Сезон Дождей

Тучи смыкаются над нашим кровом. Свет меркнет не только в окнах — он угасает в душах жильцов, уподобляясь их последней надежде.

      Очередная неделя осталась в прошлом — точно как янтарные берёзовые листья, сорванные нескончаемыми дождями.       Для меня же это время казалось застывшим: дни текли так вяло, будто в этом доме своим чередом идут лишь причуды домочадцев.       Я коснулась тёплой чашки, подняв взгляд на камин — тот, что украшал столовую и был словно её сердцем. Массивный, сложенный из тёмного, местами потускневшего мрамора, он притягивал взор завитками изящной лепнины, похожими на ветви старых парковых деревьев. Эти переплетения слишком явно отзывались во мне воспоминанием о том дне, когда я потерялась среди самшитовых стен, а голые кроны словно нарочно спутывали дорожки, уводя меня всё дальше от дома.       Теперь же — из-за непрекращающихся дождей и сырости — парк оставался неким далёким миром за стеклом, а я сама всё больше ощущала себя пленницей этих тяжёлых стен поместья, напитанных влажным дыханием осени.       Над каминным карнизом висели два фарфоровых пастушка — лёгкие, чуть выцветшие, будто и они, подобно домочадцам, истосковались по солнечному свету. На решётке, где плясал огонь, покоились кованые щипцы, а рядом стояла корзина с дровами, наполнявшая воздух терпким ароматом древесной смолы.       «Как долго я уже здесь?..» — мысль скользнула, как тень по потолочным балкам.       И сколько ещё мне придётся быть вдали от родителей?       Прошло, полагаю, три недели — а то и больше…       Дом будто искажал всё, что в нём происходило, устанавливая собственные правила хода времени. Иногда, когда не требовалась спешка, оно волочилось нестерпимо долго; а когда хотелось задержать хотя бы один лишний миг — улетало прочь, словно стая спугнутых ворон.       Ворон… Я прищурилась: их чёрный образ, будто строки на бумаге, лёг одной мыслью на память о моих записях. За это время из-под моих рук вышло порядка девяноста страниц — и всё за столь ничтожный срок.       Девяносто страниц дивных фантазий и несбыточных желаний.       Нервно поцокав ногтями по хрупкому фарфору цветастой чашки, я тяжело вздохнула.       Последние дни были непростыми: незнакомец нигде не появлялся — ни во снах, ни в облике слуги… Ни единой крохи радости для души.       Присцилла же и вовсе не выходила из своей комнаты; дошло до того, что меня к ней более не допускали даже для простого посещения.       За графом всё чаще тянулся тяжёлый шлейф спиртного, а сам он не спешил являться к общему столу, находя всё новые поводы ускользнуть от семейных собраний.       Ричард… брат какой был, такой и остался. Что порой казалось даже немного странным.       А вот тётя была моей единственной отрадой. Она с удовольствием проводила со мной вечера у тёплого камина — подобные этому — рассказывая удивительные истории из своей молодости и многое другое, связанное с моими родителями.       Интересно, как они там? Надеюсь, у них всё в порядке, и мы вскоре увидимся. Мне так хотелось бы крепко обнять их обоих и, наконец, сказать те слова, которые из-за проклятой стеснительности я не решалась произнести вслух.       Несмотря на все наши разногласия — я люблю их. Всегда любила, такими, какие они есть. Любила не за что-то, а просто потому, что они есть. Что они — мои родители.       — Адель, ты чего загрустила? — отставив свою чашку, Аманда поднялась, протягивая ко мне руки. — Прости… я понимаю, как тебе сейчас больно. Эти раны не затянутся ещё долгое время, но ты должна быть сильной, слышишь?       Моя чашка присоединилась к её на столике, а тело было незамедлительно обнято изящными тонкими руками тётушки.       Она прижала меня к себе — ласково, даже бережно, — однако странным образом этот жест только усилил тягость в груди, будто тёплая ладонь легла на старую, но незажившую рану. Почему так? Я не знала. Возможно, непонятная горечь слишком долго копилась, и душа искала малейшую трещину, чтобы выплеснуть наружу всю ту кипящую пену, что уже давно рвалась из-под закрытой крышки.       Отпустив мои плечи, Аманда села на место, и на её лице проступила мягкая, притягательная улыбка.       Я скользнула по ней новым взглядом.       На тёте было платье цвета лесного мха, расшитое нитями тусклого золота — узоры из листьев и стеблей вились по корсету и ниспадали к подолу. Тонкая батистовая накидка лежала на хрупких плечах, почти сливаясь с кожей. При этом зелёные глаза Аманды играли искристыми отблесками, будто отражали пламя камина, — или, быть может, её скрытую силу, которой так недоставало мне самой.       Я непроизвольно оценила и своё платье. Оно смотрелось скромнее, но ткань была того же глубокого зелёного оттенка, лишь чуть темнее, окантованная вышивкой в виде серебряных веточек у запястий.       Мы действительно были похожи в этот миг — не только цветом глаз, но и нарядами, словно две тени одного леса, встретившиеся в доме, где давно не зеленеют ветви.       От этих мыслей и от её лучезарной улыбки на душе стало теплее… Теплее, чем от каминного жара.       К слову, за время, проведённое в этом доме, мой прежний страх перед пламенем и вовсе сошёл на нет. Достаточно было лишь нескольких случаев, когда огонь выручал меня, даря укрытие и надежду на спасение от тьмы; и вот однажды, во время подобной посиделки, я вдруг осознала — он больше не пугает меня.       Похоже, страх растворился без следа, оставив после себя лишь трепетную, тихую благодарность огню.       Тётя опёрлась щекой на ладонь и устремила взгляд на острые языки пламени в камине, что мирно потрескивали, вторя дождю за окном.       — Знаешь, Адель… — произнесла она тихо, словно доверяла тайну. — Когда мне было тяжело, спасали именно такие вечера. Когда была лишь я да зажжённый камин. Я смотрела в огонь и воображала, как беды мои, казавшиеся тогда невообразимо великими, сгорают одна за другой. И чем дольше я наблюдала за пламенем, тем яснее понимала: всё это становится ничтожным, решаемым. Остаётся в прошлом.       Я повторила её позу, придвигаясь ближе к огню, будто желая на собственном опыте проверить то, о чём она говорила с такой тихой уверенностью.       Пламя было опасно близко — казалось, жар легонько касается кожи щёк, не обжигая, но пробуждая живое покалывание. Вместе с ним во мне словно рождалась новая сила… тонкая, но настойчивая. Недостающая уверенность. Его сила. Сила огня.       Мне было слишком хорошо знакомо чувство, о котором только что говорила тётя. Пожалуй, это у нас семейное. Огонь тянется к огню, стихия льнёт к своему истоку — и в этом, как мне кажется, есть особая красота.       Что я, что моя матушка и её сестра — все мы были огненными знаками зодиака. Правда, я и тётя — Стрельцы, а мама — Лев.       Не могу сказать, что увлекалась этой новомодной среди дам высшего света астрологией, но порой казалось: притяжение к огню говорит красноречивее любых знаков и расчётов на небесной карте.       — …Огонь — это своего рода место силы для меня. Я могу с уверенностью опереться на него, и он непременно поможет мне пережить любую беду. Мы с тобой в этом похожи, Адель; прислушайся и ты к тому, что нашёптывает тебе пламя… — протянула тётушка почти заворожённо.       Я моргнула, будто высвобождаясь из мягкой пелены её голоса и пленительного огня. Лёгким движением отстранилась и прижала ладони к разгоревшимся щекам — остужая кожу, стремясь вновь обрести себя.       Было приятно, что Аманда решилась сегодня на такую откровенность.       Однако чем более замысловато звучали её фразы, льющиеся тонкими, певучими струйками, тем сильнее я начинала сомневаться, что в её чашке действительно был чай.       С другой стороны — возможно, это мой шанс узнать больше? Готова ли она будет ответить на то, от чего прежде всегда так деликатно уходила…       — Тётушка, у нас жилой только второй этаж? — спросила я, заходя издалека.       Ответ последовал быстрее, чем я ожидала: Аманда убрала фарфоровую чашку от губ и спокойно кивнула.       — Да. В правом крыле, за нашими покоями, живут горничные; а слева, где размещены мужские комнаты, — обитает исключительно мужская прислуга.       — Значит, третий этаж заброшен? — продолжила я, наблюдая, как тётя всё так же пристально смотрит на пламя, будто пленённая им.       — Гостевой. Был… — ответила она после короткой паузы. — Буду откровенна: там всегда царит холод, даже летом. Потому, когда к нам приезжают гости, мы размещаем их только на втором этаже.       — Холодный?.. Из-за того, что говорил Ричард о призраках? — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела обдумать его.       Тётя медленно повернула ко мне лицо — её глаза, точно кукольные, отражающие мерцание огня, смотрели пристально.       — Адель, призраков не существует, — произнесла она мягко. — На верхнем этаже отчетливее слышен скрип стропил — всё же кровля совсем рядом. Да и поскольку те комнаты пустуют, слуги почти не смотрят за ними. В основном там лишь старые вещи… те, что нам давно не нужны.       Она ненадолго задумалась, словно прислушиваясь к шороху дождя за окнами, и продолжила:       — А ещё там длинные пустые коридоры, по которым частенько проносятся сквозняки, шумно завывая. Оттого такие впечатлительные особы, как твой брат, с лёгкостью начинают верить в небылицы — лишь бы добавить хоть каплю краски в палитру этих хмурых дней, увидеть нечто необычное.       Сделав ещё пару глотков, Аманда отставила чашку и устало откинулась на спинку кресла.       — Мне так надоело, что Ричард пристаёт ко всем со своими страшилками. Будто мальчишка, хоть и давно уже не ребёнок. Потому мы и перестали селить гостей на верхнем этаже: холод и шум делали их слишком доверчивыми к его басням. А когда все рядом — в тепле и разговоре — куда уютнее, да и слуги всегда под рукой.       — Тётя, скажите… вы счастливы? — слова сорвались прежде, чем я успела подумать — вопрос совсем не к месту.       Просто… в её взгляде было нечто такое, будто она давно забыла смысл самого слова счастье.       — В сезон дождей все в поместье несчастны по-своему, Аделаида…       — Вас тоже мучают мигрени, как Присциллу? — я подняла чашку, делая последние глотки.       Аманда задумалась на миг — словно примеряла мысль к сердцу, прежде чем ответить:       — Иногда. Но это теперь часть моей жизни. Гораздо страшнее — то, что не удаётся забыть. Отчего я стремлюсь к огню — в нём нет теней, тянущих к тебе руки. Он не хранит памяти и лиц, он пожирает всё. Всё, что должно исчезнуть — превращается в пепел.       Поняв, что разговор стоит заканчивать, я поднялась и слегка склонила голову:       — Спасибо, тётушка. Я, пожалуй, отправлюсь отдыхать.       — Конечно, дорогая. Я тоже сейчас пойду. Добрых тебе снов, — прошептала она, даже не взглянув в мою сторону, всё так же поглощённая мерцанием пламени в камине, будто в нём пряталось что-то ещё… то, что нельзя описать словами в полной мере, а только почувствовать душой.       Что ж, у каждого свои странности. А если учитывать нынешнюю непогоду, желание тёти искать утешение в огне уже не кажется необычным — во всяком случае, куда достойнее, чем алкоголь или сомнительные утехи с горничными.       Пока я, прихватив с собой подсвечник, поднималась в покои, в голове зародилась дерзкая мысль — сначала едва осязаемая, как искра, но с каждым шагом она разрасталась, приобретая форму вполне осуществимого плана. Неровные края сомнений сглаживала ночь — темнота способна скрыть куда более опасные поступки, чем простой порыв любопытства. Верно?..       Я убеждала себя, что всё обойдётся, но глубоко внутри знала: вполне может случиться иначе. Не так, как хотелось бы, а так, как обычно выходит — наперекосяк. И всё же, если что-то пойдёт не так, всегда можно сказать, что я просто заблудилась. Со мной это случалось прежде — и не единожды.       Направляясь в правое дальнее крыло, где ютилась прислуга, я замедлила шаг — чтобы перевести дыхание и хоть немного усмирить то необъяснимое волнение, что поднималось в груди перед исполнением задуманного.       Если вспомнить всех обитателей поместья, то брат уже и не кажется самым странным — разве что его увлечённость призраками способна заставить в этом усомниться. Хотя тётушкина страсть к созерцанию огня тоже, пожалуй, из разряда безобидных причуд…       Я слегка толкнула дверь в постирочную — она отозвалась тихим, жалобным скрипом. Внутри царила влажная тьма, пахло мылом, нагретой водой и чуть прелой тканью, которую не успели вовремя просушить. В углу стояла старая гладильная доска, на верёвках висели простыни — тяжёлые, холодные, словно пропитанные дождевым воздухом, что проникал даже сюда.       Тёплый пар клубился над чаном с бельём, а где-то под потолком шумно капала вода, будто часы, отсчитывающие время до моего шага в чужую роль.       Эту комнату мне удалось отыскать не сразу, особенно если учесть скудный свет — лишь моя свеча да редкие вспышки грозы освещали путь. Но внутреннее чутьё подсказывало направление. Вскоре я добралась до цели и, быстро стащив с полки аккуратно сложенный костюм горничной, вернулась к себе в покои. Некоторое время я просто ждала, чтобы Аманда отправилась отдыхать. И только после приступила к воплощению задуманного.       Размер чужого платья оказался маловат: грубоватое тёмное сукно плотно облегало фигуру, подчёркивая её куда смелее, чем мне хотелось, стягивало плечи и талию и заметно стесняло движения. Тяжёлая юбка ниспадала к полу почти неразрывным кольцом, белый полотняный фартук туго перехватывал талию, узкие рукава чуть натирали под локтями, а жёсткие манжеты белели у запястий, будто тонкие ободки инея.       Всё это было неудобно и непривычно после мягких шёлков и бархата моих обычных нарядов, но куда безопаснее для задуманного — слишком уж приметны были платья госпожи.       «Если что-то порвётся… оставлю монету в знак извинения — этого будет достаточно», — кивнула я своим мыслям и потянулась за гребнем.       Я торопливо заплела волосы в две простые косы и надела чепчик.       Взглянув на себя в тусклое стекло — почти неузнаваемую — я оставила свечу на тумбе и направилась к двери.       Сегодня я должна найти незнакомца. Чего бы это ни стоило.       Надоело, что он вечно ускользает от меня. Сердце уже не выдерживает этой неопределённости…       Снаружи гроза то с яростью набрасывалась на дом, то внезапно стихала, словно сама природа отражала мои внутренние метания. Вспышки молний на миг выхватывали острые тени на стенах, заливая коридор мертвенно-бледным сиянием; но стоило им угаснуть, как вновь смыкалась тьма — вязкая, пропитанная сыростью, которая ползла по коже, точно холодные пальцы.       Стараясь держаться в тени, я добралась до мужского крыла.       Не успело сердце сделать и двух тихих ударов, как знакомая, ненавистная дверь — та самая — неизбежно отворилась.       Я вжалась в холодную стену и замерла, будто надеясь слиться с ней и стать частью мрака.       Граф Чарльз оглянулся, уже собираясь уйти, — и в этот момент очередная молния вспорола небо, заливая коридор бледным заревом. Увидев меня, граф коротко махнул рукой, подзывая:       — Что встала? Подойди!       Я сделала пару неуверенных шагов, стараясь держаться на почтительном расстоянии:       — Да, господин?       — Принеси воды. Жажда замучила, — хрипло протянул он, откашлявшись, прежде чем вновь скрыться за дверью.       Недовольно цокнув языком, я пошла по узким ступенькам вниз. Соблазнительная мысль вернуться к себе в покои мелькнула почти сразу же: вряд ли граф стал бы искать служанку, не принёсшую воды. Но для меня отступление сейчас было бы поражением — в то время как путь вперёд таил манящую неизвестность. Поэтому я отбросила всякую мысль о возвращении к себе.       Проскользнуть глубже в мужское крыло я сейчас не решалась: если что-нибудь пойдёт не так, Чарльз непременно выйдет — я была уверена, что он чуток к любому подозрительному шуму, как сторожевой пёс, привыкший владеть территорией.       Каждый шаг отдавался в тишине ночи, будто сердце билось в туфлях. По окнам стекала вода; дождь то налетал буйным шквалом, то стихал, словно запутываясь в своих же порывах. Молнии раз за разом рассеивали темноту, и весь дом в эти мгновения становился белёсым, будто высеченным из кости.       Я направилась в кухню — чтобы набрать воды, как мне и велели. Но очередной раскат грома, глубокий и гнетущий, словно удар по медному замку входной двери, заставил передумать и отставить графин. Свет молнии вспыхнул особенно ярко, наградив мерцанием в глазах. Проморгавшись, я шагнула в столовую и опёрлась ладонями о длинный дубовый стол с прохладной гладкой поверхностью.       Склонившись над ним, я ссутулила плечи под грузом выбора, который я всё ещё не решалась сделать — идти ли дальше? Отступить?.. Нарушить ли правила, которые я сама себе только что установила?       В кухне почему-то пахло одновременно и сыростью, и тлеющими углями. Но для меня пахло ещё чем-то иным — тихим, невыразимым, похожим на одиночество. Одиночество без него.       Это и стало ответом.       Но не могу же я каждую ночь бродить по дому в поисках незнакомца?.. А спрашивать про слугу — странно, почти неприлично. Хотя он вовсе не походил на простого работника: манеры, осанка, взгляд — всё в нём было аристократичным. И всё же…       Мысли оборвались внезапно — на моей талии сомкнулись чьи-то руки, сухие, жесткие, будто железные обручи. Хватка была такой цепкой, что я едва смогла вдохнуть. Меня тотчас окутал неприятный запах сырого сукна и пота. Я рывком повернула голову, но темнота была густой, как тушь, и не дала ни малейшего понимания кто там.       Вот же чёрт!       Я резко дёрнулась, пытаясь вырваться:       — П-пустите! — голос дрогнул. — Если не отпустите, я закричу — и весь дом услышит!       — Только попробуй, — чужой шёпот коснулся уха, ледяной, как лезвие ножа. — Я сломаю тебе шею раньше, чем ты издашь хотя бы писк.       Холодная рука медленно скользнула по ноге, другая поднялась к груди — будто проверяя, до какой степени может дойти.       Чужое тело навалилось всем своим весом, лишая пространства, воздуха, движения. Я упёрлась ногами в край стола — до судороги, до боли — лишь бы удержаться.       На долю секунды я окаменела — ужас сжал горло. Из глаз потекли горячие слёзы.       Влажные дорожки на щеках, прерывистое чужое дыхание в шею — всё говорило одно: я в ловушке.       Мысль пронзила меня, как та молния за окном: неужели так? Неужели я паду так жалко, так ничтожно, так глупо?       Старческие пальцы сжали грудь, впиваясь, как ржавые крюки. Я глубоко вдохнула — горечь и ужас поднялись во мне, как огонь в печи — и, сжав зубы до скрипа, собрала всё, что во мне оставалось живого. В одно мгновение я резко оттолкнула графа, ударив спиной так сильно, как могла. Этого оказалось достаточно, чтобы тело врага пошатнулось, он ослабил хватку, и между нами образовалась тонкая, хрупкая полоска свободы.       Я нырнула в неё, как зверёк в прореху забора.       Стол с хрустом скользнул по полу, больно царапнув мою ногу, — но я вырвалась. Немощно, нелепо, отчаянно — но вырвалась.       Конечно, мне не доставало сил, чтобы отшвырнуть мерзавца, но того мига, когда он потерял равновесие, хватило для моего спасения.       Мне казалось, будто я вижу всё со стороны — как сцену из чужой жизни, кошмар, который не хочется принимать за правду. Но реальность была именно такова.       Граф взвыл и, грязно выругавшись, бросился за мной в погоню.       Коридоры рвались вспышками молний — и моя фигура в платье горничной, то сливающаяся с тенью, то ярко выхваченная белым светом, мелькала в них, точно загнанный зверь на охоте.       Ещё никогда я так не ненавидела сезон дождей.       Я слышала за спиной быстрые, приближающиеся шаги: расстояние, добытое первым рывком, стремительно таяло. Только вот… если он поймёт, кто перед ним — остановится ли?       Мне не хотелось проверять. У меня не было уверенности — даже слабой — что ответ будет для меня утешительным.       Впереди, в резком, дрожащем всполохе очередной молнии, мелькнула тень. Человеческая.       Я судорожно протянула к ней руку и позвала, но пальцы лишь разрезали пустой воздух, а мой голос утонул в раскате грома, будто ночь сама решила заглушить меня.       Я продолжала бежать.       Отчаянно, вслепую, не разбирая дороги — только бы оказаться как можно дальше от Чарльза.       Воздух с каждым шагом рвался из груди, словно в лёгкие всыпали груду камней; горло жгло, ноги наливались свинцом, но мысль остановиться, чтобы перевести дух, было хуже самой погони.       Уже на третьем этаже я наугад толкнула ближайшую дверь — она поддалась.       Я захлопнула её за собой и повернула ручку замка — холодный металл взвыл под пальцами, но поддался на удивление легко.       Не теряя ни мгновения, я юркнула под кровать, стараясь забиться как можно глубже.       Тишина.       Сперва пугающая, затем — выжидающая.       Здесь было так пыльно, что горло и нос моментально заложило, вынуждая сдерживать подступающий чих, — но мне было всё равно. Слушая собственное рваное дыхание, я молилась, чтобы комната оказалась пустой, и под утро мне удалось вернуться к себе незамеченной.       Ногу жгло в том месте, где я поранилась о край стола; лёгкие щипало от промозглого воздуха. Сердце, ещё минуту назад готовое вырваться из груди, постепенно всё же сбавило безумный ритм.       Я осторожно выглянула из-под постели.       Казалось, не только я ловлю каждый звук в коридоре — даже гром с дождём прекратили свои битвы, будто прислушивались вместе со мной.       Тишина. Спасительная тишина.       Обрадованная этим хрупким покоем, я позволила себе хоть немного расслабиться — тело, сжатое до болезненности, стало понемногу отпускать, словно струна, которой наконец позволено отдохнуть.       Но радость оказалась недолгой.       Снаружи едва слышно скрипнула дверная ручка.       Она поворачивалась медленно, мучительно, будто чья-то рука испытывала замок на терпение; движение шло туда-сюда, срываясь на тонкий, ржавый скрежет, который прожигал тишину, как пламя бумагу.       Затем настала секунда тишины — короткая, обманчивая, как последний штиль перед бурей.       И вдруг — звякнула связка ключей.       Лязгающий звук — точно набат, отсчитывающий мгновения до моего конца. Кто-то явно подбирал ключ. Пробовал один, затем другой.       Я прижала ладонь к губам, заглушая дрожащий выдох, и вползла ещё глубже под кровать, в самый угол, где стена упиралась в пол.       Веки захлопнулись — как ставни перед ураганом.       «Вот и всё. Этот демон всё-таки нашёл меня, и эта комната — последнее, что я увижу…»       Мысль хлынула в сознание ядом, пропитывая даже крошечные надежды на то, что за дверью могла быть служанка. Да кто угодно — только бы не граф!       Дверь отворилась, и кто-то вошёл неторопливо, без спешки. Сухой щелчок замка — заперто. Изнутри.       Громовой раскат, словно измываясь, расколол небо; в окнах вспыхнул слепящий свет, прожигая воздух вокруг горячим напряжением.       Я задрожала — не от холода: он лишь полз тонкими ледяными нитями по полу, по стенам, пробирая до костей; а от неизведанности — которая душила, казалось, сильнее, чем сама мысль о возможной, почти неизбежной гибели.       Я не смела надеяться на что-либо хорошее: слишком часто свет оборачивался для меня тенью. Реальность умеет ударить куда больнее, чем самое смелое воображение.       Будто почуяв мой страх, человек начал приближаться к постели. Я распахнула глаза, пытаясь разглядеть хоть очертания обуви, силуэт — хоть намёк на то, кто стоит рядом. Но было слишком темно.       Не ночь — бездна. Бездна кромешного отчаяния.       Словно услышав моё молчаливое желание, очередная молния рассеяла тьму — на одно короткое, беспощадно яркое мгновение. Этого хватило, чтобы увидеть в шаге от себя мужские ботинки.       Нервы оголились до предела.       Паника уступила место странному ощущению: будто я теряю связь с реальностью, словно ещё чуть-чуть — и сознание сорвётся, вязко проваливаясь в темноту. Но нет. Страх хлестнул по мне, точно плетью, не позволяя упасть в желанное забытьё.       По коже головы побежал холод — будто невидимые пальцы принялись поднимать волосы.       Мне стало дурно: череп разрубило болью, словно колуном; мир поплыл, размываясь, смешиваясь с ужасом, с дрожью, с тошнотой — со всем, что жило внутри меня в этот момент.       А я… лишь вновь закрыла глаза — смирившись с неизбежным.       Но вместо тишины — голос.       — Аделаида? — негромкий, удивлённый и оттого прозвучавший громче грозы за окном.       Не сон ли это?       Неужели я действительно провалилась в беспамятство — и теперь слышу то, чего не может быть?       Я медленно раскрыла глаза, ощущая, как они наполняются влагой.       Фигура у кровати стала различимой: человек опустился на колени и, наклонившись, протянул ко мне руку. Теперь её очертания освещал тёплый огонь свечи — не молния, а нежный, живой свет.       — Не бойтесь, госпожа, — прошептал мягко юноша. — Вас никто не обидит. Со мной вы в безопасности.       Всё ещё прикрывая рот рукой, я медленно подняла вторую к глазам, собирая крупные жемчужины слёз.       Я не могла это остановить. Всё внутри рвалось наружу — боль, страх, облегчение — и изливалось горячими дорожками, обжигая щёки и, казалось, саму душу.       Дрожащей левой рукой я нащупала его протянутую ладонь и судорожно схватила её.       Тёплая. На удивление, очень тёплая — так, что невольный трепет пробежал по всему моему телу.       — Госпожа, прошу… успокойтесь. Мне тяжело слышать ваши всхлипы. — Голос был мягким, осторожным. — Вы не хотите вылезать оттуда?       Вместо ответа я лишь сильнее потянула его за руку, будто цепляясь за единственный обломок корабля в штормовом море.       — Хорошо, я понял, — тихий звук подсвечника, поставленного на пол рядом, и вот незнакомец уже ныряет под кровать, пригибаясь. — Если я застряну здесь, госпожа, это будет на вашей совести…       Но я-то знала: он не застрянет.       Места под высокой кроватью было вполне достаточно — особенно если учесть и его и мою худобу.       Устроившись рядом, он повернул ко мне голову. Свободная рука легла на мою — влажную от слёз — кисть, унимая дрожь нежным, согревающим касанием.       — Если вы позволите… могу ли я вас обнять? — произнёс незнакомец осторожно, почти шепотом. — Вы вправе даже покричать мне в грудь. Главное, чтобы вам стало легче… — не дослушав, я вцепилась тонкими пальцами в его одежду.       Пара неловких движений — и я уткнулась в плечо юноши. Вновь хлынули слёзы, сплетаясь с ливнем, который с новой силой забарабанил по стёклам.       Рука юноши поднялась к моей голове, медленно, осторожно, будто боясь причинить боль. Он гладил волосы — ласково, неторопливо, словно в ритм каждому моему всхлипу.       — Я прогнал его, — шепнул он. — Он больше не тронет вас, госпожа. Теперь — никогда. Не посмеет.       Буря в душе понемногу утихала. Я оторвалась от рубашки незнакомца и зашептала:       — Что ты такое говоришь? Он граф — ему безразлично, кто перед ним. Он берёт то, что пожелает. Любая прихоть…       Я всхлипнула и осеклась; в ту же минуту донеслось тихое:       — Но вы же здесь, со мной. А это значит, что вы уже не подвластны ему.       Слова юноши нежили сердце, а дыхание ласкало мои волосы; голос его был ровен, бархатен и спокоен.       Я лишь на миг порывалась возразить. Не верилось, что всё это и впрямь может разрешиться так просто.       — Ты не понимаешь. Если он узнал меня сегодня, это лишь подольёт масла в и без того бушующее пламя. Граф не отступится, если уж задумал неладное…       — Вам следует забыть об этом, госпожа. Он больше не тронет вас. Не посмеет. Доверьтесь мне. Хорошо?       Я тотчас кивнула, вглядываясь в едва различимый силуэт.       — А теперь… быть может, вы согласитесь более не испытывать судьбу, и мы выберемся отсюда? Не думаю, что холодный пол и обилие пыли благотворно скажутся на вашем самочувствии.       Я затаила дыхание. Душа беспрекословно была готова следовать за ним, принять всё, что он скажет; но разум… как можно вот так, без колебаний, довериться незнакомому человеку?       Пока его слова казались мне лишь попыткой утешить, отсрочить неминуемую, злосчастную участь. И всё же — как же мне хотелось поверить… ему.       Внутри скопилось столько камней, тянущих в пропасть: боль, пустота, разочарование — они не оставляли места ни единому проблеску лучшего завтра. Да и сама я вряд ли уже смогла бы вынести такой груз.       — Хорошо, — прошептала я. — Давай…те вылезать отсюда…       Довольно хмыкнув, юноша двинулся в сторону и, освободившись из пыльного царства, подал мне руку, помогая выбраться из-под кровати. От резкого движения рана на ноге тут же напомнила о себе — жгло неприятно, точно как от удара крапивой.       Нахмурившись, я стиснула зубы и случайно встретилась с немым вопросом во взгляде юноши.       — Поцарапала ногу, когда убегала, — ответила я торопливо, стараясь придать голосу нарочитое безразличие.       — Я обработаю рану. Садитесь на постель, — сразу же сказал добродушно незнакомец, отпуская мою руку.       — Не… — я застыла, так и не договорив.       Первой пришла мысль, внушённая строгими нравственными наставлениями, — отказаться. Царапины находились выше колена, а потому ситуация показалась мне весьма… щекотливой.       Но ведь это был не кто-нибудь — это был он. Тот самый человек, которого героиня моей книги полюбила всем чистым сердцем и невинной душой. Быть может, у меня больше не представится случая на подобную близость с ним.       — Не? — переспросил он через плечо, уже направляясь к двери.       — Не бросайте меня одну.       — Я не брошу, — ответил он и очередная добрая улыбка, едва различимая в колеблющемся свете свечи в его руке, подарила душе тепло. — Всё необходимое найдётся здесь.       Юноша аккуратно поставил подсвечник на комод и провёл длинными пальцами по его крышке. Он стоял по правую руку от той злосчастной двери, при виде которой меня теперь уже не била дрожь. Как странно…       Неужели с незнакомцем я действительно… в безопасности? Удивительно, но сейчас в это верилось безоговорочно, на уровне неосязаемой и необъяснимой истины.       Облегчённо вздохнув, я присела на край постели, наблюдая за его действиями. Юноша зажёг ещё несколько свечей на потёртом канделябре, позволяя тёплому свету разлиться по стылому пространству небольшой комнатушки.       Его длинные чёрные волосы были распущены; и стоило ему бросить на меня беглый взгляд, как пряди чёлки ещё больше скрыли его лицо.       За в меру широкими плечами нельзя было разглядеть, что именно он делает, но звон склянок и тихий лязг металла говорили сами за себя.       Вскоре незнакомец оказался рядом, и поставил на столик и канделябр, и небольшой поднос с приготовленным для меня.       — Откуда вы узнали, что в ящике всё это есть?       Вопрос сорвался с губ и неловко повис в воздухе.       Ведь эта комната находится на нежилом этаже.       Если, разумеется, я ничего не путаю.       В спешке вполне можно было растеряться, принять второй этаж за третий. Однако сперва мне казалось, будто я бегу так долго… бесконечно долго — словно сквозь вечность.       — Вы всё ещё не поняли, Аделаида? — произнёс юноша. — Вы спрятались в моей комнате.       Он сделал короткую паузу и уже иным, деловым тоном добавил:       — А теперь — к делу. Показывайте рану.       Немного ошеломлённая услышанным, я тихо рассмеялась, прикрывая губы рукой.       Вот уж поистине судьба-злодейка.       Я искала юношу среди других слуг — и в итоге спряталась именно у него.       Поборов приступ смеха, я, уловив на себе его слегка недоумевающий взгляд, коснулась подола своего платья и стала неспешно приподнимать грубую ткань. Странно, что мой внешний вид нисколько не смутил его; впрочем, возможно, это было лишь очередное проявление тактичности с его стороны… Недосказанностей и без того хватало.       Ткань скользила по ногам всё выше и выше…       Незнакомец неловко кашлянул и отвернулся. Это вызвало во мне лёгкое покалывание в груди и хрупкий миг остановившегося дыхания.       «Какой джентльмен…»       Сердце пропустило удар, и я глубоко вдохнула, ощущая, как щёки стремительно заливает румянец.       Подол неприятно задел царапины и в итоге его край застыл над ними буквально в двух пальцах.       — Можете обернуться, — прошептала я, несмело глядя на спину юноши.       Он осторожно оглянулся через плечо, будто всё ещё не будучи уверен, позволено ли ему повернуться, затем снял чёрный фрак и накрыл им мои колени, избегая моего взгляда и оставляя обнажённой лишь ту полоску кожи, где темнели раны. Ткань, согретая его телом, мягко окутала меня теплом — словно объятием, от которого неожиданно стало спокойно.       Опускаясь передо мной на колени, он явно смущался: движения были медленны, выверены, будто каждое из них требовало внутреннего разрешения.       Незнакомец взял пузырёк и бинты с прикроватного столика и с лёгкой хрипотцой тихо заключил:       — С вашего позволения, я начну, госпожа.       Его голубой взгляд, ясный и тревожно-чарующий, поднялся ко мне в немом вопросе. А я лишь больше смутилась и поспешно отвернулась в сторону залитого мраком окна, обожжённая своими же чувствами.       — Да… как вам угодно.       И пусть сердце заходилось соловьиной трелью, а щёки обдавало жаром, я позволила себе маленькую дерзость — поглядывать на него искоса, жадно впитывая каждое движение его тонких, длинных пальцев.       Складывалось впечатление, что незнакомец с особым тщанием избегал всего лишнего, будто сама возможность случайного прикосновения была для него запретной. Я ощущала лишь предметы: холод стекла, прохладу металла, шершавость бинта, промакивающего рану — всё предназначенное для исцеления тела, но никак не для утешения души, истосковавшейся по теплу незнакомца.       И всё же… с ранами он справился быстро, почти мгновенно.       А я — разочарованная тем, что не случилось даже мимолётного касания, — тихо вздохнула: невольно, с примесью горечи и тоскливого, стыдливого сожаления.       Разумеется, мои слова были истолкованы совсем иначе.       — Сильно болит, госпожа? — спросил юноша с мягкой озабоченностью. — Я могу обмотать, чтобы ткань платья не задевала израненную кожу.       Я тотчас оживилась и закивала, даже не скрывая поспешности:       — Д-да… это было бы весьма кстати.       Незнакомец провёл ладонями по лицу, словно прогоняя внезапное наваждение, и уже тише, с заметной неловкостью, произнёс:       — Я не смею просить о подобном, но… не могли бы вы немного раздвинуть ноги, чтобы мне было удобнее намотать бинт?       Осознав всю странность и двусмысленность положения, я всё же постаралась сохранить невозмутимость, хотя бы внешне. Внутри же — от прежних тревог не осталось и следа. Да и куда там им?!       Я была так поглощена незнакомцем и этим мгновением, что почти поверила: разум мой окончательно уступает чувствам.       — Для вас… что угодно… — сбивчиво выдохнула я, оставив губы приоткрытыми.       Воздух будто исчез из лёгких, когда мои колени разошлись всего на ничтожное расстояние.       — Ещё немного… — проговорил юноша, по-прежнему не поднимая глаз.       Он был явно смущён; то и дело отводил взгляд, будто страшился лишний раз задержать его на нагой коже, по которой пробегали дрожащие блики от свечей.       — Вы можете сами раздвинуть так… как будет удобно именно вам… Я…       Резкое, неожиданное движение заставило меня умолкнуть.       Словно поддавшись мгновенному порыву — или же давно сдерживаемому желанию, — он позволил фраку соскользнуть с моих колен, и его горячие пальцы тут же коснулись обнажённой кожи. Незнакомец прикусил нижнюю губу, пересохшую от неровного дыхания, и мягко, но настойчиво раздвинул мои ноги.       Не выдержав ощущения столь желанного касания, я тихо ахнула.       Юноша же, будто очнувшись от наваждения, поспешно накрыл мои колени фраком, вновь воздвигая между нами хрупкую преграду.       Бинт скользил по коже, и время от времени костяшки пальцев незнакомца невольно задевали тыльную сторону другого бедра.       Покрывало под моими пальцами скомкалось; зубы тихо скрипнули — не от боли. Совсем от иного, пугающе сладкого ощущения.       Завязывая узелок, юноша поднял ко мне голову:       — Не туго?       Я подалась вперёд и чуть дрожащими руками обхватила его лицо — прекрасное в своей растерянности, — осторожно скользнув пальцами под пряди длинной чёлки.       — Мне нужно твоё имя… — взмолилась я.       Он выглядел настороженным, почти испуганным, но не отпрянул.       — Зачем?..       «Тц, что значит — зачем? Что за глупые вопросы?!»       Скрипнув зубами, я тяжело выдохнула и, черпая решимость в собственной злости, нахально провела большим пальцем по его губам. Они оказались мягкими и сухими одновременно; от этого простого прикосновения разум мой растёкся, будто дождевые струйки по крыше — неудержимо и беспорядочно.       И вдруг юноша заговорил, вынуждая меня остановиться в самой середине этого бесстыдного жеста:       — Я предоставляю вам выбор, госпожа. «Имя», которое вы так жаждите… или «поцелуй»?       Теперь уже растерялась я. Подобного вопроса — нет, предложения — я не ожидала вовсе.       Я приоткрыла рот и беспомощно скользнула взглядом по комнате, словно надеясь отыскать ответ среди теней и дрожащего пламени свечей.       Мне было так необходимо его имя! Ведь за всё время, что я прожила здесь, я не узнала о нём ничего — даже такой, казалось бы, малости. Это тревожило меня, не давало покоя, толкало на безрассудства, подобные нынешнему.       Но поцелуй… о нём я и вовсе не смела мечтать — разве что украдкой, неосознанно, в смутных видениях сна. Этот пылкий жест был желанен до пугающей остроты; страшась собственного, всепоглощающего стремления, я не позволяла себе даже мысли о том, что подобное может случиться наяву — здесь, в действительности.       Неужели теперь я смогу писать о том, что испытала наяву, во плоти и живых ощущениях, а не довольствоваться лишь воображаемыми грёзами юного девичьего сердца? Но губы незнакомца… они казались мне непомерно дорогой ценой за столь желанное откровение.       Пока я металась в раздумьях, будто мотылёк у гибельного огня, ощутила, как моих рук коснулись его пальцы — тёплые, нежные. Он накрыл ладонями мои кисти, всё ещё покоившиеся на его щеках, и задержал их — уверенно, решительно.       Затем незнакомец приподнялся, опираясь коленом о край постели, и склонился надо мной, неотвратимо сокращая расстояние между нами — медленно, почти мучительно медленно.       Я же, точно заворожённая, не отводила от него взгляда; внутри меня вспыхивали и рассыпались тысячи крошечных огней, щекоча, тревожа и заставляя всё существо моё трепетать в сладком, запретном ожидании.       С каждым ударом сердца он становился всё ближе, а я не могла… не смела вымолвить ни слова, чтобы не разрушить этот доселе невообразимый миг.       Пряди его волос упали, скользнув по моему лицу; кончик носа коснулся моего. А дыхание… Боже… оно обжигало губы нестерпимым, томительным желанием.       Не прикасаясь, он прошептал, словно отнимая у меня и сознание, и волю:       — Так ты желаешь моего поцелуя, госпожа?       Как я могла?.. Как смела бы отказаться? Я винила бы себя всю жизнь, поступи я иначе.       — Да… — почти невесомо вырвалось у меня, заставляя закрыть глаза и раствориться в дальнейших столь драгоценных ощущениях.       Кончики его пальцев едва ощутимо, точно шёлком, коснулись моих. Одна рука легла мне на затылок, глубоко зарываясь в волосы; другая же мягко, но властно сжала мою кисть, увела её вниз и переплела наши пальцы в крепкий замок на покрывале.       Бархатные губы коснулись моих — сначала робко, едва заметно, будто пробуя, — затем вновь и вновь, поочерёдно перебирая пересохшие от томительного ожидания уста. Не выдержав, я сорвалась на тихий стон и подалась вперёд, всем существом устремляясь навстречу его телу.       Поглощая моё прерывистое, сладострастное дыхание, незнакомец на краткий миг опустил ладонь мне на талию — и даже сквозь ткань это прикосновение обожгло, точно клеймо.       Сократив расстояние, он прижал меня к себе и осторожно уложил на постель, поддерживая, словно опасаясь причинить даже малейший вред. Испугавшись, что он сейчас отстранится и оборвёт то, что едва успело начаться, я поспешно обвила его руками, прижимаясь как можно ближе, жадно, безрассудно.       И всё же… оставив мои губы на милость ночной прохлады, он отстранился и шепнул — нежно, в сладкой истоме:       — Не нужно…       Слёзы сами подступили к глазам, едва сдерживаемые ресницами.       — Ну уж нет, — выдохнула я. — Вы обещали мне поцелуй, а не его след. Сдержите своё слово…       Юноша тихо, недовольно прорычал — почти неслышно, — и вновь припал к моим губам… но на этот раз иначе.       Его губы вновь нашли мои. Язык прошёлся по губе и вошёл в рот. И между ними возникло то тихое, опасное скольжение, от которого перехватывало дыхание и темнело в глазах. Я впилась ногтями в его широкую спину, будто ища опоры, и дышала неровно, сбивчиво, отдаваясь этому нарастающему всепоглощающему чувству.       Лёгкое, дразнящее движение языком по моему — едва уловимое, почти ощутимое — отзывалось во мне огненными вспышками, пробегавшими по всему телу.       Выгнувшись под незнакомцем дугой, я утратила всякую связь с реальностью и, повинуясь не разуму, а чувству, начала отвечать — сперва несмело, затем всё раскрепощённее, повторяя его ритм, блуждая руками по телу юноши и прижимаясь так, будто отпустить его значило бы исчезнуть самой.       Его дыхание стало тяжёлым, горячим; напор — настойчивее, и поцелуй разгорался, словно угли в камине, которым дали свежий воздух.       Мы сходились глубокими поцелуями и расходились вновь, чтобы вдохнуть, точно волны во время внезапного шторма, — не в силах ни слиться, ни отстраниться окончательно. Мне хотелось, чтобы это время длилось вечно, чтобы незнакомец остался со мной — не на час и не на ночь, а навсегда.       Он был мне необходим — до боли, до дрожи, — и всё же даже сейчас ему каким-то чудесным образом удавалось оставаться непостижимо далёким…       И потому меня терзал один-единственный, неотступный и чудовищный страх: что происходящее сейчас между нами закончится — и мы снова станем просто госпожой и её безликим слугой.

༺ ☾𖤓 ༻

      Я открыла глаза от резкого стука в дверь. Солнце пробиралось сквозь тяжёлые портьеры из выцветшего дамаска, рассекая полумрак комнаты тонкими, пыльными прочерками света, падающими мне прямо на лицо.       На втором ударе осознание всё же настигло меня, и я приподнялась на локтях, чувствуя, как в висках лениво пульсирует недоумение.       Что происходит?! Почему я в своей комнате?       Погодите… а что было вчера?..       Воспоминания ускользали, будто неясный сон, стоит лишь попытаться ухватиться за них. Всё казалось размытым, обрывочным… но в то же время — слишком живым, чтобы быть пустой фантазией.       Стук повторился — настойчивее, требовательнее, — и, не сдержав раздражения, я схватила вторую подушку и метнула её в сторону двери.       — Не сейчас! Я ещё сплю!       Опустив взгляд, я машинально осмотрела себя. Тело было облачено в ночную сорочку из тонкого батиста, мягко струящуюся по коже, с узкой кружевной отделкой у ворота и рукавов.       Что происходит?       В моей голове — одни воспоминания. Перед глазами — свидетельства об иных.       Как так вышло, что они и действительность не сходятся? Почему одно не желает накладываться на другое, словно я проснулась не в своём утре, а в чьём-то чужом дне?       Я запуталась. Совершенно испуганно — не понимая…       В дверь застучали ещё настойчивее, и я, зло выругавшись, вскочила с постели и босиком подбежала к выходу.       Ненавижу шум.       Ненавижу эти ледяные половицы, пробирающие до костей.       И особенно ненавижу — когда мне мешают выспаться.       Резким движением я отперла замок и, высунувшись в коридор, почти зарычала:       — С первого раза разве не ясно?!       — Не хами, — спокойно отозвался брат.       Он стоял, как всегда, безупречно собранный, и машинальным, отточенным до привычки жестом убрал за ухо непослушную каштановую прядь. Взгляд его — холодный, зелёный, оценивающий — скользнул по мне сверху вниз с тем же неизменным высокомерием.       Как… мило. Столько времени прошло, а ничего не изменилось. Один и тот же взгляд — что на прислугу, что на меня. Очень приятно, благодарю покорно.       Стиснув зубы и с трудом сдерживая рвущееся наружу раздражение, я ядовито процедила:       — Зачем пожаловал, о великий и уважаемый Ричард?       — Семейный завтрак, — отозвался он невозмутимо. — Желательно, чтобы все присутствовали. И ты в том числе.       Брат уже собирался развернуться и уйти, будто разговор был исчерпан, но я поспешно схватила за руку, удерживая его у двери.       — Подожди… — тише добавила я. — Что-то случилось?       Ричард обернулся, слегка нахмурившись, и вопросительно приподнял брови:       — А должно?       — Ты какой-то… не в настроении, — я отвела взгляд, внезапно ощутив странную неловкость. — Мало ли…       Не могу же я прямо спросить, — мелькнуло в голове, — говорил ли обо мне граф Чарльз или видел ли меня кто в поздний час блуждающую в коридорах, да ещё и в платье горничной.       Обо всех тех обрывках воспоминаний, что всплывают так некстати и так настойчиво, будто ищут подтверждения своей реальности в чужих словах.       — Действительно… Может, потому что эта ночь выдалась крайне тяжёлой? Я плохо спал. Как и многие в этом доме…       Моя реакция, видимо, выдала меня с головой — Ричард повернулся ко мне полностью и пристально всмотрелся в лицо.       — Ты чего побледнела? — нахмурился он. — Тебе дурно?       И что мне ответить?       Возможно, это мой шанс избежать завтрака? Так не хочется видеться со всеми. Сидеть там как на иголках, изображая спокойствие.       Как же мне поступить?..       Я обернулась и медленно обвела взглядом комнату, словно ища опоры, и остановилась на окне. Там небо, тяжёлое, будто полное свинца, царапало солнце мрачными когтями, вынуждая свет то и дело гаснуть, прятаться за тучами.       Не отрываясь от этого вида, я протянула:       — Да… у меня сейчас девичьи дни, — голос стал тише. — Живот болит с самого утра, мучаюсь… спать не могу. Каждый шаг — будто ножом режут… — я говорила, погружаясь в меланхоличную темноту за стеклом, почти убеждая саму себя в правдивости собственных слов.       — Тогда, может, тебе и не стоит идти? — осторожно предложил брат. — Если так плохо… Я скажу, чтобы принесли что-нибудь лёгкое прямо тебе в покои.       Прислонившись лбом к холодной дубовой двери, я наконец пришла в себя, и посмотрела на брата исподлобья. С видом глубочайшей, почти трагической обречённости прошептала:       — Но как же завтрак?.. Ты ведь сказал, что нужно, чтоб все присутствовали… Будет что-то важное…       Ричард скривился и махнул рукой, словно отгоняя назойливую мысль:       — Боже, Адель. Ты же знаешь родителей. Наверняка опять придумали какую-нибудь ерунду.       Он вздохнул и добавил уже тише:       — На самом деле я надеялся, что хоть ты будешь. Одному с ними, знаешь ли, тяжеловато высидеть.       — Одному? Присцилле лучше не становится?       Повисло молчание — плотное и тягучее, которое вынудило по-настоящему встревожиться.       В последние дни я вообще не видела сестру. Она будто исчезла из дома… Недобрые мысли уже начали складываться в пугающие образы, но их оборвал голос Ричарда:       — Становится. Временами, — ответил он уклончиво. — Но если есть возможность, чтобы тебя лишний раз не беспокоили, почему бы ею не воспользоваться, верно? — на последних словах брат многозначительно подмигнул.       Наконец-то, спустя несколько фраз Ричард, словно смягчился. Напряжение между нами ослабло. Может, и впрямь всему виной его плохой сон…       Только вот слова о том, что многие в этом доме не спали — неприятно прошлись коготком страха по сознанию.       «Хоть бы ночные события сошли мне с рук».       — Ладно, я пошёл. Выздоравливай, сестрёнка, — бросил он неожиданно бодро и, не оглядываясь, быстро удалился по коридору.       Я закрыла за ним дверь и вернулась вглубь комнаты. Села за стол, бессильно опустив руки, и уставилась в окно.       За стеклом небо хмурилось всё сильнее: тучи, будто раздражённые и нетерпеливые, наливались густой, тягучей чернотой. Они нетерпеливо наползали друг на друга, скрывая остатки света, словно намеренно стирая утренние очертания мира.       Солнце, что ранее то исчезало, то на мгновение проступало блеклым пятном — окончательно потонуло в непроглядном мареве.       Я понуро вздохнула.       Вот же…       За одну ночь произошло столько нелепого, странного, пугающе-сладкого — а теперь всё это казалось нереальным, будто чужой сон.       Мне отчаянно хотелось собрать разрозненные куски воспоминаний в одну ясную, цельную картину — но они ускользали, путались, рассыпались…       Ко всему прочему, голова словно вступила в заговор с остальными бедами и начала нестерпимо ныть, отдавая тяжестью в теле.       «Возможно, я тоже просто не выспалась, — попыталась убедить себя я. — Пока не пришла в чувство, потому и не могу вспомнить всё как следует…»       Верно же?       Взгляд опустился на бумагу, небрежно разбросанную возле пишущей машинки. Листы лежали так, будто их оставили в спешке — без привычной мне аккуратности.       «Совершенно не помню, чтобы оставляла здесь что-то, да ещё и вот так».       И чем дольше я глядела на чёрные буквы, тем сильнее во мне крепло сомнение: всё ли в порядке со мной.       Ещё пару мгновений назад я была убеждена, что обрывки воспоминаний — это не нечто созданное воображением, а пережитое мной наяву. Что всё случившееся ночью было реальностью, пусть пугающей, смутной, но — моей.       А теперь…       Теперь я видела на бумаге — слово в слово — то, что, как мне казалось, происходило в темноте прошедшей ночи.       Как такое возможно?       Может быть, я всю ночь писала?..       Так увлеклась, глубоко вошла в роль, что пережитое перешло в сон, а он стал плотью для воспоминаний? Это объяснило бы, почему я очнулась в ночной сорочке. Более того, подобное уже не раз случалось — я засыпала за работой, не чувствуя, как истощение берёт своё.       Но ведь могло быть и иначе.       Я не помню, каким образом оказалась в своей комнате. Не помню, как добиралась до неё. Не помню, как сняла чужое платье.       А если я всё же вернулась — сама, дрожащая, разбитая — и, не в силах удержать пережитое в себе, села за стол и принялась изливать всю боль, весь страх и сладкое безумие на бумагу?       Если так…       Тогда где-то здесь должен быть костюм горничной.       Резко поднявшись, я начала искать тот злосчастный костюм, стараясь не упустить ни единого закоулка комнаты. В то же время гудящая голова была до краёв набита мыслями — я отчаянно пыталась выстроить их в стройный, ладный ряд, но они ускользали, разбегались, сталкивались друг с другом.       Я помнила, как хотела найти того юношу.       Помнила, как заполучила костюм горничной и переоделась.       Помнила встречу с графом Чарльзом. Хотя такое, я бы предпочла забыть.       А дальше… события начинали расплываться, будто их кто-то намеренно стёр, оставив лишь блеклые тени.       Я вернулась к столу и пробежалась глазами по исписанным листам.       — Вот… это я помню хорошо…       А вот приставания графа на кухне — смутно, словно сквозь плотную завесу. Что же там дальше?       Страницы мелькали одна за другой, точно части витражной мозаики, рассыпанные и перепутанные. Удивительно было видеть, сколько мыслей я успела вложить в текст — и насколько глубоко, тщательно, почти болезненно они были описаны.       Что ж… теперь становилось ясно, почему в голове всё так отчётливо. Я и вправду «вжилась в роль».       Я остановилась, опираясь ладонями о стол, чувствуя, как дрожь медленно поднимается по рукам.       Чего-то не хватает, одного важного фрагмента…       Взгляд зацепился за строки о незнакомце — и сердце болезненно пропустило удар.       Прочитав залпом, почти не дыша, я вдруг осознала: текст обрывался после поцелуя. Ровно там же, где обрывалась и моя память.       К примеру, у меня было написано, что граф был пьян…       Только вот в воспоминаниях — словно и нет. Там было не так! Или я просто не могу вспомнить?       Такие расхождения, само их наличие, пугало сильнее всего.       По комнате эхом пронёсся вырвавшийся из груди тяжёлый вздох.       Единственный способ убедиться, что написанное на листах — правда, был прост и беспощаден: осмотреть ноги. Там должны быть бинты или, по меньшей мере, следы царапин.       Страшно.       Пальцы дрогнули, поднимая подол ночного платья до колен, а дальше будто окаменели, не решаясь продолжить.       «А что, если там и в самом деле ничего нет?»       Сердце заколотилось быстрее — так, словно я пыталась обмануть не реальность, а саму себя.       «Почему я так волнуюсь?..»       Если там пусто — значит, всё это лишь моя фантазия. Книга. Вымысел, не более.       Но… это будет значить и другое: что моя близость с тем незнакомцем — неправда.       И именно это пугало меня сейчас сильнее всего. Именно это удерживало дрожащие руки.       — Хватит… — выдохнула я сквозь зубы. — Веду себя странно!       Резким движением я подняла ткань выше — и увидела перебинтованную ногу.       Широкая улыбка вспыхнула на моём лице — и почти сразу же угасла, уступив место горечи.       «Боже, какая же я глупая…»       Должна ведь расстроиться оттого, что моя жизнь с каждым днём становится хуже, запутанней. А вместо этого — радуюсь столь мимолётному, почти ничтожному событию: поцелую с неизвестно кем.       Я ведь даже не знаю его имени.       Раздался негромкий стук в дверь, и я вздрогнула. Поспешно принялась складывать листы в аккуратную стопку и прятать их под чистыми.       Потом разберусь: разложу, перечитаю, уложу в нужном порядке. Сейчас же мне меньше всего хотелось, чтобы любопытная прислуга совала нос туда, куда ей не следует.       Я открыла дверь, впуская горничных. Одна молча поставила поднос, источавший запах тёплого хлеба и травяного настоя, другая тотчас принялась подбирать мне платье.       А я… я была не здесь. Я всё ещё оставалась там — в той ночи.       «Значит, это и правда было, — вновь и вновь прокручивала я в голове. Скорее всего, я вернулась в комнату, переоделась и долго писала, пока силы не оставили меня. Потом легла спать… если это вообще можно назвать сном. Вероятно, прошёл всего час-другой — отсюда и эта головная боль, и туман, застилающий память».       Взгляд скользнул по платью, уже приготовленному для меня.       — К чему такая вычурность? — спросила я сухо. — Я намеревалась провести день в комнате, занимаясь своими делами.       Горничная нервно сглотнула и поспешно склонила голову:       — Простите, госпожа. Было велено убрать вас подобающим образом к приходу гостей.       — Гостей? — переспросила я и, усевшись за стол, принялась за завтрак, обдумывая услышанное.       О визите ранее я не слышала ровным счётом ничего. Вероятно, именно об этом и собирались сообщить за утренней семейной трапезой. Было бы хорошо, будь это правдой. Впрочем, не скажу, что чужие люди вызывают у меня восторг, но эта весть явно лучше того, что могло произойти после такой-то ночи.       — Да, — продолжила горничная, заметно успокоившись. — С визитом нас почтит семья, к которой госпожа Аманда с детьми ездили не так давно.       Убедившись, что я не собираюсь ни сердиться, ни устраивать сцен — как это бывало с Присциллой, — девушки принялись за своё дело увереннее: подбирали украшения, проверяли ленты, натирали обувь до приятного приглушённого блеска.       С завтраком я покончила довольно быстро, и спустя час уже была готова: убранная столь тщательно, будто мне предстояло явиться в залитую огнями залу на торжественный прием где-нибудь в столице. Обилие камней и алость румян казались непривычными, почти стесняли дыхание, но зеркало являло мне образ столь пленительный, что я невольно воодушевилась.       «Вот бы встретиться с тем незнакомцем…»       Мечтательная улыбка тронула губы, и я обернулась к двери, оставленной горничными неплотно прикрытой.       В проёме стоял Ричард и внимательно меня разглядывал.       Под этим пронзительным, оценивающим взглядом я невольно смутилась и опустила голову. Но, сделав вдох, напомнила себе: брат был за завтраком, и сейчас, наконец, прояснится, что же меня ждёт.       — И снова доброе утро, — произнёс юноша с лёгкой усмешкой. — Как ты себя чувствуешь, сестрёнка? Уже лучше? Или продолжишь хамить и «кусаться»?       — Мне уже полегчало, спасибо, — я пропустила колкость мимо ушей. — Всё же стоило немного побыть в спокойной обстановке.       Я сделала паузу и добавила:       — Горничные сказали, что у нас будут гости. Это то, что родители хотели обсудить за завтраком?       — Да, — кивнул брат, не сводя с меня взгляда, будто пытался уловить что-то незримое.       Стараясь не выдать облегчения от того, что тема прошедшей ночи не всплыла, я подошла ближе:       — И всё? Больше ничего интересного не было?..       — Нет. Лишь некоторые уточнения касательно грядущего визита, — юноша слегка пожал плечами. — А должно было быть что-то ещё?       — Ну, мало ли… Вдруг ты что-то упустил, как это у тебя иногда бывает. — уколов его, я развела руками.       — Я упустил лишь одно, — Ричард наконец позволил себе лёгкую улыбку. — Комплимент. Ты очаровательно выглядишь.       Он сделал шаг в сторону, освобождая проход:       — Пойдём?       Коснувшись раскалённых щёк, я взялась за локоть брата, и мы покинули комнату.       Коридор встретил нас привычной прохладой и полумраком: вдоль стен тянулись потемневшие от времени портреты в тяжёлых рамах. Их взгляды — строгие и неподвижные — словно следили за каждым нашим шагом.       Пока мы направлялись в гостиную, Ричард коротко объяснял, кто именно прибудет и как кого зовут, между делом добавив, что проводить с гостями весь день вовсе не обязательно — можно будет удалиться под благовидным предлогом, если устану.       Я кивала и старалась всё запомнить, глядя под ноги — на ковёр с затейливым узором.       — Не странно ли это? — заметила я, дослушав брата. — Дороги размыты, а они всё же решились на визит, рискуя…       — Дочь этой семьи — лучшая подруга Присциллы, а мать — давняя приятельница Аманды, — отозвался он, подняв указательный палец вверх. — Если не вдаваться в подробности, они крайне обеспокоены состоянием сестры. Особенно после того, как ей стало плохо на приёме у них дома.       Ричард мимолётно усмехнулся.       — Впрочем, женщины склонны к излишней драматизации, верно?       — Возможно, — ответила я уклончиво.       Мы спустились вниз и застали Присциллу в холле — она сидела на софе у окна. Бледная, почти прозрачная. Нездоровый вид не мешал ей выглядеть поразительно красиво: служанки постарались, уложив безупречно каждую складку платья, каждый локон. Она казалась фарфоровой куклой — той, что не дышит, не моргает, а лишь смотрит стеклянным взглядом на хмурое небо за окном, будто терпеливо ожидая перемен. Хоть каких-нибудь.       Я поймала себя на мысли, что рада её присутствию — просто тому, что она здесь.       Поприветствовав тётю и мерзавца Чарльза, я направилась к сестре.       К моему немалому удивлению, они вели себя совершенно обыденно, словно минувшая ночь была всего лишь привычным капризом погоды — шумной грозой, не более. Это утешило. В это хотелось верить.       Несмотря на то, что кто-то сел рядом, Присцилла даже не шелохнулась.       Мне хотелось помочь ей, встряхнуть, вырвать из этого неподвижного оцепенения, но я не имела ни малейшего понятия — как. Не понимала, что сказать. А может, слова и вовсе были не нужны. Возможно, достаточно было присутствия живого человека рядом. По крайней мере, хотелось в это верить.       Но ни уважительное приветствие, ни простое молчание не вызвали у Присциллы ни тени отклика.       «Интересно, она будет вести себя так же и при гостях?»       Хотя сестра, кажется, их ждёт… А может, она обиделась на меня за что-то? За слово, за взгляд, за само моё существование?..       — Присцилла, — осторожно начала я вновь, — понимаю, что тебе сейчас непросто, но нужно быть сильной и не сдаваться… Пожалуйста.       Очередная стена тишины на мои слова. И лишь спустя несколько тягостных ударов старинных часов она наконец отстранённо произнесла:       — Не люблю, когда люди думают, что понимают меня, и лезут со своими никому не нужными советами.       Холод этих слов застал меня врасплох. Я растерялась.       Она говорила обо мне? Или вообще — обо всех?       Даже в первые дни, когда я только приехала, Присцилла была куда доброжелательнее настроена ко мне. Неужели болезнь настолько изменила её?       — Присцилла… я тебя чем-то обидела?       — Нет, — последовал ответ без паузы. — Просто ты говоришь слишком много и слишком громко. Это больно слушать.       Расстроенно посмотрев на её совсем не изменившейся профиль за всё время нашей недолговременной беседы, я шепнула:       — Прости…       Смысла оставаться рядом больше не было. Она ведь даже взглядом меня не удостоила. Я поднялась и огляделась, ища хоть какое-нибудь занятие.       Впрочем… возможно, сидеть неподвижно и молча рядом с сестрой было бы не худшим решением — куда лучше, чем мельтешить на глазах у старших и отвечать на их вопросы, пытаясь поддерживать вежливую беседу.       Однако мой взгляд поймал брат — он сидел поодаль в кресле, неспешно попивая чай и, как выяснилось, всё это время наблюдал за нашим с сестрой разговором, если его можно так было назвать.       Мысленно недовольно цокнув, я решила подоставать его.       «Вот же… если он видел, как неловко я пыталась разговорить Присциллу, это снова выставляет меня в глупом свете».       Не хотелось, чтобы Ричард решил, будто мы с ней не ладим. Это ведь временно… так повлияла непогода. По крайней мере, я на это надеялась.       Как только я устроилась напротив, брат отставил чашку.       — Не переживай так. В это время она почти со всеми такая колючка.       Слова неожиданно приятно осели внутри. И всё же было немного странно — он утешал меня, а не осуждал, как я ожидала.       — Просто её перемена настроения была такой внезапной…       — Не бери в голову. Боли усилились — вот она и стала такой. Тихой. Закрытой.       Ричард чуть склонил голову.       — А если тебе так уж хочется поболтать, можешь сделать это со мной. Меня, в отличие от неё, мигрени не мучают. Я только «за», чтобы скоротать время за хорошим разговором.       Я улыбнулась, уловив в его лице самодовольную нотку.       — Ты вообще-то тоже изменился. Неужели отсутствие собеседников заставило тебя снизойти до таких, как я? Где же этот утренний взгляд, полный презрения?       Нарочито пытаясь изобразить его выражение, я насупилась. Ричард на это фыркнул и пробормотал:       — Хм… Я думал, тебе он не по вкусу. Но раз уж нравится — так и быть.       Он сделал паузу, но не выдержав, рассмеялся:       — Буду осыпать тебя им при каждой встрече.       — Не стоит, — покачала я головой. — Как-нибудь проживу и без этой радости.       Мой взгляд направился к высоким окнам. За потускневшими портьерами небо практически полностью почернело, словно задумало нечто недоброе. Даже показалось, что повеяло не только воском свечей и деревом от камина, а и пробирающей до костей сыростью.       — Гости точно приедут? Погода становится только хуже… Ещё и экипаж задерживается, как я понимаю?       — Всякое бывает, это не наша с тобой забота, Адель. Если скучно, давай сыграем в шахматы, — хитро прищурился брат, — на желание.       Окинув его скептическим взглядом, я всё же решила согласиться.       Это была не самая любимая моя игра — исключительно потому, что ставить мат я так и не научилась. Но чтобы скоротать время, вполне сгодится.       — Хорошо, — вздохнула я, — только давай просто игру. На желание не очень хочется…       Ричард лишь махнул рукой, подозвав служанку, и велел принести всё необходимое. Поднос с чаем исчез, а вскоре на его месте появилась шахматная доска.       — Нет, Аделаида, так не пойдёт. Без желания никакого азарта. Какой тогда стимул побеждать?       — Раз такое дело — загадывай что-нибудь в рамках приличия, — предупредила я, скрестив руки.       — Мы ещё даже не начали, а ты уже готовишь пути отступления, — он смерил расставленные на доске фигуры взглядом и фыркнул. — Слабый настрой.       Откинувшись на спинку кресла, я пожала плечами.       — Я умею здраво оценивать свои способности. Но стараться буду в любом случае.       Как выяснилось, стараний оказалось недостаточно. Чем дальше шла партия, тем очевиднее становилось: моя позиция безнадёжна и шансов на победу не осталось.       — Проиграла ты, полагаю, потому что решила поддаться, — лениво заметил Ричард. — Не верится, что кто-то вроде тебя так плох в играх разума.       Я недовольно закатила глаза.       — Ну не обыгрывать же старшего брата. Что тогда станет с твоей гордостью?       — Поражён твоим великодушием, Адель, — рассмеялся он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Пойдём. Здесь, похоже, ничего интересного уже не случится. Спустимся, когда они приедут…       Он сделал короткую паузу, после которой добавил чуть тише:       — Если приедут вообще.       Аккуратно взявшись за протянутую кисть, я с досадой взглянула на сестру, по-прежнему сидевшую в густой тени, словно забытая игрушка в пыльном углу детской комнаты.       — Присцилла так и останется здесь? — тихо поинтересовалась я.       — Пока её не трогают, думаю, да, — ответил Ричард. И едва он закончил фразу, как в холл вошёл граф Чарльз. Мимолётно окинув всех холодным взглядом, он устроился рядом с дочерью.       Ричард понизил голос, уводя меня в сторону лестницы:       — Хотя, скорее всего, это ненадолго.       Уже на втором этаже я перестала мысленно сочувствовать Присцилле. Да и, возможно, у неё с Чарльзом куда более прочная связь, чем мне кажется.       Я перевела взгляд на брата.       — И куда мы направляемся?       — К тебе.       Я остановилась так резко, что ему пришлось сделать то же самое и развернуться.       — Зачем? — прищурилась я. — Если ты задумал что-то странное, лучше разойдёмся здесь. Мирно. Пока ещё можем.       Он оглянулся, бегло осматривая коридор, затем сделал шаг ко мне и наклонился так близко, что почти коснулся губами моего уха.       — Ничего такого, — прошептал юноша. — Поверь, тебе это тоже будет интересно. Просто обсуждать подобное прямо здесь — плохая идея, а идти ко мне ты точно откажешься.       Попятившись, я невольно нахмурилась.       — Ладно. Но если твои слова мне не понравятся, я не стану терпеть, и тебе придётся уйти в ту же секунду.       — Договорились.       Едва мы переступили порог, я потянулась к свечам. Тишину вдруг нарушил резкий звук: брат захлопнул дверь. Подняв подсвечник, я медленно обернулась и встретилась с взглядом юноши, источавшим плохо скрываемое удовлетворение.       — Попалась.       — Очень смешно, Ричард. Ближе к делу, — поставив свободную руку на пояс, я закатила глаза.       — Мне казалось, это испугает тебя. А ты, гляжу, дерзкой стала. Не боишься оставаться с мужчиной наедине.       Я обошла его и с тихим вздохом опустилась в кресло. Бронзовый подсвечник лязгнул о гладкую поверхность столика из тёмного дуба.       В чём-то брат был прав. После некоторых событий я действительно перестала задумываться о подобных вещах — по крайней мере, когда дело касалось Ричарда.       Он мог выкинуть что-нибудь глупое, но на по-настоящему серьёзное… смелости ему, пожалуй, не хватило бы.       — Только не смотри на меня так странно, сестрёнка, сейчас я всё расскажу… — разместившись в соседнем кресле, обитом тёмно-вишнёвым дамаском, оттенком, перекликавшимся с его камзолом, брат подпер щеку ладонью и серьёзно посмотрел на меня. — Адель, ты хорошо знаешь свою тётю?       — Нет. В детстве я видела её лишь раз — после того, как она похоронила первого мужа. От родителей слышала о ней только хорошее. А что?       — Но вы ведь последнее время много общались… Может, ты что-то заметила или узнала новое?       — Ничего особенного. Если тебе нужно что-то конкретное, будь добр, спрашивай прямо.       — Вообще-то… да, — вздохнув, брат медленно провёл взглядом по комнате, словно выискивая подходящие слова среди мебели и играющих по ней теней. — Понимаешь… Только это между нами, Аделаида. Я думаю, что А      манда — моя родная мать. Но кто мой отец… я не понимаю.       От этих слов я невольно подалась вперёд, удивлённо приоткрыв рот.       — Как так? Ты уж определись: мать она тебе или нет. И вообще, твой отец разве не её первый муж? Ты ведь старше меня, Чарльз не может быть твоим отцом. Или ты подозреваешь кого-то ещё?       — В том-то и дело, что всё слишком запутанно, — он устало усмехнулся. — Я и сам уже не понимаю, кто я в этой семье. Чарльз, когда выпьет, твердит, будто я его единственная родная кровь в этом доме. Но ты ведь сама понимаешь, как странно это звучит, учитывая, что я родился в браке Аманды с другим мужчиной. А ещё, как ты знаешь, у меня есть сестра Присцилла…       — Это верно, — задумчиво коснувшись подбородка, я уставилась в пустоту перед собой. — А ты хорошо помнишь сестру в детстве?       — Я знаю её с раннего детства… Но разница между нами невелика, так что, разумеется, никаких пелёнок и колыбелей я не вспомню, — Ричард на мгновение замолчал, подбирая слова. — Казалось бы, болтовня Чарльза — всего лишь пьяный бред. И всё же Присцилла… у неё белые волосы.       Он поднял на меня пронзительный взгляд.       — У нас же у всех тёмные: и у прошлого мужа Аманды, и у Чарльза, и сама она шатенка. Это и рождает сомнения — насколько правдивы его слова о нашем с ним родстве.       В его голосе не было обвинений — лишь усталое, глухое недоумение. Мне стало немного грустно: со стороны казалось, что у Ричарда всё в порядке, а выходит, даже во взрослом возрасте его терзают такие вопросы.       Мне почему-то думается, сомневаться стоит скорее в родстве Присциллы, чем в его собственном. Ричард… он точно графских кровей. Слишком уж похож на Чарльза — и не только внешне.       — Ричард, — мягко начала я, — я готова тебя выслушать, но, к сожалению, о прошлых связях наших семей знаю слишком мало. Сомневаюсь, что смогу тебе помочь.       — Вот тут ты ошибаешься, — брат чуть заметно оживился, заёрзав на месте. — Ты можешь. И это, к слову, моё желание за проигрыш в шахматы.       — Но как?.. — покачав головой, я поднялась, чтобы отыскать ещё парочку свечей.       За окнами сгустились сумерки, и комната окончательно утонула в тяжёлом, вязком полумраке. Одинокое пламя свечи дрожало, бессильное ему противостоять.       Чутьё подсказывало: точно такая же мгла легла сейчас и на душу брата. И мне нестерпимо захотелось рассеять эту тьму — если не его, то хотя бы ту, что собралась вокруг нас… которая была мне подвластна.       — Понимаешь, — продолжил он, — у тебя с Амандой есть нечто общее. Наверное, это семейное. Вы обе пишете.       Я обернулась, шурша складками платья.       — Не знаю, ведёшь ли ты дневник, автобиографию или просто записываешь выдуманные истории… Но Аманда записывает в тетрадь яркие моменты своей жизни. Что-то вроде личного дневника.       — Откуда тебе это известно?       Ричард поднялся и развёл руки в стороны. Тень, отброшенная светом свечи, взметнулась по стене, напоминая взмах тяжёлых вороньих крыльев.       — Прости, но вопрос глупый. Я ведь её сын и часто видел, как она сидит у камина, погружённая в записи, будто мир вокруг перестаёт для неё существовать. Однажды я спросил, что она пишет…       Кривая ухмылка тронула губы юноши, и он неспешно, с горечью в голосе продолжил:       — Она ответила, что это её мысли. Личное. То, чем она не желает делиться ни с кем.       — И ты рассчитываешь заполучить эти записи, чтобы найти там ответы на свои вопросы? — медленно произнесла я.       Брат кивнул, и во мне тут же зародилось сомнение. Взяв свечи из секретера я присела обратно, положив их на столик к подсвечнику.       — Но знаешь… Это немного некрасиво по отношению к Аманде. Она ведь не собиралась открывать кому-либо своё сердце. Может, стоило бы спросить прямо? Если бы ты задал нужный вопрос, она, возможно, и ответила бы без колебаний.       Юноша подошёл ближе. Слишком близко. Опёрся руками о подлокотники кресла по обе стороны от меня, склонившись так, что мне пришлось поднять взгляд.       Внезапно его глаза потемнели. В них вспыхнуло раздражение, и как мне показалось — не столько на мои слова, сколько на саму беспомощность ситуации.       — Ты думаешь, я не спрашивал?! — прошипел он сквозь зубы. — Думаешь, не пытался?       Резкий выдох всколыхнул мою прядь. Я же даже не дышала, пока брат не отвернулся.       — Ни слова сомнений. Ни единого намёка на то, что мы — не её дети. Она сказала, что Чарльз мой родной отец. И всё. А подробности… — Ричард горько усмехнулся. — Всё тщетно. Для неё это «дела минувших дней». То, что она не желает вспоминать. Даже произносить вслух. Что же это, а, Адель? Что она скрывает?       Пока огонь играл бликами на бледном лице юноши, я осторожно спросила:       — Так разве ты не узнал самое главное?       — Нет. Меня интересует вся картина. Потому что это «важное» может быть скрыто от меня. Будто… намеренно размыто красками нынешних дней.       Выдохнув, я всё же решилась и, поправив выбившуюся прядь волос, кивнула.       — Хорошо… это ваши дела. Что мне нужно делать? Отыскать этот дневник? Ты хотя бы знаешь, где Аманда его хранит?       — Знаю. Скорее всего, он в её спальне. Но есть одна загвоздка: покидая комнату, она всегда запирает дверь на ключ.       Он улыбнулся так, словно это обстоятельство лишь подогревало его азарт.       — Так что, раз ты согласилась, пути назад уже нет, Адель.       Не успела я и слова молвить, как брат отстранился и, взяв меня за руку, вложил в ладонь нечто тёплое и податливое.       Я с сомнением разжала пальцы. Между ними оказался небольшой, слегка липкий комок.       — Это?.. — я нахмурилась, чувствуя странный, едва сладковатый запах.       — Воск, — пояснил он. — Особая смесь. Размягчённый пчелиный воск и немного добавок, чтобы он не крошился и хорошо держал форму.       Ричард говорил об этом слишком спокойно — видно, он всё продумал заранее.       — С его помощью можно снять слепок с ключа. Я уже договорился с кузнецом при поместье: он сделает копию быстро и без лишних вопросов.       Принявшись мерить комнату шагами, юноша начал посвящать меня в детали своего плана:       — Нам нужно попасть в комнату матушки. Твоя задача — заговорить её, отвлечь. Я тем временем сниму слепок с ключа и отнесу его кузнецу. Потом, когда приедут гости и все соберутся внизу, мы сошлёмся на твоё плохое самочувствие. Я провожу тебя наверх — якобы заботясь о тебе. А в это время ты отправишься за дневником, а я вниз — если вдруг матушка решит подняться раньше времени, займу её разговором.       Тяжёлые шаги юноши внезапно прекратились возле моих туфель. Ричард устремил на меня взгляд.       — Я загляну к тебе ближе к часу сна. Заберу дневник и ключ. За ночь попытаюсь отыскать ответы и завтра, во время завтрака — верну всё на место, а может и раньше… Всё зависит от того, насколько откровенной была Аманда сама с собой. Главное, что после таких визитов она дневника точно не коснётся, гости её слишком утомляют.       — А если меня поймают?.. — слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать.       Внутри стал подниматься знакомый, липкий страх — отголосок вчерашней ночи.       — Если кто-то застанет меня там, Ричард? Или… у тебя не получится, и тётя вернётся в комнату раньше?       Брат забрал из моей руки слепок и накрыл мои пальцы своими, крепко, почти оберегающе, будто опасаясь, что я в последний миг передумаю.       — Адель, успокойся, — произнёс он мягче, чем когда-либо. — Если это будут слуги, ты ответишь, что тётя попросила принести тебя ей какую-то вещицу. А если вдруг что-то пойдёт не так — всю вину я возьму на себя. Тебе не о чем волноваться.       Он наклонился ближе.       — Просто помоги мне. Присциллу я не могу о таком просить. Пожалуйста…       Разве можно устоять перед таким взглядом?..       Голубые глаза — ясные, тревожные, почти умоляющие. Они вдруг напомнили мне другого юношу — незнакомца, того, чьё дыхание я ещё, кажется, ощущала кожей. Я смотрела в зрачки с пляшущими от свечи огоньками, и тревоги медленно отступали, словно тихое море уносило их отливом.       — Ладно… — выдохнула я. — Только отпусти.       — Прости… — широко улыбнувшись, брат сделал пару шагов назад и хлопнул в ладоши. — Отлично! Рад, что ты согласилась. Спасибо, Аделаида. Теперь главное, чтобы гости всё-таки приехали. По правде говоря, я немного нервничаю, но… — он внезапно переменился в лице, — назад отступать нельзя. Ты готова пойти прямо сейчас к Аманде?       — Прямо сейчас? — я невольно вскинула брови.       — Да. Зачем тянуть?       И правда — зачем. Чем дольше медлить, тем больше сомнений расползётся в голове, будто трещины по стеклу. Решили — значит, нужно действовать. Покончить с этим как можно скорее и вновь обрести покой.       Я поднялась из кресла, привычным движением поправляя складки густо-синего бархата. Ткань была плотной, мерцающей в свете, а по лифу и подолу змеилась сложная вышивка золотой нитью — работа лучших модисток столицы. Платье, подобранное для встречи гостей, сидело как влитое, превращая меня в подобие фарфоровой статуэтки, закованной в драгоценную броню. Сияние камней в колье не слепило и не тяготило как прежде: сейчас внутри крепла решимость. Удивительно, как Ричард смог во мне так быстро разжечь любопытство.       — Пойдём, — бросила я строго и направилась к двери. — Если что, заведу разговор о Присцилле…       С каждым шагом я перебирала возможные темы, словно практикуясь заранее, — о здоровье, о врачах, о том, как сестра держится… Нужно лишь зацепиться за одну нить и тянуть её подольше.       — Как угодно, — откликнулся Ричард, следуя за мной. — Думаю, у тебя с матерью тем для разговора куда больше, чем у меня.       Стоило нам покинуть мои покои, как я бросила беглый взгляд на окна. Несмотря на ещё дневное время на часах, из-за подступившего дождя света не было и в помине, будто за стеклом уже сгущались сумерки самого тёмного вечера. Небо нависло над домом настолько низко, что казалось, тяжёлые тучи готовы раздавить его в любой момент.       К счастью, по коридорам пока ещё можно было ходить без свечей: высокие окна заливали пространство холодной синевой, а по стенам скользили колеблющиеся тени — отражения стекающих по стеклу капель.       Когда мы добрались до покоев Аманды, я коротко кивнула брату и постучала. Как и предполагал Ричард, тётя была у себя. Интересно, часто ли она вообще проводит время в обществе нынешнего мужа — или же он предпочитает посвящать свои свободные часы лишь молоденьким любовницам? Впрочем, не суть. Сейчас куда важнее было говорить — много, уверенно, не давая ни шанса тишине.       Дверь вскоре распахнулась, и в промозглый коридор хлынули тепло и запах древесной смолы, доносившийся от камина. Аманда явно удивилась нашему визиту, но, прежде чем она успела выразить это вслух, я поспешно заговорила:       — Простите, что тревожим вас, тётушка. Просто, пока есть время до приезда гостей, я хотела кое-что обсудить.       — Вот как? Вдвоём? — она на мгновение задержала на нас внимательный взгляд, затем отступила в сторону. — Тогда проходите.       Аманда заняла кресло у большого камина и жестом указала на софу неподалёку.       Я сразу обратила внимание на ключ в массивной дубовой двери — и, судя по короткому взгляду брата, он тоже.       Устроившись на предложенном месте, я провела ладонью по тёмной парчовой обивке, плотной и прохладной на ощупь, и начала, тщательно подбирая слова:       — Дело в том, тётушка, что меня очень беспокоит Присцилла. Мне кажется, ей становится только хуже, тогда как Ричард уверяет, что подобное состояние для неё совершенно нормально. Возможно, я слишком драматизирую… но я сталкиваюсь с этим впервые, и потому мне трудно принять мысль, что всё это — лишь обыденность. Я пыталась с ней сегодня поговорить, но особо не удалось…       Пока тётя не спускала с меня взгляда, внимательно вслушиваясь. За её спиной Ричард тихо повозился у двери, стараясь не привлекать внимания. И стоило мне договорить, как он, не дав никому ни мгновения на размышление, внезапно произнёс:       — Простите, я кое-что забыл. Буквально пару минут — и вернусь.       Аманда махнула в его сторону рукой, даже не оборачиваясь:       — Конечно. Заодно посмотри, как там остальные… — брат скрылся за дверью, а тётя, слегка понизив голос, с оттенком усталости и грусти продолжила: — Что касается Присциллы… это тяжёлое испытание для всех нас. Но мы делаем всё, что в наших силах. Мы не оставляем её одну.       — А как давно это началось? — осторожно поинтересовалась я. — Мне хочется узнать о сестре больше. Быть может, так нам удастся хоть немного сблизиться…       Я нарочно замедляла речь, растягивая слова, а сама тем временем скользила взглядом по богатому убранству комнаты, выискивая среди полок и секретеров предмет, способный оказаться дневником.       Благо, Аманда быстро поддалась чарам огня. Её взгляд, утратив интерес ко мне, прикипел к камину — широкому, с тяжелым резным карнизом и мрачным зевом топки. Там бушевал огонь, жадно пожирая древесину и рассыпая мириады искр. Эти пляшущие тени и золотые всполохи метались по комнате, оседая на дорогой обивке, и казалось, что сами стены дышат тревожной, навязчивой жизнью.       — Она болеет с детства, — произнесла Аманда после паузы. — Кое-что случилось, когда Присцилла была ещё совсем крохой. В тот день разразилась сильнейшая гроза. Думаю, она уже не помнит подробностей… но, по-видимому, страх остался внутри и до сих пор терзает её всякий раз, когда начинается сезон дождей.       — И что же тогда произошло? — спросила я, и в тот же миг мой взгляд зацепился за небольшую книжицу, выглядывающую из-под белоснежной подушки на постели.       — Несчастный случай с одной из горничных. Сама понимаешь, детская психика плохо переносит свидетельство смерти…       — Смерти? — услышанное заставило меня вздрогнуть и вперить взгляд в тётин профиль.       — Ничего такого, Адель, — она повернула голову, и, смотря мне в глаза, улыбаясь почти ласково, продолжила: — сердечный приступ. Точно такая же участь постигла и моего покойного мужа. Сердца — самое ненадёжное, что у нас есть… разве что разум способен подвести ещё быстрее.       Я нервно сглотнула. От её улыбки, совершенно не вязавшейся с услышанным, по спине пробежал холодок. Чтобы не оставить слова тётушки без ответа, я растянула уголки губ, уподобляясь ей.       — Наверное, та горничная тоже боялась грозы… раз всё случилось именно в тот час.       — Что? — Аманда моргнула, будто искренне не понимая, о чём я.       — Ну… — я неловко кивнула сама себе, подыскивая объяснение, — если сердце остановилось в такую пору, возможно, она… эм… очень испугалась грозы?       — Ах… ну да, пожалуй, — Аманда улыбнулась ещё шире и вновь обратилась к камину, словно наш разговор уже исчерпал себя.       Однако, мне рано было сдаваться.       — Как вы считаете, Присцилла справится с этим?       — Хотелось бы… Но для начала ей нужно принять случившееся, а не пытаться сбежать от самой себя.       Едва последние слова сорвались с её губ, как дверь приоткрылась, и в комнату вошёл запыхавшийся Ричард.       — Простите, не помешал?       Аманда всё так же меланхолично махнула рукой и даже не обернулась к нему:       — Нет. Проходи, садись к нам.       Подойдя ближе, он едва заметно мне подмигнул и заговорил с нарочитой деловитостью:       — Матушка, полагаю, гости должны были бы уже прибыть с минуты на минуту. Дождь не настолько силён, чтобы сорвать их планы, но, возможно, стоит отправить карету им навстречу? Вдруг возникла непредвиденная задержка… колесо, к примеру, могло застрять в грязи.       — Да, хорошая мысль, Ричард, — она поднялась, сверкнув на свету складками своего жемчужного атласного платья, и наконец обернулась к сыну. — Распорядись, чтобы подготовили экипаж.       Затем её взгляд скользнул ко мне.       — Ты ещё хотела что-то спросить, дорогая?       — Нет, — я покачала головой. — Вы меня немного успокоили, тётя. Благодарю вас. Надеюсь, сестра скоро почувствует себя лучше. Я пойду с братом — помогу ему.       Аманда коснулась щеки в румянах и на её лице возникла хорошо знакомая мне улыбка — мягкая, почти что родная.       — Прекрасно. Я рада, что вы все сдружились. Это согревает моё сердце… даже в такую непогоду.       Поклонившись на прощание, я поспешила за братом.       Свернув несколько раз по коридорам, он внезапно схватил меня за руку и почти силой втянул в одну из пустых комнат.       — Эй, полегче! — недовольно взбрыкнула я, пытаясь вырваться.       — Тише, смотри. Всё получилось! — в его пальцах блеснул грубоватый на вид ключ.       — Так быстро… — я недоверчиво прищурилась. — Ты что, кузнеца у себя в комнате прятал?       — Почти… — уклончиво усмехнулся брат.       — Ладно, — протянула я со вздохом, разглядывая творение неведомого мастера. — Надеюсь, он не сломается в замочной скважине. Выглядит, если честно, не слишком надёжно.       — Адель?       Я подняла взгляд — и только теперь осознала, насколько мы близко.       Одна его рука держала ключ прямо передо мной, другая упиралась в стену рядом с моей головой, отрезая путь к отступлению. Наши взгляды сцепились всего на секунду — слишком долгую, чтобы остаться незамеченной.       Издалека донёсся гул голосов, прокатившийся по дому.       Ричард первым отвернулся, словно вспомнив о реальности, и прислушался.       — Похоже, все прибыли и без нашего участия, — произнёс он уже спокойнее. — Пойдём. Оставим ключ у тебя, чтобы не потерять, и спустимся к дорогим гостям.       Так мы и поступили — шли каждый, погружённый в собственные мысли.       Когда мы уже спускались по массивной деревянной лестнице, брат вновь окликнул меня. Я чуть недовольно обернулась, с немым вопросом, застывшим во взгляде.       — Я рассчитываю на тебя, сестра.       Молча кивнув, я устремилась птицей вниз.       Мне было выгодно иметь кого-то на своей стороне. И пусть эта затея опасна, я чувствовала: в ней кроется возможность узнать нечто по-настоящему важное. Даже странно, как азарт Ричарда захлестнул и меня — заставил переступить через правила, протянуть руку к чужому, личному, скрытому от посторонних глаз.       Стыдно…       Но почему-то совсем не настолько, чтобы остановиться.

༺ ☾𖤓 ༻

      Как я и предвидела, встреча оказалась совершенно бесполезной. Гости прибыли измотанными и взвинченными — дорога действительно выдалась непростой. В холле воцарилась суета.       Тяжёлые подолы их дорожных платьев, напитавшиеся влагой и глиной размытого тракта, оставляли на полу тёмные следы. Складывалось ощущение, что вместе с ними в дом ворвался холодный дух ненастья, смешанный с запахом прелой листвы и мокрого сукна. Точно сама осенняя непогода переступила порог и теперь не желала уходить.       Юная дочь графини была всецело поглощена обществом Присциллы — такой же неопределённой, как и этот день. Сама же графиня Беатрис тут же нашла наперсницу в лице Аманды, удостоив прочих лишь кратким, сухим приветствием… в том числе и меня. Казалось, ни мужчины этого дома, ни я ровным счётом её не занимали. И, признаться, это равнодушие скорее радовало, чем уязвляло.       Со временем суета постепенно утихла: гостей развели по покоям, чтобы они могли сменить дорожные платья на подобающий вечеру шелк. И лишь когда дом остыл от сумбура первой встречи, нас пригласили в столовую.       За ужином — роскошным и представительным, как того требовали традиции, — зал наполнился мерным звоном серебра и негромкими распоряжениями.       На столе, покрытом тончайшим крахмальным льном, сменяли друг друга фарфоровые блюда: сочное жаркое под густыми соусами, тушёные в вине овощи и свежеиспечённый хлеб. Серебро мерцало в свете свечей, ловя ленивые отблески пламени из камина. Слуги двигались почти бесшумно, подливая бургундское и меняя тарелки с отточенной годами сдержанностью.       Именно тогда графиня Беатрис, каждое слово которой поддерживала одобрительными кивками дочь, соизволила выразить мне свою скорбь. Эти слова — неуместные и столь же безличные, как и переданный ею поклон Чарльзу от супруга, — заставили меня внутренне сжаться. Соболезнования звучали на уровне формального пожелания здравия этому мерзавцу: ровно, холодно и без тени искренности.       Очень любезно.       Право, лучше бы она вовсе промолчала.       Запить всё это безобразие, к сожалению, было нечем: под руку раз за разом попадались лишь бокалы с отчётливым запахом спиртного, а слуг сегодня я старалась лишний раз не обременять, чтоб не привлекать внимания. Потому трапеза вышла сухой во всех смыслах. Даже если бы мы с братом ни о чём не договаривались, я всё равно постаралась бы уйти пораньше.       Такое отношение не радовало: сидишь, словно создавая видимость присутствия, — не человек, а предмет обстановки. К тому же наблюдать, как Присцилла внезапно «ожила» с появлением гостей, было особенно неприятно. В разговоре со мной каждое слово давалось ей с усилием, а теперь — мигрень будто испарилась. Чудеса, да и только.       Пожалуй, мне стоило бы взять пример с её подруги — звонко щебетать и пищать, словно сдавленная в ладонях канарейка. Быть может, тогда сестра смотрела бы на меня с большим расположением.       Вскоре граф, который, казалось, и вовсе никого не замечал, изображая напускную любезность лишь в тех редких случаях, когда того требовал этикет, ретировался из шумной птичьей клетки. Его отсутствие почти не заметили — смех дам лишь на мгновение сбился, чтобы тут же вновь подняться прежней волной.       Спустя ещё немного не выдержала и я. Лёгкий намеренный кашель прорезал чужой хохот, вынуждая обратить на себя внимание:       — Простите!.. Тётушка Аманда, мне что-то нехорошо. Позвольте мне оставить вас и удалиться в свои покои?       Графиня Беатрис, по-видимому, сочла, что её сочувствие будет здесь как нельзя кстати. Напустив на себя вид показного сокрушения, она поспешила вмешаться:       — Ах, неужели так скоро? Какая прискорбная новость, Аделаида, ведь я так надеялась насладиться твоим обществом подольше.       «О, несомненно, — пронеслось у меня в голове. — И моё сердце буквально разрывается от того, что я лишусь сомнительного удовольствия быть немым слушателем в разговоре, где мне и так не дают вставить ни слова».       Сохранив на лице ледяную невозмутимость, я обратила взгляд к Аманде, придав ему выражение кроткой изнуренности. Тётушка на мгновение замерла, явно колеблясь между долгом радушной хозяйки и необходимостью явить милосердие.       — Матушка, я лично провожу Адель, — поднялся Ричард, подавая мне руку и тем самым закрепляя решение, которое уже стало очевидным для всех. — Она ещё поутру жаловалась на головокружение. В столь поздний час ей не стоит перенапрягаться.       Занимательно, как легко он в последнее время пренебрегал собственным правилом — о том, что мужчине не подобает провожать даму до дверей её спальни, если он не желает стать темой для пересудов.       Тётя наконец-то кивнула нам с мягкой улыбкой:       — Да, разумеется… выздоравливай, дорогая.       Я поклонилась всем присутствующим:       — Была рада знакомству. Надеюсь, ваш вечер пройдёт наилучшим образом.       В ответ прозвучали такие же дежурные, безжизненные фразы — вежливые, пустые и никому по-настоящему не нужные.       Как оказалось, задержка их приезда была вызвана вовсе не ливнем, а тем, что кое-кто долго выбирал себе платья. Что за вздор. Смех, да и только.       Помотав головой в попытке избавиться от эха услышанного ранее, я взялась за локоть брата. Стоило нам отойти подальше и оставить позади царапающие слух голоса, как Ричард наклонился ко мне и пробормотал почти неслышно:       — Вижу, ты в полном восторге от них?       — Как и ты, — фыркнула я. — Если честно, даже лиц не запомнила. Только голоса — такие, что, казалось, вот-вот разнесут весь хрусталь. И те самые злополучные платья, о которых было столько болтовни… как жаль, что дорожная слякоть их не пощадила.       Ричард ожидаемо улыбнулся. Было бы наивно полагать, что одна я осталась недовольна этим визитом. Да и кому вообще по душе тратить время на подобное? Ладно тётушка и сестра — те пребывали в искреннем упоении: старые привязанности, бесконечные пересуды, свои маленькие радости. Но для остальных это была лишь утомительная дань приличиям.       Впрочем, Аманде это общество явно пошло на пользу — в последнее время она была слишком мрачна. А Присцилла под влиянием гостей и вовсе преобразилась, словно в неё вдохнули новую жизнь.       Сжимая в руке ключ, захваченный по пути из моих покоев, мы тенями скользнули по коридору. Внутри дрожало предвкушение пополам со страхом. И стоило нам пробраться к заветной двери, как к моему изумлению, ключ послушно провернулся, отозвавшись тихим, почти вкрадчивым щелчком. Механизм поддался, и мне удалось вытащить металлическое тельце обратно, даже не повредив его. Истинное чудо…       — Всё, — едва слышно выдохнул Ричард. — Ступай за дневником, а я спущусь к матушке. Если что — выиграю тебе время.       С этими словами он быстро растаял в густом полумраке коридора.       Я хмыкнула ему в след. «Какой благородный порыв… бросить себя на растерзание дамам». Оставалось лишь надеяться, что находка оправдает эту жертву и наш общий риск.