лицом женщины. Рык этой уродливой собаки так звонко раздался по ушам Яры. Да так, что со значительным криком ударила наотмажь прикладом пистолета по носу врага. Та со скулежом отвернулась, когда ей сказали гневно: — Слезь с меня!       Собака почувствовала приток ответной агрессии, а потому незамедлительно замахнулась лапой и прошлась по груди, оставляя царапины и новую вспышку боли. Где-то в стороне доносился еще один лай, а это свидетельствовало о том, что если что-то не сделать, прибегут еще. Ярослава замечает, как разинутая пасть летит на нее, поэтому реагирует чутко и вставляет дуло оружия ей в пасть. Каждая секунда была на счету, может быть, поэтому она незамедлительно нажимает на курок. Доносится щелчок, а выстрела не протисходит. — Твою мать, долбанный этот «флажок», —комментирует в голове свой неудачный показ применения впервые оружия. Если была бы возможность у собаки, то рассмеялась зловеще от ее глупости. Хоть пистолет и задерживал острые зубы от ее шеи, но это дело временное, потому что что-то теплое пропитывает ее свитер и растекается по брюху. Коваленко другой рукой хватает за шею собаки, пока большой палец стрелящей руки снимает наконец этот проворливый флажок. Нажав в этот раз на курок, разлетается оглушающий выстрел. Ствол «спел» неповторимым голосом, со своим тембром и звенящим «послевкусием». Собака завизжала и в ту же секунду смолкла, упав на бок.       Яра поспешила ее с себя скинуть, как второстепенный лай стал вдруг новым препятствием: грязно-сероватый окрас шерсти; местами на теле рваные, кровоточащие раны. У всех этих представителей «собачьих» были общие черты: пустые, безжизненные глаза и отсутствие каких-либо ушей. На их месте красовались некрасиво зажившие раны, после, видимо, насильного отрезания. Возможно, она ошиблась, но это сейчас менее важно.       Пёс бежал на нее, пока со стороны не послышался выстрел и эта четырелапая не плюхнулась на землю. Ярослава сочла это как за знак свыше, а потому, чертыхаясь, спустилась с горы. Боль отдавало в грудь, хотя жжение было чуть ниже. Коваленко все ближе стала к электрощитовой.       Раздались неподалеку выстрелы, собачий рык. Они казались далеко и одновременно так близко. Она обернулась назад и испуганно округлила глаза, пытаясь найти источник ее быстрого биения сердца. Вот только ботинок при беге зацепился неудачно за, выступающий из земли, древесный корень. Ровно через секунду женщина споткнулась и упала лицом прямо в землю. Темно, хоть глаза вырви. Всю эту дорогу у нее раскалывались виски́. Как будто в мозг вонзили тысячу игл и все их стали в разные сторону прокручивать. Мрак сгущался, накрывал своей дымкой ее глаза, разум, постепенно приглашая в свою обитель. Сейчас был не самый лучший момент терять сознание, но истощенное, изучанное тело без нормального сна распорядилось само. Яра пыталась не поддаваться всему этому, но липкие щупальца тьмы обволокли ее вновь.       Здесь ультразвуком пищала стерильная тишина, от которой закладывало уши. Она пыталась рассмотреть в этой пустоши хоть какой-то намек на выход и боковым зрением замечает кривой отблеск. Повернув голову вправо, отступила назад, когда застала перед собой зеркало. Это все нелогично, это все нарушено сознанием. Трещины паутиной расползлись по гладкой поверхности, искажая лицо Коваленко.       Отражение не радовало совсем: на переносице припекшая кровь и небольшой шрам от резаной раны; волосы растрепаны, все также напоминали мочалку; левая бровь рассечена; со лба, по вискам стекала вниз густая жидкость с соленым металлическим запахом; рубцы на левой части лица.       Местами гематомы переливались цветами от бледно-желтоватого в центре до темно-фиолетового у краёв. Они напоминали еще не расцветшие бутоны, переливающиеся от неестественного блика зеркала. Отражение было уставшее, невыносимо омерзительное для нее, убитое изнутри. Если бы люди могли видеть в других душу, то увидели ее злобно вырезанную черную дыру. Там веял гул ветра, порой эхом раздаваясь.       Ярослава едва пальцами проводит по левой щеке и говорит себе: — Это так ужасно, посмотри, что с тобой стало.       «Так и будешь себя жалеть? Такая жалкая»—голос, наполненный издевкой, скрипел и разлетался эхом по пространству. Женщина обернулась, поглядела по сторонам, но так и не обнаружила источник, пока не встретилась со своим отражением. Приблизилась к нему, коснулась разломов, пока по ту сторону зеркала другая «она» не ударила кулаками с силой. Ярослава вздрогнула от неожиданности, ссылая все это на кошмарный сон, в котором самый главный ее враг — она сама. — Это что, банальный диалог со своей темной личностью? —видимо, страх настолько пошатнул ее нервную систему, что Коваленко выпалила такое. Отражение приполняла уголки губ и скрестила руки на груди. Она не ответила ей ничего, не подала ни малейшего звука. Только приоткрыла рот и, прижавшись к зеркалу, паром оставила мутное пятно. Подушечкой пальцев стала проводить по мутномв участку, выводя буквы так, чтобы Яра смогла прочесть.

«૯ςʌυ ૫૯ʌ૦ɞ૯κ ςʌ૦ⲙʌ૯ⲏ, ૦ⲏ ⲏ૯ ςη૦ς૦ઠ૯ⲏ ૦੮ɞ૯૫ɑ੮ь ਡɑ ς૦∂૯яⲏⲏ૦૯. ςʌ૦ⲙʌ૯ⲏⲏыύ — ⲏ૯ ∂ƴਘ૯ɞⲏ૦ઠ૦ʌьⲏ૦ύ. ϶੮૦ ਡⲏɑ૫υ੮૯ʌьⲏ૦ ɾʌƴઠж૯»

      Яра медленно опустила голову, сутулясь, и шумно вздохнула. Женщина растянула разбитые губы в непонятную улыбку при взгляде на свои подрагивающие руки и тихо рассмеялась. Все это доканало ее. Отражение наклонила голову на бок, изучающе рассматривая ту, потом разворачивается на пятках и вальяжно куда-то уходит. Она поднимает голову и замечает над своей головой «небо», которое ранее не проступало. На нем мигали чужеродные глаза различной формы и, непохожие друг на друга, цветом радужки. Они приняли хаотично моргать, бездонные зрачки то сужались, то расширялись.       Что-то ей подсказывало, что не к добру это. Отходя назад, женщина ощутила как к горлу снова подступает крик, но внезапная яркая вспышка света ослепляет ее. Она появляется так же неожиданно, как и исчезает.       Ярослава резко поднимается и очень шумно вдыхает кислород. Открывая рот, как рыба на суше, мечтала как можно больше поглотить воздух. Руками хлопает по плечам, пробуждая себя от такого ненормального, специфичного сна. В нем было все неправильное, включая слова того отражения. — Это что за чертовщина еще была? —задает себе вопрос, однако замечает, что грудь что-то сдавливает. Причиной стал бинт, не пойми откуда появившийся. — Слепые псы, если ты о них, —другой, чужой голос доносится позади нее, благодаря чему та вздрагивает и рукой накрывает свое лицо, — Эй, эй! Не дёргайся, ты чего? — Не приближайся ко мне, —вместо ее молящего «не трогайте меня пожалуйста» звучит совсем другое, несопоставленно ей. Оно вылетает властно, с каплей угрозы, пока человек не расхохотался и не сказал: — И правда баба. Очуметь, что Зона выдает. Шалит нынче, к выбросу что-ль. Не, ну ты молодец конечно, нагнала собак, а мне их отстреливать. Я как увидел убегающую макушку бандита, так сочел возможностью хоть хабар с раненного взять. — Чего? —убирая руки за спину, обернулась к нему целиком, рассматривая его задумчивое, менее угрожающее лицо. Мужчина в темно-зеленоватом комбинезоне потер свои ладони и глянул на ночное небо. — Головой, видимо, ударилась, —отмечает, — Тебя ранили слепые псы, ты, как дура ошалевшая, побежала на Стоянку. Как еще в Электру не угодила, уж не знаю. У тебя одежда бандитская, а мы их, знаешь, не любим. Ну я и пошел, хоть бандита не мучать. Подхожу, а потом как доходит до меня — бандиты по одиночке не ходят. Лицо еще такое молодое, бабское. Уж думал чудится мне. Хотел посмотреть на рану, а там… — Что там? —испуганно округлила глазенки Ярослава, глянув на бинтованную грудь. — А там буфера, —вот так просто отвечает, что аж зубы сводит, — Здесь, знаешь ли, очень редко, да почти никогда, нет женщин. Зона — место суровое. Ты, похоже, это поняла. — Лучше бы пристрелил, —вылетает со вздохом она и накрывает ручками лицо, — Это ужас какой-то. Эти бандиты, господи. Чтоб им худо там было. — Было бы славно. Они нас расстреливают и хабар весь воруют, друзей в заложниках держат, а новичков в долгах топят. Откуда у тебя вообще их?.. Ты что-… — То, что они любят людей в заложниках держать, я уже в курсе, —разговор с этим человеком удавался каким-то подозрительно легким, душевным, — Я сбежала…от них. Я была в заложниках. — Бредишь что-ли? —спрашивает, но замечает недобрый взгляд, — Чего? Не шутишь, значит? Тогда понятно, почему такая шуганая. Как тебя зовут? — Я…Яра, —неуверенно отвечает, — Ярослава. — Меня Дядька Яром звать, —кивает головой собеседник, после чего встает на ноги и протягивает ладонь ей, — Так и будешь сидеть дальше? Потому что если да, то я не намерен няньчиться с тобой, только лишь потому что ты женщина. Поэтому ты давай уж соберись и поднимайся.