Глава 3. ༺ ☾ Свинцовая Заря 𖤓 ༻
1 мая 2023 г., 15:44
Небо наливается иссиня-чёрной тяжестью. Тишина давит нестерпимо. Это — занавес, что уже качнулся перед неизбежным падением.
За утренней трапезой царила тишина, нарушаемая лишь перезвоном серебра. В этом промозглом безмолвии вся семья казалась собранием молчаливых изваяний; каждый был глубоко замурован в собственных мыслях. Мой недуг отступил быстрее, чем я предполагала: изнуряющий кашель миновал, но жар… Жар я испытывала и так, каждый раз, когда предавалась писательству, упиваясь воспоминаниями и грёзами, бережно чеканя их на лилейных страницах. Посему я так и не смогла найти точного ответа: было ли моё состояние отголоском недуга или же смущением, тихо трепещущим в каждой клеточке тела в такт с щелчками клавиш… Но, как и полагается в подобных случаях, когда судьба позволяет ненадолго укрыться в плену прекрасных фантазий, в жизнь неизбежно вмешивается та самая ложка тягучего дёгтя реальности. Ковыряя еду вилкой, я старалась не думать об увиденном в ту ночь, чтобы невольно не выдать себя. Всё же опыт общения с людьми у меня был весьма скуден: я не умела, подобно некоторым, надевать непроницаемые маски, и потому чувства нередко проступали на моём лице. Однако за каждой совместной трапезой голова то и дело наполнялась воспоминаниями о том распутстве — и вместе с ними — отвращением к главе семейства. Даже сейчас, когда серебряные приборы мягко звенели о тонкий фарфор, а по столовой растекался аромат нагретого воска и дымок утреннего чая, в груди непрошено поднималась волна смущения. Стоило мне лишь поднять глаза на хозяина дома, как те видения — тягостные, мрачные, неподобающие — вновь пробегали перед внутренним взором, будто зыбкие тени на стене. Моё любопытство тогда… в нём не было ничего доброго, как ни посмотри. Я перешагнула грань дозволенного, став свидетелем того, что лежало вне всяких приличий — и теперь ощущала в сыром воздухе чудовищную тяжесть неминуемой расплаты. — Семейство Катердайль пригласило нас вечером на приём, — Аманда оглядела присутствующих, задержав особенно пристальный взгляд на мне. — Не думаю, что при твоём самочувствии, Адель, это будет благоразумно. Полагаю, тебе лучше остаться дома и отдохнуть. Ты уж прости, дорогуша. Мне оставалось лишь сдержанно кивнуть. Пожалуй, она права. Хоть я и не чувствовала себя излишне болезненной, но всё же продолжала принимать лекарства — по настоянию старшей служанки. К тому же стоило лишь представить себя в громоздком вечернем платье — с тугим корсажем, колючим от вышивки серебряными нитями, — да ещё и в ледяной карете, раскачивающейся на каждом скользком ухабе, как сердце наполнялось тревогой. Непогода будто бы сама предупреждала: ехать туда — не лучшая затея. Только хуже себе сделаю. Я опустила глаза на тарелку, непроизвольно шевельнув вилкой, и ощутила, как по спине прокатывается волна лёгкой дрожи — то ли от сырости, то ли от вновь нахлынувших неуместных воспоминаний. Мои раздумья прервал голос графа Чарльза: — Понимаю, что ненастье отступает, но почва слишком напитана влагой. Не слишком ли это опрометчиво — пускаться в путь по таким дорогам? Аманда протянула руку и нежно коснулась кисти мужа, словно стараясь унять его беспокойство. — Дорогой, я устала находиться взаперти. Сезон дождей наводит на всех невыносимую тоску. Взгляни на Присциллу — она здесь совсем завяла от своих страхов. Общество подействует на неё благотворно и поможет воспрянуть духом. Граф взглянул на чрезвычайно опечаленную дочь. Казалось, она даже слегка переигрывает, всем своим видом показывая, что вот-вот лишится чувств. — Раз всё настолько плохо — поезжайте. Но без меня. Накопилось слишком много дел с бумагами, сейчас мне не до развлечений. Услышав это, я насмешливо приподняла уголки губ. Похоже, в ту ночь это было вовсе не развлечение, а тяжкий труд на благо семьи, где несчастная служанка не жалела себя, разделяя с графом все тяготы его… неустанных забот. Чтобы не выдать себя ещё больше, я попыталась полностью сосредоточиться на трапезе, ощущая, как серебро слегка холодит пальцы, а аромат горячего мяса с пряностями мешает ясности мыслей. Но, к сожалению, моя тихая усмешка не осталась незамеченной. — Что-то не так? — брат, обратившись ко мне, выжидающе наклонил голову. Я окинула его взглядом и постаралась невинно улыбнуться. — Просто задумалась. Как удивительно порой бывает, что, подразумевая одно, люди имеют в виду совсем иное… — едва проговорив, я почувствовала, как внутри всё похолодело: сравнение оказалось слишком уж двусмысленным, и я поспешила невозмутимо продолжить: — Я о соусе к мясу. Он ведь сладковат и, скорее всего, был сперва задуман десертным, а в итоге стал дополнением к основному блюду. Ричард широко улыбнулся, посмотрев на меня так, словно видел насквозь. — Прекрасное замечание, — сказал он и отпил из хрустального стакана. Я вновь сосредоточилась на разложенной передо мной снеди, стараясь более не проронить ни слова и не ухудшить своё положение. Вот же дьявол дёрнул за язык. Надеюсь, у меня вышло сгладить неловкость…༺ ☾𖤓 ༻
После завтрака сестра утащила меня за собой — выбирать платье на вечер, возлагая надежды на мой вкус. Что странно. Ранее она, напротив, весьма тонко его осуждала. Впрочем, зная Присциллу, я скорее склонялась к мысли, что ей попросту хотелось покрасоваться передо мной — побахвалиться обилием утончённых украшений и дорогих нарядов. Как будто бы каждая побрякушка и одеяние подтверждали её исключительность. В её покоях я расположилась на софе, подле расписных ваз с белоснежными лилиями; лёгкий, сладковатый аромат цветов наполнял воздух, сливаясь с тёплым дыханием камина, в котором тихо потрескивали дрова. Я то и дело осыпала сестру комплиментами, понимая, что именно этого она и ожидает. Благодаря голубым глазам и белокурым волосам цвет платьев ей подходил абсолютно любой. Да и фигурка у неё была поистине изящной и грациозной — что, впрочем, неудивительно при таких родителях. Словно сама природа постаралась создать в ней живую миниатюру идеальной светской девы. Родителях? Рассеяно кивнув, когда Присцилла показала очередное платье, я продолжала думать о своём. Если мне не изменяет память, Ричард однажды уже заявлял, что мы неродные. Было ли это напоминанием о том, что он мне лишь кузен, или же намёком, что Аманда не его мать? Раньше такие мысли почему-то даже не приходили мне в голову, но… Я-то была уверена, что она сперва разрешилась от бремени, а после приехала к нам без детей в тот раз, что так отчётливо мне запомнился. Но если подумать… познакомить нас было бы весьма уместно. Следовательно, возникает предположение, что их тогда попросту ещё не существовало. А если тётушка родила бы уже после визита к нам, то дети были бы младше меня. И насколько помню, Аманда уже тогда являлась вдовой. Получается, Ричард и Присцилла — либо от почившего супруга тётушки, либо и вовсе неродные ей, дети Чарльза от первого брака. Если второе, то отмеченное мною сходство между ними и тётушкой можно отнести на счёт того, что, возможно, его прежняя супруга была весьма схожа с Амандой, по крайней мере по фигуре. Тогда черты вполне могли перекликаться. Только вот… что же с ней случилось?.. Сердце пропустило пару ударов. Внезапная мысль, будто холодный сквозняк, прошла по комнате: от распахнутого шкафа тянуло запахом духов Присциллы — сладким, чуть приторным и среди всей этой тепличной роскоши внезапная прохлада пробирала куда сильнее, чем следовало. Голубые? У тёти ведь зелёные глаза, а не голубые. И у детей при первой встрече были такие же, но разного оттенка: свежей зелени и глубокой хвои, точно помню… Или я что-то напутала?.. — Эй, ты меня слушаешь вообще? Зачем я тебя позвала сюда? Ты сидишь, смотришь в одну точку и просто на всё киваешь! — обиженно надув губы, Присцилла небрежно откинула очередное платье в сторону, вынудив служанку ловко извернуться, чтобы поймать его. — Бестолочь, осторожнее! Оно стоит больше, чем твоя никчёмная жизнь! — рявкнула блондинка. Голос её прозвенел резким металлическим звоном, будто сталь чиркнула о камень. Служанка тут же пролепетала тихие извинения, поспешно вытянув платье поодаль от себя. Она покорно застыла в поклоне, словно боялась лишним движением создать складку на бледно-лазурном атласе и тем самым вызвать новый приступ гнева у хозяйки. А у меня внутри поднялась тяжёлая волна разочарования. Не думала, что сестра с таким пренебрежением относится к другим людям, будто их чувства и достоинство ничто по сравнению с её нарядами. Даже аромат лилий, что прежде наполнял покои мягкой свежестью, теперь отдавал горечью. Взглянув сначала на сестру, а затем на прислугу, я вздохнула, стараясь придать словам убедительности: — Милая сестра, разве я виновата, что любая вещь на тебе сияет краше редчайших драгоценностей? Даже будь ты в одежде служанки, всё равно бы затмила всех остальных дворян на приёме. Присцилла застыла. Надменная улыбка, возникшая в начале моей фразы, почему-то сменилась глубокой, почти недосягаемой задумчивостью. Девушка бросила взгляд в окно, а я — на выражение её лица: такое серьёзное, очищенное от всех притворных масок и, казалось, впервые по-настоящему живое. В это мгновение она была прекраснее любых нарядов и парю́р, к которым неизменно прилагалось её непомерное высокомерие. — Адель, думаешь, дождя и вправду не будет? — Надеюсь на это. Хочется, чтобы вы прекрасно провели время. — Ты тоже считаешь, что я очень устала и мне нужно отдохнуть? — сестра повернулась ко мне и произнесла это так тихо, будто вот-вот сорвётся на плач. Вскинув от удивления брови — разве не Присцилла совсем недавно всем своим видом за столом демонстрировала, как хочет поехать, — я ответила: — Я стараюсь не решать за других. Если ты чувствуешь, что тебе это необходимо, то не стоит пытаться доказать обратное. А если наоборот… — Тогда что? — Тогда это ещё лучше, ведь люди думают, что ты слабая, надломленная. Недооценённый противник всегда в разы сильнее. Присцилла провела пальцами по кружеву белоснежного корсета и едва слышно прошептала: — Но я ведь ни с кем не сражаюсь… Только вот лицо и взгляд говорили обратное: отчётливая внутренняя борьба буквально проступала в каждом неосознанном жесте, даже в лёгком дрожании её ресниц. И, казалось, главное сражение разворачивалось не с внешним миром, а глубоко внутри неё самой — там, где не помогут ни туго зашнурованные корсеты, ни драгоценные вещицы… Я не решилась продолжить разговор. Присцилла же не глядя ткнула пальцем на одно из платьев и сказала, что поедет в нём. Столько сил было потрачено на выбор, который она в итоге так и не сделала. Девушка попросила меня уйти, сославшись на то, что хочет побыть одна; слугам же говорить и вовсе не следовало — опасаясь её возможного гнева, они тактично покинули комнату следом за мной. Ступая по половицам, я всматривалась в картины в больших позолоченных рамах, едва поблёскивающих в полумраке коридора. Раньше я не уделяла им особого внимания, но теперь заметила: на нижнем этаже не было ни одного портрета, а вот наверху, напротив спален, почти каждая вторая картина являла собой чьё-то отражение души. Тонкие мазки кисти, игра света на щеках, задумчивые или, напротив, дерзкие взгляды — всё говорило о людях, живших когда-то в этих стенах. Вероятно, некоторые лица могли бы показаться мне знакомыми, но подписи отсутствовали, и мне оставалось лишь созерцать и гадать, кем же они были для семьи: родственниками, давними друзьями или случайными гостями, успевшими оставить след лишь на холсте. Рассматривая такие разные лица, я невольно вдохновилась. У одних — морщинки у глаз, будто тысячи раз смягчённые улыбками; у других — тонкие, едва заметные ресницы, чистая юность и нетронутая свежесть черт. Одни казались строгими и величественными, другие — лёгкими, почти эфемерными, словно готовы были раствориться в воздухе в любой миг, подобно выцветшим краскам на их холстах. То, что я писала, всё же лишь немного отличалось от реальности. Порой я позволяла себе добавить что-то новое — для разбавления монотонности, но самую малость. Даже имя главной героини подарила собственное… Может, в этом моя ошибка? Хотя какая разница, что подумают люди, если я писала в первую очередь для себя. А иначе зачем вовсе это делать? Вернувшись к себе в комнату, я выпила лекарство, которое имело горьковатый привкус. «Надеюсь, хуже не станет». Старый стул жалобно поскрипывал, пока я устраивалась на нём поудобнее. Тучи то и дело проплывали за окнами — то наливаясь тяжёлой влагой, готовой вот-вот сорваться дождём, то вновь растекаясь по небу лёгкими, бесформенными серыми клубами. Но смотреть на них не хотелось; томиться догадками — пойдёт ли ливень или нет — пустое дело. В сезон дождей редко выпадал хотя бы один сухой день, и уповать на исключение было точно не в моём характере. Пальцы застучали по клавишам пишущей машинки, и сердце целиком и полностью устремилось к героине книги: «Она блуждала по хлипким лестницам, пытаясь отыскать его комнату. Сколько дней прошло с того мгновения, когда их нагие сердца и взгляды переплелись, готовые утонуть друг в друге без остатка? И после такого он просто исчез? Аделаида надеялась, что эта мимолётная страсть среди грозы когда-нибудь получит продолжение. Что прорастёт прочным древом, вплетаясь корнями в их души. Но остались лишь воспоминания тех неподдельных искр в глазах при виде друг друга. Точно всполохи молний. Пусть так. Но ведь и крошечный огонёк способен разрастись в пожар — в бурю необузданной любви, которая сметёт всё на своём пути. Все разногласия, все „но“, положение в обществе — всё, что встанет между чувствами. Аделаида готова была на всё. На всё — лишь бы быть рядом с ним. И теперь, отвернувшись от слова „нельзя“, она блуждала в поисках: в надежде, что сердце не обманет и выведет её к заветному порогу. И не только к двери в комнату, — но ещё и к той, что вела в его сердце, которое Аделаида с упоением желала отворить. Ведь даже одна предательская мысль, один миг размышлений о том, что он может сказать, — будто бы их чувства вовсе не взаимны… Это убило бы её. Уничтожило. Поэтому признаваться, что сердце было похищено в первые же секунды их знакомства… что от одного его взгляда она готова была потерять рассудок и утонуть в голубых глазах незнакомца, — Аделаида не могла позволить себе произнести такое бесстыдство вслух. Только не сейчас — не тогда, когда одно неосторожное слово могло спугнуть его и оттолкнуть навсегда». Часы за писательством пролетали так быстро, что я и не заметила, как небо за окном стало гуще, темнее, затянулось непроглядными тучами, будто кто-то неумолимо закрашивал небесный свод тяжёлой сажей. Стук клавиш машинки, ровный и уверенный, наполнял комнату ритмом, словно собственным биением сердца. Пахло бумагой и лёгким масляным ароматом чернил — запахом, который я давно считала родным. В дверь постучали, вынудив меня горестно вздохнуть и оторваться от самого интересного момента. Тем не менее, я не спешила открывать; после того случая я всегда закрывалась на шпингалет. Конечно, хотелось, чтобы для некоторых это правило не работало, но спокойствие было куда важнее — в такой-то семье. — Кто там? — Твой любимый брат Ричард. Открывай. — А то как же — «любимый брат». Говори, что хотел. Я занята, — произнесла я, подходя ближе. Прислонила ухо к двери и, нахмурившись, прислушалась. — А что так? Опять своё бесстыдство пишешь? — насмешка в его голосе мгновенно вызвала у меня румянец, после чего я непроизвольно цокнула языком. — Ладно-ладно, Адель, не злись. Мы уже уезжаем. Я думал, что ты захочешь проводить нас. Раз уж ты не спустилась на обед, не забудь поесть вечером. Задвижка тихо щёлкнула. Выглянув в коридор, я увидела Ричарда. В полумраке его фигура казалась почти призрачной: на нём был фрак глубокого ночного оттенка — настолько тёмный, что ткань, казалось, сама источала сумерки. На этом мрачном фоне ослепительная белизна накрахмаленной рубашки и шёлковый крават, уложенный искусными складками, выглядели почти вызывающе. Мой взгляд невольно скользнул по ровному крою, подчёркивающему ширину плеч, и замер на лацканах, где в слабом свете едва заметно мерцала серебристая вышивка. Но когда я, наконец, осмелилась взглянуть ему в лицо, всё остальное перестало иметь значение. Его глаза, обычно смотревшие пристально и с привычным высокомерием, сейчас казались совсем другими — мягче, теплее. Это неожиданное выражение смутило меня сильнее любых слов. Только вот… зелёные? Да как же так? Я же сама себя недавно уверяла, что у брата и сестры они голубые. Глупости. Наверное, почудилось… или игра света… — Ты же занята, разве нет? — Не думала, что ты тоже поедешь. Я всё же провожу вас… Со странной смесью чувств я ещё раз скользнула по брату взглядом с ног до головы и тихо прикрыла за собой дверь. Мы направились по коридору, который медленно, но неуклонно поглощался мрачной рябью грозового неба. Свет из высоких окон дрожал, становясь то тусклым, то жемчужным, будто сам дом пытался удержать последние отблески дня. Если вдуматься, с одной стороны, брат никогда не вызывал у меня особенно отрадных чувств; с другой же — перспектива остаться здесь наедине с графом внушала мне, мягко говоря, смутную тревогу. — Адель, милая, не думал, что ты так сильно желаешь, чтобы я остался… — протянул юноша с игривой усмешкой. — Полагаю, дорогой брат, моя реакция была неверно тобой истолкована, — ответила я тем же вежливым изгибом губ. Повернув голову в сторону перил, я принялась рассматривать собравшихся внизу людей. Спустившись к ним, я обменялась парой тёплых комплиментов с тётушкой и сестрой, пожелав всем прекрасного вечера, и проводила выезжающие экипажи, как и полагается благопристойной родственнице. Колёса карет тихо шуршали по мокрому гравию, а люди постепенно растворялись в сумерках у ворот поместья. Уже в доме, направляясь к лестнице, я ощутила на себе неприятный взгляд — липкий, тягучий, словно раскалённый воск, стекающий по позвоночнику. От этого по коже пробежала мерзкая дрожь, и я вынуждена была обернуться. — Ты ведь не обедала, Аделаида? — голос хозяина дома разрезал воздух. — Нет, граф, — не зная, как ответить, чтобы поскорее уйти, я неловко замялась. — Тогда как насчёт совместного ужина через час? Возможно, мне показалось, но ты напряжена в моём присутствии. Хотелось бы устранить все недопонимания. Проницательности ему было не занимать. Что ж, в целом его слова звучали даже логично и, казалось, не сулили ничего дурного. Он ведь не знал, что я видела. А при нашей первой встрече это было, скорее, случайностью… Возможно, я и правда надумала лишнего. Как бы там ни было: наладить взаимопонимание, использовав чуточку лисьей хитрости — лишним точно не будет. — Почту за честь, граф Чарльз, — я сделала лёгкий реверанс и уже собиралась уходить, как он вновь окликнул меня: — Аделаида! Я обернулась, чуть приподняв брови в немом вопросе. — Будь добра, надень к ужину то самое красное платье. Кивнув, я поднялась к себе, не придав его словам ни малейшего значения. Красное так красное… В такую серость, когда дождь беспрестанно стучит в окна свинцовым холодом, всем невольно хочется чего-то яркого — будто бы всполоха жизни среди туманных сумерек. Поскольку после ужина я планировала писать до самой рассветной зари, не выходя из комнаты, то решила заранее принять ванну. Две служанки появились почти сразу, словно их подослал сам граф. Не исключено, что так оно и было. Они облачили меня в платье и принялись укладывать волосы в изысканную причёску. Затем — к моему удивлению — нанесли лёгкий макияж, осторожно, с трепетной старательностью, как если бы готовили меня к балу. И именно в этот момент мне стало по-настоящему не по себе. Ужин — ужином, но я была уверена, что всё это — формальность, не более. А тут столько усилий, столько тщательных деталей, будто я собиралась предстать перед всей знатью графства, а не просто разделить стол с хозяином дома. Час пролетел в мгновение ока, и вот, спускаясь в столовую, я ощутила холодок — и на коже, и в глубине души. Из-за разразившегося ненастья за окнами сгустилась непроглядная тьма; казалось, во дворе, вопреки часам, уже безраздельно главенствует ночь. Лишь огонёк подсвечника в руках служанки, провожавшей меня вниз, мерцал впереди — как маленькая путеводная звёздочка, удерживающая меня от желания повернуть обратно.༺ ☾𖤓 ༻
Когда витражная дверь в столовую отворилась, я первым делом обратила внимание на то, как в камине потрескивали поленья, охватываемые яркими, голодными языками пламени. В воздухе стоял терпкий запах горящего дерева, смешанный с тонкой ноткой расплавленного воска. На длинном столе, накрытом лишь на двоих, одиноко возвышался подсвечник. Пламя мерцало ровно, играя бликами на мясном соке, выступившем на срезах блюд, — и в этом дрожащем свете казалось, будто плоть на тарелках оживает. Заняв своё привычное место, я с облегчением выдохнула. Графа ещё не было. Возможно, он и вовсе забыл о ужине или действительно, как он уверял семью, слишком заработался… Я оглядела комнату, тонущую в мягком, томительном полумраке. Тяжелые винные портьеры почти касались пола; в слабом свете свечей они казались матовыми, точно запекшаяся кровь. Лепнина на стенах теплилась приглушённым янтарём, а витражи дверей, пропускавшие свет из холла, отбрасывали на белоснежную скатерть едва заметные цветные узоры — тонкие и ломкие, словно пёстрая мозаика из света. Это было красиво. Можно сказать… чарующе хищно. Сюда бы того незнакомца… Сердце трепетно отозвалось на эту мысль, забившись в тесной клетке рёбер сладкой, дрожащей трелью. От мысли о нём уголки рта сами приподнялись в нежной улыбке, а рука потянулась к бокалу с водой, чтобы смочить пересохшее горло. Отпив, я хотела отставить его, но в этот момент на мои плечи легли ледяные пальцы. Тяжёлые. Неприятные. Чужие. Я вздрогнула так резко, что едва не пролила воду себе на платье, но, слава Богу, удержала бокал и торопливо поставила его на стол. Вскинула голову. — Прости, я тебя напугал, Аделаида? — граф Чарльз, глядя на меня сверху вниз, медленно скользнул по мне взглядом, будто оценивая каждую линию платья… или меня. Затем одобрительно кивнул и занял своё место. — Внезапное прикосновение застало меня врасплох, — я постаралась смягчить слова улыбкой, хотя чувствовала, как она выходит натянутой. К моему сожалению, место, которое занял граф, находилось как раз перед камином. Он почти слился с тенью, словно нарочно выбрав ту часть стола, где отсветы огня лишь касались его силуэта, но не давали разглядеть черт. А свечей было слишком мало, чтобы осветить лицо мужчины настолько, дабы я могла хотя бы угадать его настроение. Зато я была для него как на ладони. Свет и от камина, и от свечей падал на меня щедро и безжалостно — как на главное блюдо вечера, которое нужно рассмотреть со всех сторон, внимательно, вплоть до мельчайших деталей. Нарочно так устроено или случайность — я не знала. Но внутри это ощущалось, как ловушка. — Не любишь, когда к тебе прикасаются? — обратился хозяин дома, приподняв свой бокал в темноту. Вопрос прозвучал странно — слишком многозначительно для простой беседы. Его можно было толковать десятком способов, и ни один не внушал мне спокойствия. — Считаю, это должно быть уместно, чтобы не дать человеку повода для неверных мыслей и тем самым не испугать его, — я постаралась ответить честно, подбирая слова так, чтобы ни тоном, ни интонацией не задеть графа. Нож блеснул и мягко прорезал сочное мясо на фарфоровой тарелке с тонким золотистым ободком. По характерному скрежету я поняла, что господин Чарльз занялся тем же. Запах пряного соуса и пикантных трав на мгновение отвлёк моё внимание, но благодушное молчание длилось недолго. Мужчина явно считал, что тема не закрыта, и, похоже, был уверен, что я прямо-таки нуждаюсь в его «но». — Не вижу в тактильности ничего дурного. Она помогает людям стать ближе. Вот как ты думаешь, чем ты сейчас отличаешься от служанки, которая нас обслуживает? Мне, пожалуй, повезло, что в этот момент я не жевала — иначе наверняка поперхнулась бы от столь неожиданного, почти непристойного вопроса. Стараясь сохранить на лице невозмутимость, а в душе — хотя бы каплю жгучей правды, я перевела взгляд в темноту, поглотившую силуэт графа. «У меня есть честь — в отличие от большинства горничных этого дома, у которых вы её, скорее всего, давным-давно отняли». На деле, разумеется, прозвучало совсем иное: — У нас разный статус… и мы находимся в разном положении по отношению к вам. — Верно. Они всего лишь слуги, а ты стала частью нашей дружной семьи. Но пока ты будешь вести себя так, будто горничная, которая впервые в доме, я не смогу открыться в ответ и взять на себя ответственность за тебя. Стать тем, кто поможет исполнить любую твою прихоть. Понимаешь? Я опустила взгляд в тарелку, слегка склонив голову, чтобы лицо ушло глубже в тень. Пламя свечей, мерцая, едва касалось скул — и это давало мне хотя бы иллюзию убежища. Что за вздор? Он намекает, что я должна плясать под его дудку лишь затем, чтобы ему было удобно? Сейчас. Уже бегу и спотыкаюсь. Да и что там с его «срочной работой»? Поехать с семьёй времени нет, а вот ужинать и тратить вечер на пустые разговоры — пожалуйста. Удивительной лживости человек. Похоже, моё безразличное молчание не пришлось по нраву его гнилой душонке. Отложив приборы, Чарльз медленно сложил руки в замок и опёрся на них подбородком, словно желая рассмотреть меня повнимательнее. — Я не люблю задавать вопросы дважды. Но в этот раз сделаю исключение. Ты поняла, о чём была речь, Аделаида? Едва заметно изогнув губы, я кивнула: — Конечно, граф, более чем. Но все люди разные. Некоторым вовсе не требуется времени, чтобы чувствовать себя уютно где угодно. Другие же, напротив, годами не могут свыкнуться с тем, что обрели… взамен утраченного прошлого. На последних словах я едва заметно обвела взглядом комнату, будто напоминая — ему и себе — о цене подобного обмена. Хриплый смешок сорвался с его губ, и граф выпрямился. — Надеюсь, тебе не понадобятся годы, — в несколько жадных глотков он опустошил бокал и шумно отставил его в сторону. — Чем быстрее ты поймёшь, что к чему, и проявишь благодарность за то, что тебя приютили, тем лучше. Для тебя. Кусок мяса встал комом в горле от его слов; внутри всколыхнулись горечь обиды и давняя, приглушённая временем, жалость к себе. Подобные мысли я всегда старалась гнать прочь. Что угодно — только не ощущение, словно я обязана кому-то за собственное существование. Приютили… да, но я никогда не хотела, чтобы это слово висело надо мной, будто лезвие гильотины. Сейчас же я буквально чувствовала давление всей кожей — в этом промозглом воздухе, пропитанном запахом вина, горящего дерева и сыростью, идущей от старых стен, словно скорбящих о моей участи. Пусть они и мягкие, эти запугивания, но выскальзывая из его уст, явно желали подвести меня к чему-то… К тому, что я даже в мыслях боялась назвать. Сделав глоток, я осознала, что взяла не тот бокал — в нём было вино. Лёгкая горечь обожгла язык, и, поёжившись, я поспешно отставила его в сторону, взглядом пытаясь отыскать свой — с водой. Мои резкие движения заставили Чарльза тихо усмехнуться. — Не пьёшь? Возможно, вино помогло бы тебе расслабиться. Быть такой зажатой — нелёгкое испытание для столь юного девичьего тела. Стараясь не показать недовольства, я натянуто улыбнулась. Хотелось лишь одного — уйти в свою комнату, захлопнуть за собой дверь и больше не слушать этот бред, струившийся сладким ядом из уст хозяина дома. — Предпочитаю другие методы расслабления. — Правда? Я тоже. Люблю, например, искусство. А ты, Аделаида? — Да, вполне, — кивнула я, искренне удивлённая. На мгновение мне показалось, что он и правда хотел сказать что-то без двусмысленности — приличное, человеческое. — Тогда, может быть, сыграешь для меня? — граф уже отодвинул стул, предвкушая желаемое. Я неловко опустила взгляд на стол. Признаться в этом было стыдно, но несравнимо лучше, чем опозориться позже, сидя за инструментом. — Простите, граф Чарльз, но мои навыки игры на фортепиано оставляют желать лучшего. — Правда? Как жаль… — протянул он так, будто грустил не о моём отсутствии таланта, а о том, что не получил новую возможность приблизиться. А мне вот не жаль. Сейчас я была искренне рада тому, что не придётся здесь задерживаться. Я даже успела мысленно облегчённо выдохнуть и поблагодарить небеса за этот тягостный ужин, подошедший к концу, когда меня внезапно прервали: — Тогда, может быть, почитаете? Признаться, я люблю книги, но когда их читают столь приятные особы, строки оживают и превращаются в шедевр, который невозможно забыть. — Ну… — я растерялась. Быстро придумать отказ не получилось, да и в чтении, по сути, не было ничего страшного. — Может, пройдём в мой кабинет? Услышав это, я вскочила так резко, что стул скрипнул, а граф удивлённо приподнял бровь. — Давайте лучше здесь! Возле камина будет удобнее: темно ведь, а свечи не дадут должного освещения. Да и ходить ночью по дому не хочется — я плохо в нём ориентируюсь и боюсь потеряться. — Хорошо, — произнёс он и, подозвав служанку, велел принести какую-то книгу, название которой я не расслышала. Я же стояла, ощущая смешанное чувство — что легко отделалась — и досаду от того, что задержаться всё-таки придётся. Подойдя ближе к камину, я опустилась в одно из кресел. Оно было широкое, с высокими резными подлокотниками, обтянутое мягким, чуть потертым бархатом цвета увядшей сливы. Огонь в камине потрескивал негромко и размеренно; раскалённые угли тлели багровым светом, а подброшенные слугой сосновые поленья время от времени издавали короткие всполохи — резкие, пахнущие густой смолой. К моему сожалению, Чарльз занял кресло напротив. Теперь его лицо, освещённое тёплым светом огня, выглядело гораздо отчётливее. Да… лучше бы он сидел, как и раньше, в темноте. Глубокие морщины избороздили его лоб и щёки, седина почти полностью вытеснила чёрные пряди на висках, выдавая прожитые десятилетия. Но глаза… Хитрые, внимательные, испытывающие — такие же, как у его сына Ричарда, — острые, словно лезвие ножа. Вскоре служанка принесла книгу и почтительно подала её господину. Он небрежно махнул рукой, отпуская её, даже не взглянув. Мы остались наедине. Полистав минуту-другую, граф остановился, стукнув пальцами по краю страницы. На его лице заиграло почти детское озорство — такое выражение бывает у человека, который нашёл давно потерянную драгоценность. — Вот же оно. Думал, что потерял тот момент, на котором остановился, — сказал Чарльз и аккуратно передал мне увесистый том. — Только читай с чувством, пожалуйста. Не каждый день такой шанс выпадает. Книга была тяжёлая, слегка тёплая от его рук. На обложке — золотой тиснёный узор, потёртый от времени. Расслабившись, мужчина откинулся на спинку кресла и прикрыл веки. Ну хоть смотреть не будет — и то благо. А если заснёт, так и вовсе чудесно. Нужно лишь поскорее закончить этот ужасный вечер. Не пробегая глазами по страницам заранее, я сразу начала читать с самого верха: — «Тёмные волны её волос покрывали полупрозрачную ткань, которая маняще просвечивала под лунным светом, демонстрируя тонкие очертания талии. Такие соблазнительные и желанные», — прочла я, ощущая, как щёки предательски краснеют. Понимая, что дело принимает весьма странный оборот, я глубоко вдохнула, собирая остатки терпения и выдержки. Нужно представить, что я читаю не вслух, а про себя… что эти слова вовсе не звучат в комнате, наполненной чужим вниманием. Но такие строки произносить было стыдно — неприлично. — Что-то случилось? Почему ты перестала? — голос графа прервал мою попытку сделать вдох поглубже. — Нет, всё в порядке… «Ария стояла почти нагая, ожидая, когда её возлюбленный явится к ней. Когда сорвёт с неё эти тряпки, скрывающие величественную красоту тела. Истомлённая ожиданием, она провела пальцами по груди, лаская её и вспоминая то время, когда была наедине с Тристаном…» — в горле пересохло, и я кашлянула. Рядом мгновенно появился протянутый бокал. — Пей. Жаль будет прервать такой момент кашлем, — проговорил мужчина. Я сделала глоток — и поняла, что это снова вино. Негодование омрачило и без того раздражённую меня. Увидев мою реакцию, Чарльз расплылся в самодовольной, почти хищной ухмылке. — Вино полезно, когда нездоровится. Так что не противься — пей. Сделав вид, что отпила ещё, я продолжила чтение, намеренно не поднимая глаз на сидящего напротив: — «Её пальцы скользнули ниже, уходя всё глубже и вызывая тихий сладкий стон. В этот момент дверь распахнулась. Но вместо её возлюбленного на пороге оказалась стража. — Схватите её! — прокричал один из них. — Схватите, пока она не превратилась в ночную птицу и не упорхнула в окно! Девушка испуганно прикрылась, совсем растерявшись под голодными взглядами, обращёнными к ней. Но сильные мужские руки уже вцепились в неё, не оставляя и тени шанса на побег. Командир стражи подошёл ближе и, ухватив её за подбородок, наклонился к девушке, словно зверь, решивший оценить свою добычу. — Так ждала нас, что вся взмокла? — его грубая рука вцепилась в шелковистые волосы и резким движением притянула девушку к сухим губам. Язык нахально вторгся в рот Арии, пока вторая рука мужчины скользнула ниже её поясницы. Рядом раздался грубый хохот, и на хрупком теле тут же очутились и другие руки — бесцеремонные, настойчивые, вторгающиеся на каждую клеточку её тела, будто клеймом оставляя: „Ты теперь наша“». — Аделаида? — А? — я вздрогнула, перестала читать и подняла взгляд на графа, пытаясь понять выражение его лица. — Ты столь юна, но так вольно читаешь подобное? — голос стал лениво-бархатным, вновь неприятно скользким. — Словно не в первый раз. Скажи… доводилось ли тебе уже кого-нибудь целовать? Смутившись, я ответила почти шёпотом: — Нет, граф. Я читаю подобное впервые — и исключительно по вашей прихоти. Не думаю, что моя скромность и заминка дали бы вам желаемые… ощущения от прочтения. — Ты права, — он чуть склонил голову, изучая меня так внимательно, будто пытаясь разглядеть на моём лице следы лжи. — Как думаешь, что произойдёт дальше? — Думаю, ею овладеют все присутствующие в той комнате, — произнесла я ровно, скрывая брезгливость за маской вежливости. — То есть ты желаешь бедной Арии такой участи? — в голосе скользнула фальшивая насмешка. — А как же: «прекрасный принц ворвался и спас от лап грязных стражников»? — Не знаю. Сказала первое, что пришло в голову, — я пожала плечами, намеренно отводя взгляд в сторону камина. Было бы странно, явись туда принц. Да и не верилось, что граф читает книги с хорошим концом. Скорее уж — такие, где никому и не снилась надежда на спасение. — Ты бы хотела быть на её месте? — прозвучал очередной грязный, совершенно неуместный вопрос, и тут же послышался мягкий стук опустошённого бокала о стол. — Не думаю, что это та тема, которую стоит обсуждать с невинной девушкой, — ответила я холодно. — Я имею в виду, Аделаида, хотела бы ты стать героиней книги как таковой? — он чуть наклонился вперёд. — Ты подумала о чём-то ином? — Не такой книги, уж точно, — слова сами вырвались куда резче, чем я планировала. Разговор стал до невозможного мерзким. Меня явно пытались выставить глупышкой, что жаждет того, чего сама не понимает. Продолжать эту игру я не собиралась. Поднявшись с кресла, я резко захлопнула книгу — звук разнёсся по комнате, будто выстрел пистолета. — Извините, граф, — выдохнула я, стараясь сохранить голос ровным, хотя сердце билось, как сумасшедшее. — Кажется, из-за вина у меня разболелась голова. Я хотела бы отдохнуть у себя в покоях. В тишине. От столь неожиданной перемены тона мужчина даже привстал — резко, словно забыв о выпитом, — и, опираясь ладонями о подлокотники, подался ко мне с такой неприкрытой самоуверенностью, будто одно лишь его слово должно было удержать меня на месте. — Аделаида… Может, ещё пару страниц? — Нет. — Как жаль, что нам придётся прервать наш литературный вечер, — его голос потёк тягуче, словно липкая патока. — Поправляйся скорее. Он замедлил дыхание, будто обдумывая что-то, и с едва заметной надеждой добавил: — Давай я тебя провожу? — Не стоит так утруждать себя, граф. Помню, что у вас ещё полным-полно бумажной работы, а я вас и так порядком подзадержала, — положив книгу на то место, где сидела, я строго продолжила: — Дорогу в покои найду сама. Не смею вас больше отвлекать. Доброй ночи, граф. Сделав реверанс, я ушла размеренным, уверенным шагом, держа спину ровно — будто всё происходящее ничуть меня не трогало. Но стоило тени коридора скрыть меня из поля зрения Чарльза, как я тут же ускорилась, переходя почти на бег. Вот же старый извращенец… Служанок ему мало? Или он находит особое удовольствие в том, чтобы выводить из равновесия человека, далёкого от подобного безнравственного поведения? Лихорадочно добравшись до своей комнаты, я влетела внутрь и, нащупав подсвечник, поспешно зажгла свечи. Руки дрожали — так же, как и сердце. Закрыв дверь на шпингалет и замок, я прислонилась к ней спиной, стараясь не думать о произошедшем… иначе стало бы только хуже. А кто меня здесь утешит? Никто. Не хочу быть сама себе врагом и изводить душу бессмысленными мытарствами. Нужно срочно отвлечься. Сев за машинку в надежде, что работа спасёт от навязчивых мыслей, я вздохнула — и почти сразу поняла, что всё тщетно. Как бы ни хотелось сбежать в иной, выдуманный мир, омерзительные воспоминания липли к сознанию тяжёлой, вязкой глиной, оскверняя всё чистое, что мне уже удалось написать. — Так… спокойно, Адель… Завтра мне, возможно, станет легче, и я смогу выплеснуть негодование на бумагу. Но сейчас… сейчас я даже не понимала, чем был этот поступок: высокомерной вседозволенностью и наглостью — или же моим собственным искажённым восприятием, плодом чересчур распалённого воображения? Говорят же: у страха глаза велики. Может, из-за недомогания я видела всё в куда более мрачном свете?.. Просто… так вышло, что мне попался именно этот вульгарный отрывок книги. Верно же? Да?.. Но одно я знала совершенно точно: случайность это или нет — повторения подобного я не желала никогда. И не допущу. Буду пресекать всё на корню. Поднявшись со стула, я подошла к зеркалу, и постаралась сама всё распутать и снять. Свечи своим мерцанием хоть немного разбавляли темноту — и в комнате, и в душе, где свет едва пробивался сквозь тревогу. Отсутствие обилия слуг в прошлом доме благотворно сказалось на моих навыках: я и корсет расшнуровала сама, и волосы распустила без помощи чьих-либо рук. Чужие прикосновения сейчас, пожалуй, вызвали бы лишь ещё большее отвращение. Поэтому, тратя время на освобождение из роскошного алого плена, я каждую секунду ловила свой взгляд в отражении, которое дрожало в слабом мерцании огней. Обнажённая кожа бледно отсвечивала, словно отполированная перламутровая поверхность, а ниспадающие каштановые локоны прикрывали нетронутое тело в тонкой камизе. Дорогие украшения со слабым металлическим звоном упали на столешницу, присоединяясь к уже снятым, ныне бесполезным заколкам. Смысл в этих побрякушках, если за ними скрывается лишь испорченность натуры? Разве не прекраснее тот, у кого душа богаче кошеля? Ведь истинная нищета — в сердцах, которые видят лишь собственную тень и презирают всё, что не отражает их мнимое величие. — Наверное, не в то время ты родилась, Адель… — тихо произнесла я, глядя себе в глаза. — Надеюсь, в будущем люди будут куда человечней. Тяжело вздохнув, я совершила последние приготовления — чтобы сменить всё это безобразие на простую ночную рубашку, которая, по крайней мере, не давила ни тело, ни душу. Ноги коснулись постели — мягкой, но такой прохладной от ночного воздуха, что кожу мгновенно покрыли мурашки. Вокруг стояла оглушающая тишина. Я не спешила задувать свечи на канделябре, который поставила на прикроватный столик. Несмотря на свой давний страх перед огнём, сейчас я не могла отвести от него взгляд. Маленькие острые языки пламени, колышущиеся в такт моему дыханию, внушали странное ощущение безопасности — будто охраняли меня, отгоняя тени прошедшего вечера. Я немного прикрыла глаза, позволяя телу расслабиться. Огонь завораживал: поглощал тревоги, прогонял страхи куда-то далеко, туда, где у них уже не было власти надо мной. Сжигал всё лишнее, оставляя лишь тепло в сердце. Я лежала, глядя на свечи сквозь надвигающуюся дремоту, чувствуя, как веки наливаются свинцом и заставляют дыхание становиться ровнее, глубже… Наверное, засыпать при свечах, когда рядом балдахин, — не лучшая идея, но…༺ ☾𖤓 ༻
Внизу раздался шум — похоже, семья приехала. Они вернулись довольно быстро — быть может, что-то пошло не так. А, впрочем, какая разница. Всё это сейчас так неважно. Хотелось лишь продолжить пленительный отдых — спокойно, без лишних мыслей. — Тебе не стоит засыпать при зажжённых свечах. — А тебе не стоит приходить ко мне во снах, — приоткрыв глаза, я сладко зевнула. От его появления душа тотчас запела. У окна, непривычно залитого лунным светом, — тем самым, что ранее скрывался за тяжёлыми тучами, — стоял он. Незнакомец. Мой неведомый гость, чьё присутствие вечно нарушало границы сна и яви. И, конечно же, моего сердца. Я высвободила руку из-под одеяла и кончиками пальцев затушила свечи. — Ты ведь говорила, что боишься огня, а сама так бесстрашно касаешься своего врага. — Это ведь сон. Здесь я могу делать всё, что захочу. Сев на постели, я коснулась пола босыми ногами — и не ощутила ни холода, ни сырости. Решительно поднялась и приблизилась к окну, остановившись рядом с юношей — так близко, что нас разделяли лишь считанные сантиметры. Он медленно повернулся ко мне, отрываясь от созерцания вида за стеклом. Лунный свет мягко скользнул по его чертам, освещая их так ярко, что моё дыхание сбилось. Взгляд незнакомца встретился с моим, но лишь на мгновение — затем вновь устремился куда-то в ночную даль, на тёмный лабиринт самшитовых стен. Так непривычно… и так непорочно. Я стою перед ним почти в неглиже — телом и душой, без всякой защиты, а он даже не удостаивает меня долгим взглядом. Словно всё, что его занимало, — это мои глаза. Немного обидно. Даже во сне он остаётся таким далёким… недосягаемым, будто соткан из ветра холодной осени. — Почему ты смотришь вдаль? Что там? — я тоже всмотрелась во тьму, пытаясь разглядеть то, что так сильно привлекало его внимание. — Там то же, что и в твоих глазах, Аделаида. Дыхание вновь перехватило, и я едва слышно выдохнула: — И что же? Мгновение тишины, за которое моё любопытство натянулось до предела, как струна. — Свобода. «Свобода»? Я невольно усмехнулась. О какой свободе может идти речь, если я пленница этого дома?.. Стоит мне перестать подстраиваться под домочадцев — и от меня попросту избавятся. Что же хуже? Быть игрушкой… или выброшенной игрушкой? Оба варианта одинаково безрадостны, как ни посмотри. По щекам побежали горячие дорожки — слишком настоящие, чтобы принадлежать одному лишь сну. — Я сказал что-то не то? — незнакомец вновь посмотрел на меня. Я отвернулась, пряча лицо в каштановых локонах, и поспешно смахнула солёные следы, прежде чем они успели охладить кожу. — Нет… скорее… Ты так сказал лишь потому, что не знаешь меня — не понимаешь всего. Немного приведя себя в порядок, я снова повернулась к юноше. Он поймал мой взгляд — и будто удержал его. Неосязаемая хватка нежно растекалась по мне, почти ощутимо: по лицу, плечам, талии — по всему телу, словно чьи-то тёплые пальцы мягко, но непреклонно сомкнулись вокруг меня утешающим объятием. А может… может, это лишь я вновь желаю того, чего нет, и принимаю собственные фантазии за явь? Горько улыбнувшись, я продолжала молчаливо смотреть на него. — Адель, думаешь, я стал бы говорить о том, в чём не смыслю? — Но мы ведь даже не знаем друг друга. Я повернулась к окну, выравнивая дыхание. — Откуда тебе, незнакомцу, знать, что думает и чувствует другой человек? — Что если всё это не то, чем кажется?.. Или вдруг я сотворён твоими мыслями… Тогда знаю тебя, возможно, даже лучше, чем ты сама. Сердце гулко ухнуло вниз. — Не думаю… — Людям свойственно сомневаться, — его голос стал почти ледяным. — Отвергать реальность, искать спасение в забытье. Но от себя не сбежишь, Аделаида. Ты неизбежно вернёшься к той двери, от которой тщетно пытаешься найти пути отступления. Не прошло и пары болезненных ударов сердца, как во мне вспыхнуло негодование, и улыбка, застывшая на губах, омрачилась тяжёлой тоской. — И что же, уважаемый знаток моей души, скрывается за этой дверью? От чего я, по-твоему, бегу? — я повернулась к нему слишком резко, с вызовом. Злость переполняла меня, разрастаясь в настоящий пожар возмущения. …Я открыла глаза, лёжа в своей постели. Сон. Он опять явился в ночи́ — но на этот раз грёзы были не из желанных и пьянящих сладостью. Скверный вечер оставил свой горький след даже здесь, настигнув меня в беспамятстве. Но был ли этот сон и вправду таким… мучительным? Пожалуй, да. За эту неделю, тратя каждую свободную минуту на свою книгу, я слишком сблизилась с образом, живущим у меня в голове. Тот незнакомец в реальности может быть совершенно иным, а я… я сама рада бессовестно пользоваться им: наполнять выдуманными чертами, вкладывать в него то, что хотелось бы мне, сотворяя сущность… Сущность, в которую так легко — так опасно легко — влюбиться навеки. И вот теперь я расплачиваюсь за эту писательскую смелость, за эту дерзкую самоуверенность — дрожью сердца наяву, при одном лишь виде того слуги… Страшно представить, насколько же больно будет, когда реальность напомнит, кто здесь главный. Но не мог же первый сон быть и впрямь предзнаменованием нашей встречи? Возможно, я знала незнакомца когда-то, в забытом прошлом? Кто же мне снится? Впервые увидев его, я была… очарована. Стоило незнакомцу пару раз протянуть мне руку помощи, как всё так странно закружилось. Его образ — воплощение любви в человеческом обличье… Теперь же является ночами и твердит, что знает обо мне всё. И всё так спуталось… Книга… Явь… Запретные желания… Но, вряд ли человек мог бы знать обо мне всё — или обладать той силой, что позволяет посещать ночные грёзы. Вероятнее всего, первый сон был и вправду случайностью; потом я жаждала встречи с незнакомцем, но она всё не происходила… вот он и начал являться мне. В это легче поверить. Это проще принять. Я тягостно простонала, сдёрнув с себя одеяло. Хоть и было неприятное послевкусие сна, оно быстро выцвело. А вот его образ… взгляд… губы… руки… Боже… Прикусив губу, я поворочалась на постели и резко вскочила — преисполненная решимости. — Так, Адель… пора брать всё в свои руки! Если хочешь выжить здесь — нужно быть хитрее. Заходив кругами по комнате, я деловито кивала своим мыслям, словно подгоняя себя. Незнакомца придётся отодвинуть на второй план — он всегда сбивает меня с толку. А есть проблемы куда серьёзнее. Учитывая всю мою неприязнь к хозяину этого дома, нужно повести себя правильно. Сейчас утро… возможно, даже слишком раннее. Если я откажусь спуститься к завтраку, Чарльз решит, что я избегаю его после вчерашнего. Подобное грозит не лучшими последствиями. Стоит ему заподозрить, что я выдам его тёте, — и новой встречи не миновать. А я так хотела этого избежать. Значит… я должна пойти на завтрак и притвориться, будто ничего не случилось? Смогу ли? Притом, если граф решит, что для меня всё это пустяки, — напротив, может попытаться напирать ещё сильнее. Стоит ли рисковать? Будь рядом хоть один человек, готовый защитить меня… всё было бы куда проще. Тогда ошибки не ощущались бы как приговор с выставленной ценой за душу. В дверь постучали. Как рано… и как некстати. Накинув на себя халат едва ли не на бегу, я приблизилась к двери. — Кто там? — Доброе утро. Позвольте поинтересоваться, удостоит ли госпожа своим присутствием семью за завтраком? — Это ты?! Подожди, пожалуйста, сейчас открою! — я отчаянно завозилась с замком, который, как назло, совершенно не поддавался. — Не стоит. Ответа будет достаточно, — голос незнакомца прозвучал ровно, почти бесстрастно. — Госпожа ведь, вероятно, в неглиже — не стоит показываться мужчинам в таком виде. — Я спущусь! Спущусь! Но подожди, нам нужно поговорить, слышишь?! — тщетно пытаясь провернуть застрявший ключ, я уже была готова сломать этот проклятый замок. Через мгновение он наконец-то поддался, и я распахнула дверь, почти вылетев в коридор. Взгляд метнулся из стороны в сторону… Но кроме нескольких встревоженно замерших служанок, явно смущённых моим видом — никого. «Вот же… сорвалось…» Заприметив самую робкую, я раздражённо гаркнула: — Мне долго ещё ждать, пока кто-нибудь придёт и поможет одеться? Грубо… да. Зато я хоть немного сгладила впечатление от собственного безрассудного поступка. Девушки тут же засуетились, робко входя в комнату. Подумать только — какая же я глупая. Стоило незнакомцу появиться, как всё внутри вновь закружилось вокруг него! Змей-искуситель… Спустя некоторое время моё недовольство понемногу сменилось облегчением. Служанки, словно боясь лишним движением потревожить моё расположение духа, действовали тихо и ловко. Меня облачили в утреннее платье — строгого кроя, подходящее для семейного завтрака: высокое жабо, аккуратный воротник, длинные рукава, перехваченные у запястий тонкими манжетами. Ткань была прохладной на ощупь — нежный кремовый батист с вышитыми по краям серебристыми листьями, едва заметными, но при движении ловящими утренний свет. Волосы уложили так, как подобает молодой леди: высокая причёска, собранная на затылке в мягкий узел, со спадающими у висков завитками — просто, но искусно, что выдавало старание прислуги, приводящей меня в порядок. Лёгкая лента оттенка слоновой кости была вплетена в причёску так естественно и гармонично, будто всегда там была. На моём лице застыла маска сдержанной задумчивости — из тех, что аристократки надевают на публике, чтобы спрятать в себе всё, что не должно быть прочитано посторонним взглядом. Вряд ли кто-то мог бы разглядеть, что скрывается за ней. Да я и сама не понимала толком. Утром все мои планы рассыпались, стоило лишь незнакомцу постучать в дверь. Что мне оставалось? Действовать по обстоятельствам… плыть по течению…༺ ☾𖤓 ༻
Глава семьи на завтраке не присутствовал. Может, он и впрямь продолжил своё «чтение» с какой-нибудь служанкой — и теперь попросту не в силах подняться? Спину надорвал от тяжёлого бумажного труда… Кто знает. Да и не моё это дело. Поприветствовав всех, я принялась за завтрак, сохраняя внешнее спокойствие и даже какое-то странное, робкое хорошее настроение. В столовой пахло свежей выпечкой, горячим молоком и только что заваренным чаем — терпким, чуть дымным, с лёгкой ноткой бергамота. От серебряных крышек, прикрывавших блюда, поднимался тонкий пар: аромат поджаренного хлеба, сливочного масла, печёных яблок с корицей. Всё это смешивалось с запахом мокрой древесины, занесённым с улицы сквозняками. — Как прошёл вчерашний визит, тётушка? Всё ли вам понравилось? Аманда подняла на меня уставший взгляд — с красноватыми уголками глаз, будто она и не спала толком. — Вполне неплохо, спасибо. Жаль, что у Присциллы жутко разболелась голова, и нам пришлось уехать пораньше. Я перевела взгляд на сестру. Она выглядела хуже обычного: тонкая бледная кожа с проступающими чернильными венами, круги под глазами, пальцы, неуверенно сжимающие вилку… Действительно, жаль. Она ведь так ждала этого… так рвалась к свету, к вниманию, а в итоге всё обернулось впустую. — Как ты, Присцилла? Не отрывая взгляда от медленного, почти машинального кружения кусочка печёного яблока по тарелке, она тихо произнесла: — Просто в сезон дождей меня мучают мигрени. Чем дольше это длится… тем сил моих справляться всё меньше. Всё становится только хуже с каждым днём… На последних словах она вдруг замерла. Рука с вилкой застыла над тарелкой, глаза широко распахнулись — будто там появилось что-то настолько невероятное, что сам мир на миг перевернулся. Тётушка участливо протянула руку к дочери и аккуратно сжала её бледную кисть. — Милая, неужели те лекарства не помогают? — в глазах Аманды лучилось чистое сострадание, такое тёплое и искреннее, что поневоле сжималось сердце. И в этот миг я окончательно поняла. Кем бы она им ни приходилась, родной матерью или мачехой, любовь Аманды была безусловной. Такой, какую не подменить ни происхождением, ни родословной, ни чужими пересудами. Она и вправду стала им матерью — по душе, по заботе, по тому, как каждая её частичка тела отзывалась тревогой за детей. Почему-то, глядя на тётушку, я ощущала всю глубину её привязанности. «Чужих детей не бывает…» — промелькнуло у меня в голове. Удивительно, как быстро я смирилась с мыслью, что, возможно, она им неродная мать… И как непринуждённо стала видеть в ней ту, кто оберегает их всем своим естеством. Присцилла тем временем осторожно высвободила кисть, будто боялась причинить матери лишнюю тревогу, и потянулась к своей чашке с чаем. Пар поднимался над фарфором тонкими прозрачными нитями, и вместе с ним в воздухе витал аромат чабреца и липы. Видимо, она предпочитала их вместо бергамота. — После снадобья стало немного лучше, — почти прошептала она, поднеся чашку к губам. — Но боль не оставляет меня надолго одну. Даже во снах… Последние слова прозвучали так тихо, что я едва их расслышала — но была в них не просто усталость, а что-то ещё… глухое, тревожащее, словно что-то преследовало её в глубине ночи… Возможно, не только головная боль. — Я постараюсь найти новых врачей как можно скорее, — мягко сказала Аманда, наклоняясь к дочери ближе. — Мы подберём другое лечение и обязательно справимся, слышишь? А пока тебе стоит больше отдыхать… Присцилла сделала едва заметный глоток — так осторожно и скупо, словно сам вкус чая в этот момент казался ей лишним. Затем бесшумно поднялась из-за стола. — Прошу простить, но я пойду, — её голос дрожал, хотя она пыталась говорить ровно. — Постараюсь поспать, пока нет ливня, что опять разыграет свою минорную партию… по моему разуму. Она поспешно удалилась, тряхнув белокурыми локонами, которые теперь лежали более небрежно, чем обычно — будто и они, как их хозяйка, утратили прежнюю лёгкость. Присцилла казалась почти невесомой… прозрачной, будто рассветный призрак. А ещё — хрупкой, словно редкая хрустальная ваза в неверных, дрожащих руках, готовая от малейшего неосторожного движения обратиться в горсть сверкающих осколков. — Бедняжка, — тихо выдохнул Ричард, следя за тем, как сестра исчезла за дверью. В его голосе слышалась непривычная для него мягкость. — Своими страхами и переживаниями она довела себя до такого состояния… «Разве может непогода причинить такие муки?..» — проскользнула колкой тенью мысль. Дождь… Не слишком ли ничтожная причина? Мне кажется, что должно было случиться нечто более… серьёзное. Какой-то сильный, непреодолимый страх из прошлого… Нет? Или я просто слишком далека от подобного?.. Я осторожно поставила чашечку на блюдце, чувствуя, как горячий чай согревает изнутри, и задала вопрос, который возник сам собой: — Она болеет лишь осенью? Мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала. И в этот момент мне вдруг стало очень важно услышать ответ — чтобы либо подтвердить свою тревожную догадку, либо разом оборвать её, пока та не пустила корни в душе. Проведя дрожащими пальцами по ожерелью с аметистами, тётя на мгновение задержала взгляд на окне. Портьеры сейчас напоминали валуны, готовые вот-вот сомкнуться и задушить последний слабый луч утреннего света. А запотевшее местами стекло, покрытое дымчатыми разводами, принимало на себя тонкие струйки холодной мороси, что ползли вниз, будто предвестники безжалостной грядущей бури. Минуты молчания тянулись вязко. Ричард спокойно продолжил есть, словно ничего вокруг него не происходило, а я украдкой наблюдала за каждым движением Аманды. В том, как она сидела, как смотрела… в каждой маленькой паузе между вздохами чувствовалось что-то глубоко личное — скрытый разговор женщины с самой собой, который нам, посторонним, был слышен лишь отголосками жестов. Наконец, повернув ко мне голову, тётя немного оживилась. Голос её прозвучал глухо, но куда откровеннее, чем я ожидала услышать за этим столом: — Да, Аделаида… — она в который раз тихо вздохнула. — Лишь в сезон дождей. Когда грозы особенно сильны, Присциллу мучают мигрени. Для всей семьи это самое тяжёлое время. Каждый год я надеюсь, что всё будет иначе… но дети растут, и вместе с ними — их беды. Тётя опустила взгляд в чашку остывшего недопитого чая, кончиком пальца медленно обвела по фарфоровому ободу, будто стараясь уловить в этом хоть какой-то ответ. — Присцилла болеет, — продолжила Аманда. — Чарльз раздражён и обилием работы, и состоянием дочери. Невозможно удержать всё в узде, как прежде. Мы бессильны перед погодой… перед этой дикостью, необузданностью, — её голос стал тише, — перед тем, что не поддаётся ни воле, ни разуму. Она опустила плечи и неожиданно перевела усталый взгляд на Ричарда — тот беззаботно доедал завтрак, словно всё обсуждаемое к нему не имело никакого отношения. — А ещё некоторые любят сочинять сказки, — произнесла она с тихим укором, — и тем самым донимают сестру ещё больше. Будто нам мало проблем. Ричард поперхнулся, резко вскинул голову и возмущённо посмотрел сперва на Аманду, затем — на меня, словно пытаясь найти поддержку. — Это не сказки! — затараторил он, подавшись вперёд. — Я ночами слышу странные звуки… Это призраки! — Призраков слышишь только ты, — отрезала Аманда. — Так что перестань, пожалуйста, выдумывать. Из-за частых дождей дерево разбухает, дом «дышит» и скрипит. В таком почтенном возрасте строениям это свойственно. Сколько можно повторять? Он недовольно дёрнул плечом, слишком резко поднялся и, не попрощавшись, вышел из столовой. Дверь хлопнула — и в атмосфере осталось ощущение детской вспышки обиды. Я невольно задержала взгляд на пустом стуле. Слова брата, хоть и звучали смешно, вдруг заставили меня задуматься… глубже. Если всё сопоставить — картина вырисовывалась поразительно цельная. Присцилла изводит всех язвительными замечаниями, потому что живёт с постоянной головной болью. Чарльз, измученный работой и дурным настроением, пьёт чаще обычного — и снимает напряжение со служанками. А Ричард… да что с него? Он, должно быть, слышит всё это безобразие «отцовской работы» сквозь ночной дождь — и принимает за стоны грозовых призраков. Если так рассуждать — всё и правда сходится. «Хоть где-то разобралась», — удовлетворённо отметила я, делая несколько маленьких глотков чая. Вкус бергамота раскрылся мягче, чем обычно, а за столом слышалось лишь размеренное позвякивание серебряных приборов в руках Аманды. Разобраться бы ещё так просто с собой… С тем, что происходит внутри меня — и почему. Но действительно ли всё вокруг является тем, чем кажется? Что, если очевидное — лишь тень настоящего? И в этой семье, в этом доме, во мне самой — куда больше загадок, чем я готова сейчас признать…
