А ветер здесь не поёт...

После произошедшего Барбаре наконец выдали монашеское одеяние и выпустили из кельи, которую можно было назвать мини-тюрьмой. С того самого момента строгий монастырский устав словно бы перестал существовать для возлюбленной Бога. Она могла вставать позже и ложиться раньше остальных, частенько — слишком часто — аббатиса освобождала её от церковной службы и остальной работы. Монахини же каждодневно разыгрывали лицемерок, прекрасно играя отведённые им роли в этом театре, именуемом святой обителью. Несомненно, без вмешательства Венти не обошлось. Страх вновь оказаться прикованной не остановил Пегг от отправки отцу тайного письма с просьбой принять хоть какие-то меры. Она в подробностях рассказала о том, что с ней здесь делали, но умолчала про Барбатоса, чей взор пал на бедняжку. Причину указала следующую: «Меня изводили, потому что ваша дочь осознала, что не желает посвятить всю свою жизнь служению Богу. Я хотела покинуть монастырь, но мне жестоко отказали, и наказана я была самым бесчеловечным образом: меня заставили в течение нескольких недель простаивать церковную службу на коленях, питаться хлебом и водой, сидеть взаперти в келье, будучи прикованной цепями к полу». Сестре Барбара больше не решалась писать, ей попросту претили елейные утешения сестры, которая не единожды уговаривала отогнать прочь эти зловредные мысли. «Сестра, повзрослей наконец и пойми, что такие серьёзные решения нельзя отменить по взмаху руки. Желая стать невестой Барбатоса, ты должна была понимать, что пути назад не будет. К твоему счастью, я не расскажу ничего отцу. Пока что, потому подумай ещё раз об этом», — писала Джинн. Такие слова — очень подходящий способ вызвать в любой бедной и скромной девушке чувство вины. Эти слова с лёгкостью могут вынудить мириться с безжалостью Бога и даже оправдывать все его поступки, вот только Пегг не поддалась, оставаясь на своём. Не было тайной, что монахиня желала вырезать до самой сердцевины, как раковую опухоль, свою веру в сие божество, посмевшее осквернить её тело. С той ночи Барбара чувствовала себя изорванной и окровавленной жертвой, с чьих уст испили сладость невинности. Некоторые девы в их обществе мечтали стать невестой Архонта, отказавшись от замужества и приняв постриг. Все монахини имели условную неприкосновенность, считалось, что любой, кто посягнёт на невесту Барбатоса, познает жестокую кару ветра. Но больше всего семьи девушек обращали внимание на статус и привилегии, дающиеся им после принесения обета церкови и самому божеству. Судьба же Барбары, казалось, была предопределена ещё в детстве, ибо её отец, Шеймус Пегг, сенешаль церкви Фавония. Именно он привил девочке любовь к богослужению и заставил поверить, что это тот путь, который жаждет сердце Барбары. Пока мать уделяла всё время одной лишь Джинн — после развода родителей они виделись изредка, — рядом был отец, который часто брал с собой в собор. Она не могла не подвергнуться его влиянию. И просить помощи могла лишь у него. Но... Пегг осознавала риск того, что Шеймус узнает о связи с Барбатосом и тоже бросит её в объятия Бога. Лишь бы тот остался доволен. Лишь бы божество не прогневалось... Пока Барбара ждала визита отца, она стала замечать, что некоторые монахини пытаются незаметно напакостить ей. Они совершали весьма злобные выходки: не давали спокойно спать и молиться, могли «случайно» запереть и тому подобное. Вскоре Барбара осознала: «Они не знают, что на самом деле происходит, им ничего неизвестно ни про меня, ни про Барбатоса. Думают, что меня заперли по другой причине, не по вине самого Архонта. Знай они, не стали бы так измываться надо мной, ибо страх пред Богом живёт в каждой из них». Быть может, порой мелькало в закромах разума, окажись Пегг в тот день в другом месте, она была бы сейчас намного счастливее.

Какое-то время назад...

And I said hello Satan I believe it's time to go. Me and the Devil Was walkin' side by side Soap&Skin - Me and the Devil

В день их «первой встречи» Барбара ощущала на своём лице свежее дыхание весны; солнце, больше не томимое холодом, озаряло всё вокруг, даря свои нежные лобзания миру. Когда она находилась за пределами монастыря, собирая нужные травы, то услыхала неподалёку прекрасное, соловьиное пение. Голос неизвестного юнца заворожил бедняжку, отчего пошла ему навстречу.

Её глас меня манил, Но отдана с рожденья божеству. Ой ариней-ней, в своей горести бела И как луна в обители своей грустна. О Барбатос, ты деву-ангела возжелал И тёмной ночью испил с губ её невинность. Ты грех с невестой милой разделил, Вкушая плод запретный в сим саду. Ой ариней-ней, цветок запятнан, Не отмыться святой деве от греха.

— Вы красиво поёте, — молвила Пегг, смутившись, когда он закончил исполнять странную балладу и всё-таки глянул на монахиню. — Извините, наверное, я вам помешала. Я уже ухожу. — Нет, ты мне отнюдь не мешаешь, милая, — ответил в миг бард, спускаясь с ветви дерева. — Моё имя Венти, фройляйн. — И на этих словах юноша поцеловал нежную ладошку Барбары, чем вогнал ту в краску. — Вам понравилась баллада? — Я-я Барбара. А баллада... Что ж, она весьма... необычная. Никогда не слышала песен о невесте Барбатоса, причём таких... богохульственных. Мне, честно говоря, больше по нраву церковные песнопения, они чисты, как ручей. Надеюсь, я вас не разочаровала. Венти лишь заливисто рассмеялся, заслышав это. — Это я и ожидал услышать от монашки, так что я совсем не расстроен, Барбара. И у тебя прелестное имя, чем-то созвучно с именем Архонта ветров. В этот чарующий миг подул лёгкий ветерок, даря свежесть дня, в то же время Пегг стояла всего в нескольких шагах от барда и глядела в его лиственные очи, не в силах отвести взгляд. В глазах Венти был заключён свободный от человеческой воли лесной чертог, в коем бедняжка хотела бы раствориться. — Мне... уже пора, извините, — прощебетала она как птичка, чувствуя себя весьма странно. В груди разлилось ранее невиданное беспокойство, разум же твердил уходить, пока неведомый зверь, изголодавшийся по крови и плоти, не вышел из чащи леса. — И всё-таки вы исполнили красивую балладу. — Эти слова много для меня значат, Барбара, ибо я сам её сочинил, посвятив одной деве. Спасибо, что выслушала. Надеюсь, мы вскоре вновь увидимся, милая монахиня. — Губы Венти расплылись в улыбке, от которой бросило не то в дрожь, не то в жар. Он лгал. Это была не их первая встреча, и божество, принявшее человеческий, украденный облик, прекрасно знало дочь Шеймуса Пегга. Венти — точнее, Барбатос — в тот солнечный день провожал свою невесту с многозначительным взглядом, пока её преследовал дикий, необузданный, свободный ветер, храня и оберегая. Ничего не поменялось за эти годы, ни-че-го.