The Ties that Bind

      “Любопытно, но храмы меланхолии не обязательно разрушаются, если можно заменить вульгарное “Как это грязно — быть влюбленным” на более литературное “Как непросто быть любимым”.”       Осаму Дазай, исповедь неполноценного человека.       Мало что может шокировать Акутагаву — Дазай позаботился об этом. Он мог ответить почти на любую угрозу насмешкой и уверенным видом, но, застыв перед дверью доктора Мори, он обнаружил, что по-настоящему ошеломлен.       Расёмон рычит и мечется вокруг него, единственная его часть, которая все еще двигается после того, что он только что услышал.       Дазай умирает.       Не от самоубийства или какого-то невероятного врага, который, наконец, сравнялся с ним по интеллекту и силе, а от душевной связи.       Это неправильно. Это отвратительно. Из-за этого Акутагаве хочется разнести Йокогаму в клочья, пока он не найдет мерзавца, который осмеливается называть себя родственной душой Дазая — как будто кто-то может удостоиться такой чести.       Он наклоняется ближе, болезненно увлеченный историей о прошлом своего наставника.       

———

      — Это, — говорит Мори. — Ода Сакуноскэ.       Куникида, нахмурившись, берет фотографию, которую он протянул ему через стол.       — Раньше он был рядовым, но высококвалифицированным мафиози, с которым Дазай… общался, — голос Мори становится кислым. — Вместе с Анго Сакагучи.       — Из отдела специальных способностей? — Куникида спрашивает, вытаращив глаза.       — Да, — говорит Мори. — Хотя в то время Анго был замаскирован под информатора мафии.       — И он — родственная душа Дазая?       Мори кивает.       — Итак, чего мы ждем? — Куникида говорит, размахивая руками. — Давайте найдем его и заставим исправить ситуацию!       — Если бы все было так просто, — вздыхает Мори. — К сожалению, Сакуноскэ погиб пять лет назад в битве с обладателем могущественной способностью по имени Жид.       — Что?       — Или, по крайней мере, — продолжает он. — Мы так думали. По-видимому, Сакуноскэ инсценировал свою смерть и бежал из страны. Он не оставил никакого сообщения или предупреждения и, самое главное, никаких следов, по которым можно было бы пойти. Ода Сакуноскэ с таким же успехом может быть призраком.

———

      Акутагава с трудом верит своим ушам, но как только Мори продолжает, кто-то откашливается у него за спиной.       Он оборачивается и видит, что Коё смотрит на него проницательным, разочарованным взглядом.       — Я понимаю, что твоя одержимость этим предателем доводит тебя до глупых поступков, но, боюсь, мне придется вмешаться.       Он отшатывается, нервно переводя взгляд с нее на дверь. Она вздыхает.       —- Я не скажу Мори...       Он вздыхает с облегчением.       — ...на этот раз, — добавляет она, прищуриваясь. — Не дай мне поймать тебя снова.       — Да, госпожа Коё, — быстро говорит Акутагава, кланяясь женщине, прежде чем скрыться в коридоре.       Господин Накахара ни за что не поверит в это.

———

      Мори проводит рукой по лицу, внезапно выглядя уставшим.       — Я, конечно, пытался разыскать его, как только понял, что произошло, но потерпел неудачу. Дазай, вероятно, единственный человек в мире, который мог бы найти его сейчас, но он отказывается даже пытаться. Похоже, он вбил себе в голову, что Ода Сакуноскэ имеет право бросить его, даже если это будет стоить ему жизни. Это было... напряженное время. Состояние Дазая ухудшалось с угрожающей скоростью. Так что, я выбрал.       Он делает паузу, пристально глядя на Куникиду.       — Ты должен понять. Мне нелегко дался этот выбор. Я испробовал все, что мог, чтобы восстановить его душу обычными средствами, но Дазай умирал.       По спине Куникиды пробегают мурашки, во рту внезапно пересыхает.       — Что вы сделали?       — Была теория, что можно искусственно создать связь душ посредством удаления и замены меток души, — откровенно заявляет Мори.       Куникида бледнеет.       — Он не оставил мне другого выбора, — продолжает Мори. — Это был единственный способ спасти его.       — Вы срезали его душевную метку? — в ужасе выговаривает Куникида.       — Это было варварство, и я не получил от этого удовольствия, но это сработало, — говорит Мори. — Дазай никогда не прожил бы так долго, чтобы присоединиться к вашему агентству, если бы я не среагировал. Я пойму, если ты сочтешь мои методы плачевными, но я — причина, по которой Осаму Дазай жив.       — С кем вы его связали? — Куникида спрашивает так, словно на самом деле не хочет знать ответ.       — Был только один человек, которому я мог доверить душу Дазая.       У Куникиды внутри все сжалось, когда Мори развел ладони в приветственном жесте.       — Себе.

———

— Он что?       — Это правда, господин Накахара, — сухо произносит Акутагава, сжимая телефон так сильно, что можно услышать, как скрипит металл.       — В этом нет никакого ёбанного смысла. Он не... я думал... — Чуя обрывает себя рычанием. — Блять! Этот тупой, лживый ублюдок сказал мне... — он замолкает. — Блять. Блять. Он никогда не говорил мне, что у него нет соулмейта. Он просто позволил мне предположить этот вариант, как всегда, ебаная рыба. Не может быть, чтобы он, черт возьми, умирал от душевной болезни.       — Что мы собираемся с этим делать? — спрашивает Акутагава.       Чуя усмехается:              — Делать? Ничего. Дазай сам вляпался в это дерьмо. Он может сам из него выпутаться. Если, конечно, это вообще реально. Ставлю миллион гребаных йен на то, что он просто выдумал эту хуйню, чтобы привлечь к себе внимание.       — Но...       — Ты не будешь вмешиваться, — резко говорит он. — Это приказ, Акутагава. Следи за ситуацией со стороны. Ясно?       — ...да, господин Накахара, — выдавливает из себя Акутагава.       Когда Чуя вешает трубку, Акутагава просто смотрит на свой телефон, стиснув зубы.       Прекрасно.

———

      Чуя смотрит на одноразовый телефон в своих руках. Он дрожит. Нет, он дрожит, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Он не может его сломать. Это единственный номер, который есть у Акутагавы, и Чуя должен знать, какого хрена происходит.       История, которую Акутагава изложил ему, история, которую он, очевидно, услышал из собственных уст босса, была абсурдной, смехотворной. Это должно было быть ложью, и все же…       В каком-то ужасном смысле — это может быть правдой. Ода Сакуноскэ был другим для Дазая. Чуя не знал этого человека, но любой, кто мог вдохнуть хотя бы намек на жизнь в глаза Дазая, с таким же успехом мог быть мифическим существом.       Чуя думал, что он был убит в конфликте с Мимиком, но что, если он действительно инсценировал свою смерть и сбежал? Бросил Дазая, когда этот ублюдок был его соулмейтом? Это бы уничтожило его.       Это вполне правдоподобная история. Она рабочая.       Но тогда — почему Мори отослал Чую прочь?       Время для него слишком удачное, чтобы считать это простым совпадением. Мори отправляет его на другой конец света, а через несколько дней выясняется, что у Дазая внезапно началась последняя стадия душевной болезни? Нет, Чуя, может, и был крепким орешком Двойного черного, но он ни хрена не дурак. Это было сделано намеренно.       Здесь происходит что-то еще, и Чуя каким-то образом в этом замешан.       Он едва сдерживается, чтобы не стиснуть зубы. Даже спустя столько времени — чертову половину десятилетия, когда он доказывал свою ценность и преданность, — Мори все равно не доверяет ему правду, если в этом замешан Дазай.       Отлично. Прекрасно.       Если Мори не доверит ему правду, Чуя, черт возьми, сам во всем разберется.       Сакуноскэ, может, и пропал из виду, но Анго Сакагучи, черт возьми, точно нет, и эта сука обязана Чуе большим, чем парочкой гребаных одолжений.       Он сжимает челюсть и набирает новый номер на телефоне, поднося его к уху и нетерпеливо постукивая ногой, пока тот звонит. Он не утруждает себя представлением, когда на линии щелкает соединение.       — Нам нужно поговорить.

———

      Он удалил душевную метку Дазая. Он срезал душевную метку Дазая.       У Куникиды крепкий желудок, что необходимо для такой карьеры, как у него, но даже абстрактной мысли о том, что Мори сделал с его напарником, было достаточно, чтобы поколебать его железное нутро.       У него нет времени на возмущение… ужас. Все уже сделано, и Дазай уже умирает. Время для скорби уступило место времени для действий.       — Вы сказали, что можете спасти его, — говорит он после того, как тошнота проходит.       — И я могу, — уверяет Мори.       От того, как этот мужчина говорит, Куникида чувствует себя подло и неправильно. Не в первый раз он задается вопросом, не совершает ли ужасную ошибку, вступая в переговоры с этим монстром.       — Дазай почувствовал себя... в ловушке, как только понял, что я сделал, — продолжает он. — И вскоре после этого дезертировал из мафии. Его упрямство и отказ быть рядом со мной привели к тому, что с годами его душа медленно ослабевала. Если бы Дазай согласился проводить хотя бы несколько дней в неделю рядом со мной, я уверен, что его симптомы бы прекратились и, в конце концов, он был бы исцелен.       — Это все? — спросил Куникида. — Ему не пришлось бы… что-нибудь делать?       Мори с кривой улыбкой качает головой:              — Нет никаких физических требований, кроме, возможно, короткого контакта кожи с кожей. Я понимаю, что Дазай недолюбливает меня, но когда дело касается его жизни… — мужчина замолкает, намек ясен.       Его инстинкты кричат ему развернуться и уйти из штаб-квартиры мафии, не сказав больше ни слова. Это неправильно. Куникида не должен быть здесь, и не должен знать того, что узнал сейчас.       Мори, будто почувствовав сомнения, наклоняется вперед, и его улыбка становится чуть шире.              — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы он рискнул? У меня сложилось впечатление, что в его состоянии нет никакого прогресса... Но, возможно, я недооценил Акико.       У Куникиды кровь застыла в жилах. Неужели Дазай действительно может быть привязан душой к такому ужасному созданию?       Да. Его разум убеждает его. Он может, и он привязан. Ты действительно собираешься просто отдать его?       Мори не сводит с него глаз, спокойно ожидая ответа.       Он не хочет отдавать Дазая на милость этого демона, даже на несколько мгновений, но…       Ты действительно позволишь ему умереть?       Куникида втягивает воздух сквозь зубы.       — Что... — он запинается на полуслове, проклиная проявленную слабость, но зная, что Мори и так прекрасно осведомлен о его нерешительности. — Какой метод убеждения вы имеете в виду? Дазай просто так с вами не пойдет, и уж точно не пойдет, если я ему скажу, а госпожа Йосано никогда на это не согласится.       Улыбка Мори становится более довольной, и он откидывается назад, напевая что-то себе под нос.       — Да, в этом-то и проблема, — говорит он, прежде чем встать и подойти к паре кресел у маленького столика, откуда открывается вид на городской пейзаж. Он садится и указывает на пустое кресло рядом с собой. — Пожалуйста, присаживайся, мы теперь деловые партнеры.       Когда Куникида садится, Мори что-то нажимает на каком-то устройстве, дверь распахивается, входит невозмутимая горничная и молча ставит поднос с чаем и какими-то пирожными между мужчинами.       Мори отмахивается от нее и делает глоток чая, вздыхая от удовольствия.       — Угощайся, — говорит он. — Чай превосходный, а пирожные и подавно.       Куникида действительно предпочел бы этого не делать, но, когда Мори смотрит на него поверх своей чашки, ему приходит в голову, что Мори не продолжит, пока Куникида не присоединится к нему по-настоящему. Он скованно берет чашку с чаем, делает маленький глоток и натянуто улыбается Мори.       К большому неудовольствию Куникиды, чай действительно превосходный.        Сделав последний глоток, Мори ставит чашку на стол и продолжает.       — Ты прав, полагая, что Дазай, к сожалению, не придет добровольно… если ему это ничего не даст. К счастью, вы дали мне все, что мне могло понадобиться, чтобы убедить его.       Куникида хмурится, но Мори продолжает, прежде чем он успевает задать вопрос.       — Видишь ли, Дазай убедил себя, что если он сможет стать хорошим человеком, так сказать, человеком света, то Сакуноскэ вернется за ним. Конечно, ему это так и не удалось, — говорит Мори с ноткой самодовольства в голосе. — В конце концов, у Дазая черная кровь мафиози. Но его усилия настолько серьезны, что я сомневаюсь, что он оставил бы своего партнера умирать ужасной, мучительной смертью от рук портовой мафии.       Выпрямившись, чтобы возразить, что, хотя Дазай, безусловно, не профессионален, он все же сотрудник агентства, Куникида внезапно осознает, что не чувствует кончиков своих пальцев. Он в ужасе поворачивает голову, чтобы посмотреть на Мори, но его зрение затуманивается, вызывая тошнотворное головокружение.       — Ч-что вы сделали? — с трудом выговаривает он, пытаясь достать из кармана пиджака блокнот и ручку, но преуспевает только в том, что запутывается в ткани.       Он, шатаясь, поднимается на ноги только для того, чтобы мгновение спустя его колени подогнулись и он рухнул на пол. Со своего нового положения он смотрит на Мори, который спокойно потягивает чай с улыбкой.       — Тише, Куникида, — говорит Мори. — Когда ты проснешься, Осаму будет дома, и все будет так, как должно быть.       Последнее, что он помнит, — это победный блеск в фиалковых глазах Мори.

———

      — Доктор Йосано?       Голос Дазая — такой же мелодичный и приводящий в бешенство, как и всегда, — угрожает вытащить ее из кабинета, но она решительно не сводит глаз с груды документов и учебных пособий, лежащих перед ней.       — Если только ты не собираешься просто рассказать мне все, что я хочу знать, — говорит она. — Оставь меня в покое. У меня и без тебя дел по горло.       Вместо ответа Дазай кладет ей на стол тонкое, элегантное письмо. Она вздыхает.       — Честно говоря, Дазай... — она поднимает взгляд, и ее голос замирает. Голос Дазая, возможно, и был мелодичным и беззаботным, но лицо у него каменное.       Она снова опускает взгляд на письмо и бледнеет, когда узнает знакомые метки портовой мафии. Она берет его, с немалой долей страха просматривая содержимое.       — У нас проблема, — говорит Дазай, широко улыбаясь.       Господи. Куникида, этот гребаный идиот, — она прерывает эту мысль вздохом, прошипев сквозь зубы.       — Да ладно, блять, — огрызается она, наконец-то взглянув на Дазая как следует. — И что, черт возьми, мы собираемся с этим делать?       Он наклоняет голову, в его глазах знакомая, тревожащая пустота.       — Ну, я думал, это очевидно, — говорит он. — Мы дадим ему то, чего он хочет.