The Ties that Bind

      "Актер больше всего боится зрителей в своем родном городе."

      Осаму Дазай, больше не человек

***

— Сакуноске был родственной душой Дазая?       Холодная откровенность была встречена ошеломленным молчанием. К чести Сакагучи, он приходит в себя быстрее, чем ожидал Чуя. — Родственная душа Оды умерла, когда он был ребенком, — сухо произносит он. — Хотя это не твое дело. Зачем ты позвонил мне, Накахара? — Ты мой должник, — говорит Чуя вместо ответа. — Да, — последовал отрывистый ответ Сакагучи. — Предполагаю, — говорит он. — Этот разговор ни к чему не приведет. Если я услышу, что ты хоть одной гребаной душе рассказал об этом дерьме, я сотру твои кости в порошок. Понял? — Понял.       Чуя вздыхает, проводя рукой по лицу.              — Если Сакуноуке не был соулмейтом Дазая, тогда почему Дазай умирает от душевной болезни, и почему Мори говорит проклятому прокурору, что во всем виноват твой рыжеволосый приятель?       На этот раз Сакагучи приходит в себя не так быстро. — Я... Это... Дазай умирает...? — он замолкает и делает глубокий вдох. Чуя слышит звук быстрых шагов, за которыми следует звук резко закрывшейся двери. — Мори говорит что? — шипит Сакагучи в трубку. — И что ты имеешь в виду, говоря, что Дазай умирает от душевной болезни? Он бы не... — он прерывается с придушенным звуком. — Что, умер? — сухо спрашивает Чуя.       Анго фыркает, прежде чем тихо заметить:              — Не в таких обстоятельствах.       Ну. Это чистая правда. Чуя видел, как Дазай пытался покончить с собой тысячью разными способами, но он не мог представить, что все закончится вот так: угасанием, смертью от... от тоски. Не так умирает чертов демон портовой мафии. Этого не может быть.       Кроме того, это болезненно. Дазай ненавидит боль. — Откуда у тебя эта информация? — Ты сомневаешься в моих источниках? — огрызается Чуя. — В такой ситуации? — говорит Сакагучи. — Да. — Ладно, как скажешь, — Чуя ворчит. — Пойми. Это серьезно. — Ты абсолютно уверен? — Спроси меня еще раз, и я убью тебя к чертовой матери, — вместо ответа произносит Чуя. — Вряд ли ты можешь винить меня за то, что я дотошен, учитывая такие обстоятельства, — Сакагучи кашляет. — Я буду винить тебя за все, что захочу, а теперь ответь на мой чертов вопрос.       Повисает напряженная пауза. Чуя почти видит, как губы и лоб Сакагучи сжимаются в напряжении. — Я не могу сказать тебе многого, — начинает он. — Но я могу с уверенностью сказать, что Ода Сакуноукэ мертв, и он не был родственной душой Дазая. Я... я, конечно, всегда подозревал, что у Дазая был соулмейт. Особенно по началу. — По началу? — Когда я впервые встретил его, — говорит Сакагучи почти нежно. — Мне всегда казалось, что он кого-то ищет, не замечал?       Чуя фыркает, уже было открывает рот, чтобы сказать "нет", но останавливается, в его голове проносится дюжина сцен, но одна из них яснее остальных.       Их первая совместная битва. Рождение Двойного Чёрного. Рука Дазая, протянутая навстречу отчаянному выпаду Чуи. То, как на мгновение показалось, что они были одним целым, а не двумя разными людьми. Чуя был поражен тем, что рука этого ребенка, этого бессердечного, надоедливого незнакомца, могла ощущаться так хорошо.       Да. С тех пор как Чуя встретил его, Дазай стремился к чему-то. Он просто не предполагал, что он выискивал не “что-то, а “кого-то”. — Так, если это не Сакуноуке, то кто это, черт возьми? — Чуя огрызается.       Сакагучи издает звук вежливого недовольства, который для этого парня был практически чередой ругательств. — Кто может вынести пользу из этого? — Сакагучи спрашивает таким неприятным тоном, который означает, что он уже знает ответ и ждет, когда Чуя соберется с духом, чтобы признать это.       Это напоминает ему о Дазае. Неудивительно, что эти ублюдки были друзьями. — Кому выгодно, чтобы Дазай оставался слабым? — Сакагучи настаивает, и в его тоне сквозит страх. — Чтобы он, или любящие его люди, были в отчаянии?       Ответ очевиден. Но это не значит, что Чуя принимает его. — Нет, — решительно отвечает он. — Это безумие. — Огай Мори никогда не был нормальным человеком, особенно в отношении всего, что касается Дазая.       Чуя слышит, как пластик телефона угрожающе скрипит, когда он сжимает его крепче. — Мори не родственная душа Дазая, даже если они оба ублюдки и манипуляторы, — говорит он. — Нет, — соглашается Сакагучи. — Я так не думаю. По крайней мере, не в том смысле, который ты себе представляешь. — Что это, блять, должно значить? — рычит Чуя. — Есть... методы, — медленно произносит Сакагучи. — Влияния на связь душ. Ничего конкретного. Некоторые исследования показали, что это может быть возможно... — голос правительственного чиновника прерывается, и у Чуи внутри все переворачивается. — Извиняюсь, эта мысль меня тревожит. — Выкладывай, — требует Чуя. — С помощью весьма экспериментальных медицинских процедур, возможно удалить и заменить чью-то душевную связь.       Слова не совсем сходятся. — Как? — он слышит, как сам требует, не осознавая. — Обычно это возможно при постоянном удалении душевной метки, за которым следует какое-то сближение, часто сексуальное. Если пациент выживает, на его коже может быть нанесена новая метка. Насколько мне известно, ни один эксперимент не продвинулся так далеко.       Что бы еще Сакагучи ни хотел сказать, он теряется, когда телефон трескается в руке Чуи.

***

— Если все полетит к чертям, я буду считать тебя лично ответственным, — говорит Йосано. Её голос можно было бы принять за бесстрастный, если не обращать внимания на то, как она вцепилась в руль белыми костяшками пальцев.       Дазай дуется.              — Эй! Это Куникиду-куна похитили. Почему у меня проблемы? — хнычет он. — Потому что Куникида никогда бы так не поступил, если бы ты поговорил с ним.       Вздох, который Дазай издает в ответ, возможно, не столь театрален, как мог бы быть, но он думает, что его можно простить, учитывая ситуацию, в которую он попал.       Йосано останавливается в переулке в нескольких кварталах от штаб-квартиры Портовой Мафии и поворачивается к нему, в ее глазах появляется ужасно серьезное выражение. — Ты уверен в этом? — тихо спрашивает она.       Дазай задумывается о том, как у него болит в груди, что Мори спокойно сидит в своем кабинете, маняще близко и в то же время пугающе далеко. — Йосано-сенсей, давайте не будем притворяться, что нам предоставлен выбор. Я думал, вы лучше знаете нашего любимого Ринтаро, — он щелкает языком.       Она поморщилась, услышав это имя. Хорошо. Может, воспоминания удержат ее от вмешательства.       Не поможет, он знает, но надежда умирает последней.       На самом деле, это все, в чем состоит их план. Надежда. Возможно — хотя ни одна из сторон никогда не признает этого — доверие.       А Дазай доверял только одному.       Он выходит из машины и направляется к человеку, от которого бегал последние пол десятка лет.       Надеюсь, мой пёс все еще умеет следовать приказам.

***

      Куникида чувствует себя неуютно, когда просыпается.       В этом нет ничего необычного, особенно если учесть, что Дазай в последнее время капризничал. Что необычно, так это наручники, которые тянут его за запястья, когда он пытается потереть лицо.       Он распахивает глаза, быстро моргая, чтобы прогнать сонливость в приливе адреналина.       В поле зрения попадает явно встревоженный мафиозный пёс: Акутагава Рюноскэ. — Ты проснулся, — говорит молодой человек с гримасой. — Отлично.       Такой тон убеждает Куникиду, что на самом деле это не так уж и хорошо. — Мне поручено охранять тебя, пока босс разбирается с Дазаем-саном. Ты не будешь сопротивляться. Ты не будешь пытаться сбежать. Если хочешь, чтобы Дазай-сан покинул это здание целым и невредимым. — Дазай здесь? — Куникида хрипит от боли в горле.       Губы Акутагавы искривляются в гримасе еще большего неудовольствия.              — Да, он у Мори-доно.       Они сидят в неловком молчании, уставившись друг на друга. Акутагава кашляет в носовой платок. — У меня есть… вопросы, — натянуто произносит мафиози.       Куникида прищуривает глаза.              — Я ни в коем случае не предам агентство, что бы вы со мной ни сделали! — Нет, не... не об этом. Вопросы о... состоянии Дазая. — Акутагава вздыхает.       Внезапно Куникида вспоминает странное благоговение Акутагавы перед своим наставником. Было ли это… беспокойство о Дазае? Он поджимает губы. Однажды его уже одурачила фальшивая забота мафиози о Дазае, и он не заинтересован в повторении. — Я подслушал часть твоего разговора с боссом, — признается Акутагава. — Душевная болезнь, участие Сакагучи. Чего я не понимаю, так это того, как Дазай-сан все еще жив. Я провел свое исследование, и даже с его силой никто не сможет прожить половину десятилетия с разорванной связью.       Куникида моргает.              — Твой босс тебе не говорил? — Говорил что? — спрашивает Акутагава, наклоняясь ближе. — Он, ну, по-видимому, возможно заменить чью-то душевную связь, — у Куникиды подступает тошнота, когда говорит это, вспоминая голодный взгляд Мори, когда тот прокомментировал процедуру. — Дазай заменил свою связь? — Акутагава немного недоверчиво переспрашивает. — Ну, нет, — говорит Куникида, сглатывая ком в горле. — Это сделал Мори. Он... он срезал душевную метку Дазая. Он... он уничтожил её, а затем привязал его к себе. После этого Дазай ушел из мафии. Мори сказал, что это было сделано для того, чтобы сохранить жизнь Дазаю, но... — он замолкает, его слишком тошнит, чтобы продолжать, и он зажмуривает глаза, пытаясь справиться с этим ощущением.       К тому времени, как он открывает глаза и понимает, что охранник еще не отреагировал, Акутагавы уже нет.

***

      Анго Сакагучи ждет его в аэропорту.       Это раздражает, и это должно быть невозможно, учитывая тот факт, что Чуя только что сошел с частного рейса на частной посадочной площадке, но Сакагучи всегда был упрямым придурком. — Это было быстро, — замечает он, как только Чуя оказывается в пределах слышимости. — Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен размозжить тебе гребаный череп. — Дазай вошел в кабинет Мори меньше часа назад, — спокойно говорит Сакагучи.       Это чертовски глупая причина, и Чую бесит, что она работает. — И что?       Сакагучи поджимает губы.              — Ты не хуже меня знаешь, что происходящее в этой комнате касается только ее обитателей. Что я могу тебе сказать, так это то, что Куникида Доппо был похищен и находится в заложниках, чтобы обеспечить согласие Дазая.       Чуя стискивает зубы и протискивается мимо мужчины, стараясь не слишком раздражаться, когда Сакагучи уверенно идет рядом с ним. — Кто его охраняет? — хрипло спрашивает он. — Акутагава.       Это удобно, хотя и подозрительно. Судя по напряженному тону Сакагучи, он тоже это понимает. — Почему меня это должно волновать? — Потому что Дазай Осаму — твоя родственная душа.       Чуя останавливается как вкопанный, разворачиваясь лицом к Сакагучи, красное свечение уже застилает ему глаза, а гладкий бетон под ногами трескается. — Чего?       Несмотря на капельки пота, стекающие по виску Сакагучи, он не вздрагивает.              — Дазай Осаму — есть или был твоей родственной душой, и я думаю, ты уже знал об этом. — Это невозможно, — выплевывает Чуя. — Моя родственная душа мертва.       Красное свечение гаснет, когда он демонстративно задирает рубашку, демонстрируя серое, безжизненное изображение змеи, обвившейся вокруг его талии. Сакагучи смотрит на это с выражением жалости на лице. Чуя ждет извинений, неловкого комментария.       Мужчина не отвечает. — Ваши душевные узы разорваны, — вместо этого говорит Сакагучи, что приводит его в бешенство. — Именно это я только что, черт возьми, и сказал, — рычит Чуя.       Сакагучи медленно качает головой.              — Смерть родственной души — это, безусловно, самая распространенная причина разрыва родственных уз, — говорит он, — Но это не единственная причина. Накахара, душевная метка Дазая была заменена насильственно. Любая связь, которая у него была, была бы разрушена в процессе.       Страх скручивает кожу Чуи, а ярость, которая всегда сидит в основании его черепа, обжигает. — Моя родственная душа мертва, — повторяет Чуя.       В глазах Сакагучи снова появляется жалость, и Чуе хочется разбить ему лицо. — ...Я так не думаю.       Его опыт руководителя мафии — работа, требующая идеальных навыков, блять, распределения обязанностей — единственное, что останавливает Чую от того, чтобы не сломать Сакагучи нос. Или чего похуже.       Если то, что он говорит, правда — а это так и есть, жгучая, ноющая часть сердца Чуи кричит, что это так, — это означает, что Мори не только намеренно скрывал реальность душевной метки Чуи, он, блять, снова и снова срывал метку Дазая, и снова, и снова, прежде чем Чуя успел даже встретиться с ним.       Блять. Они познакомились, когда ему было пятнадцать.       Комментарий Сакагучи эхом отдается в его памяти. ...при постоянном удалении душевной метки, за которым следует какое-то сближение, часто сексуальное. — Мори ебал его? — спрашивает Чуя, не уверенный, что хочет знать ответ.       Сакагучи выглядит удивленным этим вопросом, как будто он не считал его важным или относящимся к делу. Это выводит Чую из себя, и он собирается спросить снова, на этот раз чуть более настойчиво, когда мужчина отвечает. — Ты не знал?       Эти слова выбивают у Чуи почву из-под ног. — Ты знал? — голос Чуи звучит хрипло. — Я... — Сакагучи моргает, и в движении его губ появляется что-то похожее на стыд. — Да. Это было... чем-то вроде открытого секрета. Прости, я думал, ты в курсе. — И ты ничего не сделал? Никто ничего не сделал? — спрашивает Чуя. Ему кажется, что у него дрожат руки. — Ничего нельзя было сделать, — говорит Сакагучи почти осторожно. — Мори не из тех, кому можно было бросить вызов, и меньше всего мне, а Дазаю всегда было нелегко помочь, даже когда он был ребенком. — Он вырезал душевную метку у подростка, а затем выебал его, и никто ни хрена не сделал, — говорит Чуя, цедя слова сквозь зубы. Недосказанное скрывается за его губами: я ни хрена не сделал. Я даже не заметил.       Сакагучи делает медленный вдох, прежде чем встретиться взглядом с Чуей. — Тогда никто ничего не сделал, — говорит он. — Но мы можем сделать что-то сейчас.