Тайные грехи кроткой голубки

- Вы хотели меня видеть, Ваше благородие? - Давайте без чинов, - махнул рукой Брюхановский. – Да, хотел. Хотел спросить… впрочем, об этом потом. Вы коньяк употребляете? – пузатая бутылка с янтарной жидкостью заманчиво булькнула в его руках. - С удовольствием! – улыбнулся Штольман. - А то кто вас знает, столичных-то, - ворчливо продолжал Брюхановский, разливая коньяк по рюмкам. – Может, вы там к чему-то другому уже пристрастились… - Да полноте, какой же я столичный. Я здешний. На Волге вырос. И весь род мой отсюда… Ваше здоровье! Брюхановский кивнул, опрокинул рюмку и с минуту сидел задумчиво. - Вы точно хотите со мной поговорить о чем-то? – тихо спросил Штольман. - Давайте еще по рюмочке. - Давайте, - согласился Штольман. Когда вторая рюмочка была опрокинута, Брюхановский решился. - Я со своей женой решил поговорить. Ну, по поводу всего этого, - он махнул рукой. – А в ответ услышал от нее нечто настолько неожиданное… - И что она говорит? – поднял брови Штольман. - Да говорит, мол, спасибо, голубчик, что заговорил со мной об этом, а то сама не решалась. И выходит по ее словам, что все это провинциальное дамское общество… ну, не секта, конечно, но что-то вроде того. Тон в ней, по ее словам, задают мадам Пурихина и мадам Сосорина, - те еще две дурищи, между нами говоря, но с самомнением величайшим. А все остальные дамы против них и пикнуть боятся, но это те, у кого хоть капля разума есть. А другие просто повторяют то, что они говорят – это называется у них общим мнением… Вы головой киваете? Не удивлены? - Не удивлен. Я это увидел в доме Астафьевой, когда эта «не секта, но вроде того» попыталась накинуться на мою жену. Вероятно, желая увидеть в ней нового адепта, тем более, что моя жена очень молода и кажется легкой добычей – но моя жена, - Штольман улыбнулся, - моя жена… крепкий орешек. - Вот, да! Моя-то Татьяна Алексеевна очень ее тогда зауважала – говорит, совсем еще девочка, а характер, - тут Брюхановский сделал удивленную мину, и потряс сжатым кулаком. – Но я, собственно, не об этом… - Да? - Вот вы удивитесь, но моя жена почему-то убеждена, - Брюхановский наклонился вперед и понизил голос, - что убийцей может быть только один человек, точнее – дама. Дама эта имеет у всего города репутацию милейшей, безобиднейшей особы – но моя жена со слезами на глазах уверяла меня, что это просто сущая ведьма. И вот уж и не знаю… С одной стороны, «глас народа – глас Божий», и я должен верить общественному мнению.. - Ну вы жа сами сказали, что общественное мнение в данном случае по сути равно мнению двух дам - Пурихиной и Сосориной… А давайте я угадаю: ваша жена в качестве убийцы указала на Олимпиаду Саввишну Горчичникову? - Откуда вы знаете? – изумился Брюхановский. - Прошу вас, ознакомьтесь, - Штольман выложил перед начальником показания ветеринара Соболенко. Лицо Брюхановского по мере чтения вытягивалось все больше. - Ничего себе… однако ! – пробормотал он, откладывая прочитанные бумаги. – Как вы догадались копать в этом направлении. - Это еще не все. Вот заключение вашего судебно-медицинского эксперта. Он проанализировал истории болезни первого мужа этой дамы и ее брата. Их лечил один и тот же врач, и, увы, сделал одну и ту же грубейшую ошибку в диагнозе. Судя по течению болезни, в обоих случаях это была не холера, а отравление бледной поганкой… А вот показания кучера и горничной господина Демкина, что ровно накануне того, как Демкин заболел, он ездил в гости к сестрице своей Олимпиаде Саввишне – и, вероятно, откушал грибочков… Ну, а мужу и ездить никуда было не надо. - Бог ты мой, - бормотал начальник департамента. – И брата родного не пожалела… - Брат был богатый человек, и она не прочь заполучить его состояние. А в настоящий момент – я говорил с адвокатом – эта милейшая Олимпиада Саввишна пытается провернуть еще одно дельце. Видите ли, по закону ей от брата полагается только часть наследства. Главная наследница – это его дочь... точнее, по закону считается его дочерью, а де-факто – дочь бедолаги Даньшикова… И теперь она пытается отнять дочь у отца, который ее обожает, и оформить над ней опекунство. Надо ли говорить, что это даст ей возможность распоряжаться деньгами девочки – и я, знаете ли, не дам и медного гроша за жизнь этой малышки, если она попадется в руки Олимпиады… - Значит, моя Танечка была во всем права, - Брюхановский качал головой, имея вид человека, испытавшего серьезное потрясение. - У вас очень умная жена, Петр Мартынович. - И тем не менее – возится с этими… с этим бабьем! – зло фыркнул Брюхановский. - А вы не спрашивали ее – зачем? - Да спрашивал. Одиноко ей, скучно. А тут хоть какая ни на есть, а компания… Только ей от этой компании еще хуже: она там себя чувствует не в своей тарелке… А что с этим, писателем – его-то кто убил? Его ж не травили, а из пистолета… - Я вот тоже не мог понять, - Штольман кивнул, - отчего бы Олимпиаде Саввишне не использовать яд, как с другими. Но мне удалось узнать: писатель был крайне привередлив в пище, грибов не ел, любую непонятную примесь – даже щепотку пряностей – распознавал сразу и отказывался есть; словом, отравить его было не так просто. Оставалось пристрелить, но как? Дома не пристрелишь – сразу понятно, что это сделал кто-то из домашних. А тут званый вечер, большой сад… Очень удобно! А что начался ливень, так это ей и вовсе было на руку. Вы не знаете – у нее в доме мог быть пистолет, скажем, оставшийся от прежних мужей? - У ее второго мужа был револьвер «бульдог» - он когда на лесозаготовки ездил, с собой брал, я точно помню. - Да, кстати - пуля, которую извлекли из тела писателя – тоже выпущена из револьвера «бульдог». - Ее ж надо арестовать немедленно! – вскричал Брюхановский, потрясая кулаками. – Ишь, какова! Шельма! - У нас только косвенные улики, - вздохнул Штольман. – Из них дела не сошьешь… А касательно последнего убийства… Револьверов «бульдог» - их сколько угодно; а определять, из этого ли револьвера пуля выпущена или из другого – экспертиза у нас пока не научилась, хотя и следовало бы – но увы! - Да хоть бы научились на них нумера проставлять! – вскричал в гневе Брюхановский, - хоть бы этим нам работу облегчили; а то – эх! Никто о бедных полицейских не печалится! О чем вы задумались? - Да вот, - медленно произнес Штольман, - возникла у меня одна идейка… Не угодно ли вам с супругою пожаловать к нам на обед в воскресенье? Мне кажется, наши дамы отлично бы подружились! А заодно мы с вами и обсудим мою идейку – только я еще ее должен обдумать…