The Ties that Bind

      "Меня развращали. Теперь я думаю, что совершить такое с маленьким ребенком — самое уродливое, гнусное, жестокое преступление, которое только может совершить человек. Но я стерпел это. Мне даже показалось, что это позволило мне увидеть еще один особый аспект человеческих существ". Осаму Дазай, больше не человек

             Дазаю потребовалось бы много лет, чтобы понять, насколько по-настоящему странным был Мори Огай.       Все люди кажутся Дазаю странными, и когда он был моложе, Мори не казался ему более странным или пугающим, чем все остальные. Мори причинял ему боль, пялился на него и использовал его, но так же поступали и все остальные.       Он по-настоящему не понимал разницы, пока не встретил Чую.       Не считая Элис (а она вряд ли в счет), Чуя был первым человеком его возраста, который провел хоть какое-то значительное время в мафии.       Это дало Дазаю важную точку отсчета.       Люди не относились к Чуе так, как они относились к Дазаю. Мори не относился к Чуе так, как он относился к Дазай.       Это было важно. Это означало, что было что-то, помимо возраста, что делало Дазая другим. Дазай был чем-то или, возможно, было что-то, что он делал, чтобы привлечь особое внимание Мори.       В то время он не был по-настоящему удивлен этим фактом, но у него забавно подергивались руки, если он слишком много думал об этом.       Он бы не стал заходить так далеко, чтобы сказать, что двойственность очаровала его, но это было интереснее, чем его первые несколько лет с Мори. И так, Дазай начал экспериментировать. Он переступал границы дозволенного, устраивал истерики, отказывался работать, запускал пальцы в паутину, которую Мори сплел вокруг него, и делал все возможное, чтобы превратить ее в запутанный беспорядок.       Мори не потребовалось много времени, чтобы ответить.       — Как бы я ни был счастлив, что ты прилагаешь столько усилий, чтобы привлечь мое внимание, Осаму, я должен попросить тебя выбрать менее разрушительный метод.       Дазай мельком взглянул на него, прежде чем вернуться к портативной видеоигре, которую он недавно обнаружил.       Мори вздохнул.       — Понятно, — сказал он. — Что ж, полагаю, мне следовало этого ожидать. Ты никогда не собирался вечно быть моим идеальным маленьким Осаму — не без вмешательства.       Это заставило Дазая притихнуть, распознав угрозу такой, какая она есть.       Когда Мори встал и подошел к нему, Дазай заставил свое выражение лица оставаться безразличным, а плечи расправить. Легкий смешок Мори сказал ему, что он потерпел неудачу.       — Вот и он, — пробормотал Мори, подцепляя пальцем подбородок Дазая, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его улыбка могла бы разрезать стекло. Он прищелкнул языком. — В этом нет необходимости. Я не сержусь на тебя. Совсем наоборот.       Дазай не смог скрыть замешательства. Улыбка Мори стала шире.       — Я рад видеть, что ты наконец-то освоился со своей ролью здесь. Ты наконец-то видишь, насколько ты особенный для меня, Осаму. И видеть, как ты исполняешь свои желания в этом мире... — взгляд в глазах Мори напомнил Дазаю о том, как выглядел этот мужчина, когда Элис потребовала нового развлечения. — Ничто не делает меня счастливее.       Его большой палец мягко погладил скулу Дазая, прежде чем он, наконец, отступил назад.       — Говоря это, я могу заменить только такое количество людей, прежде чем иссякнет резерв подчиненных кандидатов. Если ты не хочешь делать всю грязную работу сам, я предлагаю найти другую цель для своих экспериментов.       С этими словами он вернулся к столу, сел и продолжил бесконечный поток работы, которая ожидала лидера такой огромной организации, как портовая мафия.       "Игра окончена" замерцало на экране между руками Дазая.       Он старался не думать об этом как о метафоре, когда повернулся на каблуках и вышел из офиса.              После этого он перестал убивать своих людей. В конце концов, Мори был прав. Мори всегда был прав.              Не то чтобы Йосано забыла о своем обещании Дазаю, но было трудно найти время для изучения технологии души и приставать к Дазаю за дополнительной информацией, когда они были в бегах от Гильдии. Она была занята тем, что пыталась уберечь Агентство от развала и прикидывала, как, черт возьми, они должны победить этих американских ублюдков.       Цена ее рассеянности становится ясна, когда она встречает испуганный взгляд Куникиды и обмякшее тело его партнера на руках.       — Что случилось? — немедленно спрашивает она, приступая к действиям, укладывая Дазая на койку и механически измеряя его жизненные показатели.       — Я не знаю, — говорит Куникида. — Он просто... упал. Как будто кто-то перерезал его веревки. Его пульс был неустойчивый, бьющийся в одну секунду и почти исчезающий в следующую. Я добрался сюда так быстро, как только смог, но я не мог позволить себе путешествовать в открытую, — он сглатывает. — Он...?       — Жив, — подтверждает Йосано с гримасой. — Не уверена, как долго это продлится.       Выражение ее лица становится только более разочарованным, когда она разглядывает его.       — Что? — спрашивает Куникида.       — Я не знаю, — выпаливает она. — В этом-то и проблема. С ним все в порядке. Пульс немного слабый, конечно, но Дазай никогда не был образцовым гражданином, когда дело касалось здорового образа жизни. Черт.       Прежде чем кто-либо из них успевает сказать еще хоть слово, глаза Дазая резко открываются. Туман в его глазах рассеивается за секунды, и Йосано видит, как крутятся шестеренки в его голове, когда он осматривает комнату и присутствующих, каталогизируя то, что произошло с тех пор, как он потерял сознание. Он начинает подтягиваться, и Йосано дергается.       — Да, ни хера подобного, — говорит она, протягивая руку, чтобы опустить его обратно на кушетку.       Он нежно хватает ее за запястья, одаривая жалостливым взглядом, от которого у нее закипает кровь.       — Йосано-сэнсэй слишком сильно волнуется, — беспечно говорит он.       Она сжимает челюсти. После еще нескольких секунд зрительного контакта она фыркает и отдергивает руки.       — Отдохни, — ворчит она.       Дазай ухмыляется, лениво отсалютовав ей, прежде чем спрыгнуть со стола, обходя хмурого Куникиду, и исчезает за дверью.              Как только шаги Дазая затихают, Куникида поворачивается к Йосано.       — Ты сказала, что исправишь это.       — Я сказала, что попробую, — Йосано огрызается в ответ. — Никто никогда раньше не делал ничего подобного, Куникида. И Дазай не совсем откровенен в отношении обстоятельств, связанных с его связью. Я делаю все, что в моих силах, но я врач, а не гребаный специалист по соулмейтам.       — Ну, может быть, если бы ты рассказала нам, что тебе известно о связи душ, мы смогли бы помочь! — Куникида отвечает. — Если ты не можешь этого сделать, тебе нужно позволить кому-то другому помочь. У нас нет времени на то, чтобы твоя гордость вставала у нас на пути.       Йосано прерывает свои действия, поднимая на Куникиду жесткие, холодные глаза.       — Моя гордость?       Он расправляет плечи.       — Да. Твоя гордость. Я понимаю, что ты привыкла принимать все решения за себя, Йосано, но сейчас не время для–       — Убирайся.       — Йосано, — начинает он снова, хмурясь.       — Убирайся. Вон.       — Я не собираюсь просто…       — Если ты не уберешься на хрен из моего кабинета, Куникида, — говорит Йосано сдавленным голосом, — я порежу тебя на куски и выкину.       Рот Куникиды закрывается, и он хмурится еще сильнее. Качает головой, прежде чем исчезнуть за дверью.       Как только она закрывается, Йосано откидывается на спинку стула, проводит руками по лицу и желает, чтобы жжение в глазах прекратилось, прежде чем она сделает что-нибудь действительно глупое, например, начнет плакать из-за этого.       Куникида просто расстроен. Она это знает. Он обеспокоен и подавлен, и она — единственная реальная мишень для его разочарования, но черт возьми, если он не ударит точно по больному месту — даже если он не знает, что делает это.       Дело не в ее гордости. Если бы она действительно думала, что привлечение других к этому проекту поможет, она бы, конечно, так и сделала, но Дазай вряд ли позволил бы ей намекать на эту идею, не говоря уже о других сотрудниках агентства или, Боже упаси, незнакомцах. Это лучшее, что она может сделать, лучшее, что кто-либо может сделать прямо сейчас.       Когда Дазай, наконец, возвращается в свой кабинет поздно ночью, она не утруждает себя маскировкой своей усталости.       Как только он открывает рот, она огрызается.       — Я не хочу этого слышать, Дазай.       Он издает легкий смешок.       — Это никогда не мешало этому быть правдой, — говорит он, и она стискивает зубы.       — Я не сдаюсь.       Он вздыхает.       — Нет, ты никогда не была такой благоразумной.       — Как будто ты из тех, кто умеет разговаривать, — говорит она, приподняв бровь.       Дазай ухмыляется: — Что ты имеешь в виду?       Йосано закатывает глаза и возвращается к работе, разложенной на ее столе. После нескольких минут молчания она нарушает тишину.       — Просто дай мне что-нибудь, Дазай, — ее голос звучит устало, более устало, чем за долгое, долгое время. — Если я когда-нибудь что-нибудь значила для тебя, просто... дай мне что-нибудь.       Он долго смотрит на нее с непроницаемым выражением в глазах. Она смотрит прямо в ответ, позволяя каждой бессонной ночи последних нескольких недель отразиться на ее лице.       — Мори не умирает, — просто говорит он.       Она моргает, удивленная, что он вообще что-то сказал, и совсем не готовая на самом деле попытаться расшифровать, что бы это, черт возьми, ни значило. Она хмурит брови, пробегаясь по беспорядку душевной связи, который она недавно это вбила себе в голову.       Дазай терпеливо ждет, и она изо всех сил старается не раздражаться из-за всего этого высокомерия. Видит бог, у нее достаточно опыта от Ранпо, чтобы справиться с небольшим интеллектуальным эгоизмом.       — ...Это не имеет смысла. Душевная болезнь так не работает, — медленно начинает она. — Ты ушел.       Тень улыбки, появляющаяся на губах Дазая, говорит ей, что она на правильном пути.       — Я не утверждаю, что знаю что-либо об опыте Мори в нашей... связи, — говорит Дазай. — Но если это когда-либо доставляло ему что-то, кроме удовольствия, я этого не почувствовал.       — Как? — Она требует.       Он напевает: — Это может быть потому, что Мори все еще обладает своей первоначальной меткой души.       Она непонимающе смотрит на него, ее пальцы подергиваются так, что выдает ее разочарование.       — Что ты имеешь в виду под первоначальной меткой души?       Он прищелкивает языком: — Йосано-сэнсэй заставляет меня сегодня все объяснять! Уверен, ты можешь собрать все это воедино. В конце концов, у тебя есть все нужные подсказки. Да ладно, мы же детективное агентство, помнишь?       Она резко выдыхает через нос, но раздражение длится ровно столько, сколько ей требуется, чтобы осознать, на что именно он намекает. Она проходит мимо Дазая, велит ему оставаться на месте и исчезает в более просторной части штаб-квартиры. Когда она возвращается, в ее руках знакомая папка с делом.       Она бросает папку на раскладушку между ними, вызывающе глядя на Дазая.       — Покажи мне, — говорит она.       Дазай наклоняет голову.       — Нет.       — Мне нужно знать, можно ли это исправить, — говорит она. — И для этого мне нужно увидеть, что осталось от твоей метки души. Не говори мне, что ты позволил мне зайти так далеко только для того, чтобы оттолкнуть на последнем шаге.       Он вздыхает и поворачивается, чтобы запереть дверь в ее кабинет, прежде чем сбросить пальто и начать расстегивать рубашку.       — Есть более простые способы заставить меня раздеться, — поддразнивает он, но в этом нет той беззаботности, которая делает его шутки такими чертовски раздражающими.       Она усмехается.       — Сомневаюсь в этом.       Рубашку выбрасывают вместе с пальто, и в конце концов все, что остается, — это бинты. Он разматывает их без спешки, несмотря на то, что выражение лица Йосано выдает нетерпение.       Медленно обнажаются края богато украшенной птичьей клетки вместе с цепочкой, обвивающей его ключицы, пока четкие линии клетки не прерываются неровным приподнятым шрамом.       Когда картинка завершена, Йосано остается смотреть на пугающе неподвижную черную метку души, которая выглядит так, словно кто-то дотянулся до ее центра и вырвал кусок плоти. Шрам представляет собой спутанную массу напряженной белой ткани, и она задается вопросом, не причиняет ли недостаток гибкости боль, когда Дазай дерется.       — Ни один из экспериментов по этому делу не увенчался успехом, — говорит она через мгновение. — Ты должен был умереть.       — Не могу не согласиться.       Она качает головой.       — Нет, я не это имела в виду, — она поднимает острый взгляд. — Ты сказал, что у Мори все еще есть его первоначальная метка?       Он кивает.       — И, по-видимому, это то, что удерживало его от истощения из-за ошибочной связи, — бормочет она. — Что означает…       — Нет! — говорит Дазай, произнося букву "т" с улыбкой, которая не достигает его глаз.       — Я еще ни хрена не сказала. — огрызается Йосано, прежде чем пробормотать. — Ты такой же придурок, как Ранпо.       Дазай надувает губы, а Йосано хмурится.       Она машет рукой, и Дазай принимает отказ таким, какой он есть, начиная перевязывать свою грудь и одеваться.       — Я не ошибаюсь, — говорит она как раз перед тем, как он выходит. — Что-то поддерживает в тебе жизнь, Дазай, и Бог свидетель, это не твоя воля к жизни.       Куникида не думает, что когда-либо чувствовал себя более неуютно, чем сейчас, стоя в огромном офисе в пентхаусе и ерзая, когда встречает пристальный взгляд человека, сидящего за столом.       Мори переплетает руки и пристально смотрит на Куникиду. Его улыбка странным образом напоминает Куникиде о том, как выглядел Дазай, когда он впервые пришел в агентство.       — Куникида-кун, — любезно говорит Мори. — Какой приятный сюрприз. Что я могу сделать для одного из самых уважаемых сотрудников агентства?       Куникида сжимает челюсти. Проглатывает свое отвращение к монстру, стоящему перед ним. Он должен сделать это — ради Дазая.       — Как мне его спасти?