The Ties that Bind

      К чести Йосано, она не сразу выбалтывает секреты Дазая остальным сотрудникам офиса — хотя Дазай приписал бы это скорее ее шоку, чем какой-либо реальной осмотрительности. Не то чтобы он винил ее. Если бы он уже не жил с правдой в течение многих лет, он тоже не уверен, насколько хорошо бы с этим справился.       Идея о том, что у Мори есть родственная душа, в корне противоречит тому, как он нависает над жизнями людей. Это очеловечивает его таким образом, что у человека сводит живот.       Возможно, Йосано стало бы легче, если бы она узнала правду о связи Мори с ним. Кощунственный, безответный союз — это именно та любовь, которую можно было бы ожидать.       Как бы то ни было, он получает несколько дней покоя, прежде чем ловушка Ранпо полностью захлопнется (если это можно назвать покоем, когда Куникида украдкой поглядывает на него каждый раз, когда думает, что Дазай не смотрит).       В те дни нити души Мори проявляются ярче, чем когда-либо.       Дазай никогда не был уверен точно, сколько Мори получает от их связи.       Возможно, он узнал бы больше, если бы потратил время на исследование феномена — даже если их с Мори ситуация... уникальна, фундаментальное понимание науки о душе, вероятно, принесло бы большую пользу Дазаю.       Но нет, Дазай будет продолжать пребывать в неведении, каким бы нехарактерным это ни было. Он не хочет знать.       Сам Дазай испытывает лишь смутные чувства, ощущение присутствия, которое никогда не позволяет ему роскошь одиночества, но он — незаконченная половина связи. Вполне возможно, что Мори испытывает нечто гораздо более близкое к тому, что испытывают настоящие родственные души.       Чувства, мысли, мечты… вероятность того, что Мори может увидеть все это, годами подпитывала паранойю Дазая.       Там есть и притяжение.       Аспект душевных связей, так часто романтизируемый в литературе и кино, эта тоска глубоко в груди, которая ведет вас через весь мир к вашему избраннику, это электрическое желание, которое вспыхивает между вами и превращает каждое прикосновение в незабываемый момент, и так далее, и тому подобное.       Это всегда было там, гложущее разум Дазая, но чем больше его душа голодает, тем сильнее это становится.       Дазай всегда ненавидел чувства, которые вызывала у него его метка души, даже когда его родственной душой был Чуя. Эти пульсирующие потребность, потребность, желание, нужда до тошноты неуместны в пустом сердце Дазая. Это всегда казалось чуждым, как какой-то вирус, которым сами боги прокляли его в детстве в последней отчаянной попытке притвориться человеком.       И это причиняет боль.       Между каждой мыслью — вспышка отчаяния, умоляющая его последовать за толчком в ребра через весь город к возвышающейся штаб-квартире мафии.       Никто не остановил бы его.       Он может мысленно представить, как охранники расступаются, как они нервно подергиваются, пропуская его, каждый инстинкт подсказывает им, что он предатель, но приказы Мори держат их в узде.       Он зашел бы в лифт и наблюдал, как земля снаружи становится все дальше и дальше недосягаемой, пока он не оказывался перед деревянной дверью.       Дверь открылась бы, он вошел бы, и он был бы полноценным.       Ты будешь полноценным. сказал Мори. Ты больше не будешь чувствовать себя опустошенным. Он поклялся, когда разрезал кожу на своей груди.       Это было бы намного проще, чем происходящее.       К настоящему времени его душа настолько изорвана в клочья, что мысль о том, чтобы наконец отказаться от всего этого бессмысленного сопротивления, почти так же заманчива, как самоубийство.       Почти.       Ему интересно, что бы подумала Йосано, если бы могла заглянуть в его мысли.       Вызовет ли он у нее отвращение? Дазай может понять, как мало уважения он заслужил из-за того, что она рушится, когда изо всех сил пытается понять желание чего-то такого ужасного.       В этом разница между Ангелом Смерти и Одаренным Демоном.       Созданный Мори или нет, ангел всегда будет ангелом, а демон всегда будет демоном.       Возможно, они оба прошли через ад, но Дазай — единственный, кто когда-либо называл его домом.       Вот что делает это еще более удивительным, когда через три дня после коллапса Дазая постоянный медицинский работник Агентства делает заявление. — Я решила, — заявляет Йосано, входя в офис, пригвоздив Дазая к стулу своим решительным взглядом. — Ты, Дазай Осаму, — говорит она с дикой улыбкой, которая не сулит ничего хорошего. — Будешь жить.       Дазай никогда не видел Йосано такой решительной — что уже о чем-то говорит, учитывая, как часто он сталкивался с ее железной волей. — Йосано-сенсей, это действительно кажется большой работой– — Мне понадобится образец крови, — перебивает она, не отрываясь от толстой медицинской книги, открытой на ее столе. — Может быть, больше. Исследования неубедительны в отношении точности считывания души на основе крови, — она хмурится. — К сожалению, я не знакома с процедурами сбора чего-либо более глубокого, и смотря на твое состояние, я не собираюсь рисковать этим. — Я просто не думаю, что это самое эффективное использование нашего–       Йосано фыркает, бросая на Дазая удивленный взгляд. — Когда ты когда-нибудь заботился о том, чтобы эффективно использовать наше время? Кто ты, Куникида?       Улыбка Дазая изо всех сил пытается удержаться на его лице, и вспышка раздражения пробегает по нему. — Вряд ли, — говорит он. — Но я точно не ухвачусь за шанс стать твоим маленьким медицинским экспериментом. — Даже не знаю почему, — бормочет она себе под нос, но, несмотря на ее пренебрежительный тон, конфликт подергивает у ее губ.       В конце концов, она вздыхает и поднимает глаза на Дазая, и он видит ужасную усталость в ее взгляде. Немного жалости сжимает его сердце. Даже после многих лет, проведенных в свете, он никогда не может до конца понять, почему они так сильно заботятся. — Почему ты? — спрашивает она, и Дазай наклоняет голову. Йосано качает головой. — Если бы вы с Мори вообще никогда не были связаны, симптомы душевной болезни были бы неприятными, но не смертельными. Это убивает тебя, Дазай. — И? — он говорит. — Вот твой ответ. Очевидно, что между нами существует какая-то связь, и теперь я за это расплачиваюсь.       Она поджимает губы. — Нет. — Нет? — Дазай отвечает с улыбкой. — А почему бы и нет? — ...если бы Мори привязал вас, — говорит она со спокойной уверенностью. — Он никогда бы тебя не отпустил. — Итак, каков ваш вывод, доктор?       Йосано откидывается на спинку своего офисного кресла, испытующе глядя на Дазая. — Что-то пошло не так. Мори пытался сблизиться, и что-то не сработало, — говорит она. — Чего даже не должно было быть возможно, но... — Мори никогда не беспокоили такие вещи, как возможность, не так ли, — заканчивает Дазай.       Они смотрят друг на друга еще мгновение, прежде чем Дазай хлопает в ладоши. — Ну что ж! Это было весело, но мне действительно пора идти. Так много всего нужно увидеть, так много мест, где можно умереть — конечно, ты понимаешь.       На этот раз Йосано не пытается остановить его, просто бормочет "пока" и смотрит, как он уходит, уже погруженный в свои мысли.       Возможно, самое лучшее во всем этом — это эффект, который эта ситуация оказала на Куникиду.       Последние несколько дней этот человек был совершенно мил. Возможно, это самая забавная вещь, которую Дазай видел с тех пор, как выпустил крысу на волю в квартире Чуи (в конце концов, зачем устраивать беспорядок в комнате Чиби, если он сделает это сам в приступе гравитационной паники?).       Похоже, вся эта история с душевной болезнью наконец показала Куникиде то, из-за чего все попытки самоубийства Дазая проваливались: он — ходячий мертвец.       Не то чтобы Куникида имел какое-либо представление о том, что делать с этим знанием.       Результатом стала великолепная смесь горячего и холодного, когда Куникида переходит от своей типичной ярости и разочарования к нервной, извиняющейся суете и обратно мгновением позже.       Что менее забавно, Дазай также заметил проблески чего-то более глубокого.       Если бы он не знал лучше, он бы назвал это горем. — Знаешь, Йосано мне ничего не говорит, — признается Куникида однажды, когда они идут по следу.       Дазай напевает: — Тебя это беспокоит? Я обещаю, тебе лучше не знать. — Может быть, но как же ты?              Нехарактерная мягкость в голосе Куникиды заставляет Дазая остановиться, странно глядя на своего партнера. — Я что? — Возможно, мне было бы лучше не знать, — говорит он, и его голос наполняется решимостью, которой славится Куникида. — Но разве наличие такого количества наблюдателей за делом не увеличило бы шансы найти успешное решение? Мы — команда, Дазай. Когда я согласился быть твоим партнером, я согласился сделать все, что в моих силах, чтобы прикрывать тебя — даже если ты делаешь это чертовски трудным. — Это не работа, Куникида-кун, — отвечает Дазай. — Помогать мне справляться с моей роковой привязанностью к душе не входит в твои должностные обязанности. — Ничто из того, что ты делаешь, не входит в мои должностные обязанности, — раздражается он. — Но это не мешает этому быть моей проблемой. Итак, — он смотрит на Дазая. — Скажи мне, что происходит, и я клянусь, что сделаю все возможное, чтобы помочь тебе. Ты должен знать лучше, чем кто-либо другой, что я не отступаю от своих идеалов. Я не позволю тебе умереть у меня на глазах, Дазай. — Тогда не смотри.       Куникида останавливается как вкопанный от резкого тона голоса Дазая, широко раскрыв глаза.       Дазай с трудом сдерживает гримасу. Он не хотел, чтобы это вышло так искренне. Истощение от душевной болезни, должно быть, поразило его сильнее, чем он думал. — Извини, Куникида-кун, — его губы складываются в заезженную беззаботную улыбку. — Я не должен был срываться, но я ничего не могу с собой поделать! Вы все принимаете это так серьезно– — Не надо, Дазай, — натянуто говорит Куникида. — Единственная причина, по которой мы относимся к этому серьезно, это потому, что это серьезно. — Неужели? — Дазай размышляет вслух. — Я жил с этим больше четырех лет. Вы все ведете себя так, будто смерть может забрать меня в любой момент, но я знаю лучше, чем надеяться на такие вещи. Нет, — его тон становится кислым. — Ты так легко от меня не избавишься. — Ты жил с этим четыре года?       Дазай напрягается. Дерьмо. Он действительно сходит с ума, если так легко позволил чему-то подобному ускользнуть. — Значит, это кто-то из мафии, — делает вывод Куникида.       Он пожимает плечами: — Может быть, это так, а может быть, и нет. Кто скажет?       Куникида хмурится, прищурив глаза. — Я не собираюсь оставлять это так, Дазай.       Нет, думает Дазай, я и не думал. К сожалению для тебя, большого выбора у тебя не будет. — Как только это дело будет закончено, мы поговорим, — заканчивает Куникида строгим, многообещающим тоном. — Как Куникида-кун скажет.       За много миль отсюда глаза с малиновыми кругами смотрят вниз с вершины небоскреба, улыбаясь, наблюдая, как танцует город. — Скоро, Осаму, — мягко говорит он, нежно проводя пальцами по золотистым волосам молодой девочки. — И все будет так, как должно.