Гимнастика, магия, нервы!

*** Нет, ну за эти три недели эти шуточки сокомандников ему окончательно осточертели: — А чего рубашка мятая? Ни одна из уймы твоих возлюбленных не погладила? Герой-любовник, ы-хы-хы! Головой он понимал, что этим балбесам в отсутствие соревнований попросту скучно. Головой он понимал так же и то, что для третьекурсников эти подколы были почти хвалой, для них, ещё не оперившихся, ситуация, когда девчонки по всем углам трещат, что в тебя влюблена главная красавица школы, представлялась действительно крутой. И Давид даже по-доброму отшучивался добрых полторы недели. Потом перемалывать возможную тайную любовь, в отсутствие новых данных, стало скучно, постепенно приближалось Рождество, и глупые вопросы от самых неожиданных людей закончились. Не закончились только эти дружеско-завистливые подколы. Ему оставалось только лениво отмахиваться от шуток, набившим оскомину самим шутникам. — Да что ты в самом деле, девчонки и то давно о том не треплются! Нагорный! Опять языком работать лишние силы есть? Два лишних круга, с ускорением! Заодно вес сгонишь. «Вот спасибо, Валерий Палыч!» — Что вы с этим весом, как Даша, нормальный вес… — Вот именно, что Даша! — внезапное осознание так осенило Давида, что он сказал это вслух, прежде, чем сформулировал саму мысль, причём вышло, что он практически выкрикнул фразу посреди зала. На него сразу все обернулись, — такая девчонка за тобой по пятам третий год ходит, а тебе лишь бы придуманные романы обсуждать, как восторженной хаффлпаффке. Под нос-то посмотри! — Да ну ты чего, — растерялся Никита, — а с Дашей мы просто друзья… — Подожди, ты не знал? — удивился Артур, разогнувшись из упражнения на растяжку, что он делал, взглянул на тренера и согнулся снова, с трудом прогундосив из неудобного положения, — да весь Гриффиндор в курсе, что Спиридонова влюблена в тебя по уши… — Вы болтать закончите или нет? — рассердился Валерий Павлович, — оставлю всех на лишний час, останетесь без обеда! Никита краснел и бледнел все занятие, но тема больше не поднималась. Впрочем, Давид его в отсутствии понимания для всех очевидной ситуации не осуждал. Про Дашу он сам понял внезапно и только что. А про свою личную жизнь там и сказать нечего. Познакомился он с Машей, кажется, еще в конце второго курса. Или в начале третьего. Лето, вроде, было. Или ранняя осень. В общем, было тепло и зарядка проводилась на улице. К нему подошла симпатичная тоненькая девочка с эмблемой Хаффлпаффа на шарфе и сказала… Сказала… Вот черт, он же помнил, что она тогда сказала. Но, в общем, первую неделю он серьёзно думал, что она кому-то проспорила или вроде того. Неизвестно уж, гриффиндорская это черта, подозрительность, как сказала Мельникова (опять Мельникова!) или его личная, но он не сразу поверил, что кто-то действительно им заинтересовался. Потом они долго переписывались. Видимо, все же конец второго курса был, перед каникулами. Потом ходили в Хогсмид. Следующим летом он выступал на Межшкольных Играх и искал ее глазами на трибунах. Ещё следующим она треть лета провела у него, хотя воспитавшая его бабушка, бойкая старушка старой закалки, и вздыхала по поводу времен и нравов. Тем не менее, Маша ей пришлась по душе. Уже тогда они, ничтоже сумняшеся, прикидывали, как будут переоборудовать его часть дома на семейный лад. Разные факультеты и гимнастика заставляли жить их разные жизни, они не так уж много времени проводили вместе. Он проводил треть суток в гимнастическом зале и о другой жизни не мечтал. Она же мечтала писать живые портреты, но пролезть в этот бизнес не хватало ни денег, ни родовитости, и она учила неподдающуюся нумерологию для работы в министерстве. Он дарил ей самоочищающиеся палитры и звенящие краски, без повода, потому что поводов не запоминал. Она трансфигурировала или совсем перешивала ему гимнастические костюмы и рисовала на них фениксов на удачу. Раз он почти всю ночь помогал ей доделать работу по нумерологии и не сделал задание по чарам, а его друг и сокурсник, Эмин, проболтал с преподавателем весь урок, чтобы его не спросили. Раз она полтора часа говорила с ним перед самым выступлением, потому что он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим не хотел выходить на помост. Честное слово, об их отношениях могли бы говорить, как об идеальных, только если бы было кому до них дело. Они были и все, без всякого шепотка за спиной. И вот что началось-то? Никита подошёл в раздевалке после тренировки, насупленно-задумчивый и серьёзный. — Ты не обиделся на мою шутку? Я думал, тебе самому смешно. — Знаешь, есть правило, что шутка, повторенная тридцать раз, перестаёт быть смешной. Вот, это именно тот случай. — Ну, тут не поспоришь, — Никита развёл руками, — но ничего же не происходит! Рождество скоро, а все такие будничные. Но ты не злишься? — Нет, я не злюсь. Просто надоело. — А ты думаешь, Даша правда в меня… Я нравлюсь Даше? — Не знаю. С романтикой у меня не очень, — признал Давид. — Это точно, — фыркнул Никита, — а мне что делать? — Если она тебе нравится, подойди да скажи… — Так никто не делает! — Ну, мы уже выяснили, что я не романтик… Никита забурчал и отошёл в сторону. Из угла на них странно поглядывал Влад, видимо, что-то прикидывая в голове. — А ты чего? — спросил у него Давид, — нормально все? — Ага, — сказал Поляшов и отвернулся. Последнее время он совсем ото всех отдалился. «Интересно, — подумалось Белявскому, — у девчонок тоже такая сегрегация слизеринцев?» Как-то так вышло, что в последние годы мужская сборная Хогвартса состояла из ударного числа Гриффиндорцев. Но представители Хаффлпаффа — Карцев — или Райвенкло — Найдин — никогда себя от основного костяка не отделяли, даже несмотря на то, что последний периодически явно чувствовал себя не в своей тарелке. Слизеринцы же отделяли. Незримо, как Поляшов, или же напрямую, как Аблязин, занимающийся по индивидуальному плану тренировок. Они никогда не конфликтовали, в гимнастике в принципе не принято конфликтовать между друг другом. Но как будто всегда держали границы. У девчонок же команда была более сбалансированной, если смотреть по количеству гимнасток с разных факультетов. Явно никто не выделялся, соответственно, и примыкать было не к кому. Центрообразующим звеном с натяжкой можно было выделять разве что Хаффлпаффку Лилю, к которой все факультеты шли в поисках поддержки, но и она выпустилась полгода тому назад. Можно было спросить об этом у Спиридоновой. Или попросить Никиту спросить, когда они там разберутся. Давид зашёл в комнату закинуть сумку. Эмин дрых с учебником магловедения на животе и не отзывался, пришлось потрясти его за плечо. — Ты на обед пойдёшь? — Уже обед? — отчаянно зевнул Эмин, — вот зараза, я только полторы главы прочитал. — Вот вроде только Рождество, а будто уже весна, — Давид выглянул в окно на заснеженный лес, — у кого экзамены, у кого любовь. — Тебе новую подружку снова приписали, что ли? — удивился Эмин. — Не… До Никиты донесли мысль, что он не безразличен Даше. Застопорило его хуже Ступефая. — Чудак-человек, — снова зевнул Эмин, — А ты вечером на художниц смотреть пойдёшь? *** С чего снова начался этот спор сложно было и понять. — Ты всего в этой жизни добилась сама, — сказала Влада, как обычно не поднимая глаз от книги. В библиотеке было пусто, Хогвартс толпился, силясь занять наиболее удачные места на трибунах, художественные гимнастки готовились показать свое традиционное предрождественское показательное выступления. Для них же места давно были заняты, как для коллег, — почему тебе так важно это наследство? — Вот именно! — учебник выпорхнул из рук и тяжело ударился о крышку стола, — я всю жизнь всего добиваюсь сама! А мне, может быть, тоже хочется, чтобы хоть раз что-то упало мне в руки с неба. Мельниковы не были сильно родовитой семьёй. Её прадед был магглорождённым. Зато они были достаточно состоятельными, вот только вдобавок к этому достаточно многочисленными. У прадеда было четыре создавших свои семьи сына, не говоря уже о двух дочерях, ушедших в другие семьи. Ну и дальше в геометрической прогрессии. Доля, причитавшаяся ей как дочери второго сына от третьего сына была в три раза меньше той суммы, что отдел магической гимнастики при министерстве магии положил на её счёт после победы в межшкольных Играх. То есть была практически символической. У них не было чего-то вроде семейного бизнеса, и все её родственники занимались кто чем. Вот только сколько-нибудь прославившихся среди них, кроме самой Ангелины, не было. — А потом? — Влада почти отбросила книгу, что для райвенкловки было равносильным истерическому топтанию еды, — ты скажешь, что твой дед может запросто отменить свое распоряжение о наследство и мы будем скрываться ещё лет десять? — Мы уже обсуждали это, — сжала кулаки Геля, — его последние пару лет кормят с ложечки, не потому, что он не может сам, а потому, что не хочет! Внесение изменений в завещание — неимоверно муторный процесс, который он нипочём не захочет проводить дважды. То, что он захотел провести его один раз — уже чудо какое-то. И я не хочу искушать судьбу. Они посидели молча, сверля обиженными взглядами стол. Потом Геля вздохнула: — Я пойду. Увидимся… — она мотнула головой, подразумевая трибуны. Настроение было ужасным, а Хогвартс был пустым. Геля отошла от прямого пути на трибуны в сторону, в коридор, ведущий к Гриффиндорским спальням (вот уж откуда точно все давно ушли толкаться!) и с чистой совестью заревела в три ручья, уткнувшись лбом в стену. Мешало ощущение, будто кто-то на неё пялится. Она попыталась его проигнорировать, но безуспешно. Пришлось оторваться взглядом от стены, поймать в фокус в край растерянного наблюдателя и растеряться самой. — Э… Что случилось? — спросил Белявский. Тон у него при этом был такой, будто он сам удивлён своему вопросу. Будто он не ожидал, что его задаст. Вместо ответа Геля зачем-то сделала шаг, даже не от него, а от стены, у которой стояла. Затем зачем-то сделала ещё два, стукнулась ногой о противоположную стену узкого коридора и чуть не упала, счастье ещё, что Давид не попытался её поймать. Счастье, потому что именно в этот момент мимо на всех парах пролетела запоздавшая и раздраженная чем-то Спиридонова, держа в руках какой-то свёрток. Увидев героев последних слухов в столь живописном виде друг напротив друга, она резко затормозила, быстро оглядела обоих и сочла за лучшее продолжить путь, не сказав ни слова. Ангелина почему-то от этого ещё раз расстроилась. «Она слишком хорошо читает атмосферу для Гриффиндорки, — невпопад подумалось ей, — наверняка потащилась туда за Нагорным. И в спальни бегала за чем-то им забытым. Ерунда какая» Собственный путь в Слизеринские спальни она как-то забыла. — А вот ты вообще непонятно, что тут забыл, — в продолжение своих мыслей сказала она Давиду. Тот явно не знал, смеяться ему или плакать, но отчего-то склонялся к первому. — Да у меня голова разболелась, я в спальню за зельем иду… Да почему это я опять оправдываюсь, заставая тебя в странном положении? — Что странного в том, что я реву? — всхлипнула для пущего драматизма Геля. Не специально. Иногда у неё случалось, непроизвольно устраивались сцены. — В Гриффиндорском коридоре? — с сомнением в голосе уточнил Давид. Вот же факультет подозревателей. — Коридор, так-то, общий. А перед шумными мероприятиями безлюдный. Предполагаемо. Ей опять стало себя жалко. В этой школе невозможно даже тайно расплакаться из-за тайного романа. Слезы были ещё близко и снова полились. — Эй, да чего? — он внезапно схватил её за плечо и слегка потряс. Сквозь пелену страданий, Геле подумалось, что ему кто-нибудь должен объяснить, что гриффиндорцев-третьекурсников и девушек успокаивать надо как-то по-разному. Словно от тряски у неё вылетели слова: — Я как могу стараюсь для нас же, а она… Неужели так сложно понять?! — Очень сложно, — он едва давил в себе смешки, и хотя гимнастка прекрасно понимала, что не над ней, а над глупостью ситуации, все равно немного обиделась, — я вот ничего понять не могу. — Ты… — она поджала губы, — ты сам как нарочно оказываешься в нужное время в нужном месте. А мне этот слух был нужен. И все ещё нужен. — Да ты хоть объясни нормально… — И мне, желательно, тоже, — раздался близко голос. Геля даже шарахнулась, успев мимоходом снова посетовать на свои нервы: — Ты откуда взялась? — Я тихо хожу, — невозмутимо пожала плечами Маша, и обратилась уже к Давиду, — подумала, ты зелье найти не можешь, раз тебя все нет и нет. Давид вздохнул. Геля шмыгнула носом. Маша вопросительно смотрела на обоих. Издали громыхнула торжественная музыка начинающегося шоу. — Если тебе нужна помощь, ты могла просто попросить, — нарушила тишину Маша, когда поняла, что больше ни один из участников не способен сказать что-либо дельное. «Слизеринцы не просят, — подумала Ангелина, — не просят, потому что не умеют. Потому что проще придумать хитрый план, чем подобрать слова» — Мне не нужна помощь, — так и сказала она, — мне нужно было, чтобы если кое-кто растрепал, что я кое с кем встречаюсь, ему не поверили из-за того, что подобный слух уже ходил. И я просто пустила этот слух. Ну, о тебе не подумала, да. Извини. Маша пожала плечами и сказала: — Ладно. — А Давид, словно обеими позабытый, стоял в стороне, и, вероятно, молился Мерлину о том, чтобы никто не прошёл и не молились шуточки о том, что за него дерутся девушки или что-то в этом духе. — Тогда от нас ничего не требуется? — спросил он, — там ведь в спальнях правда сейчас пусто. Пошли сейчас? — он взглянул на Машу. — Фи, — не удержалась Геля. Давид дважды моргнул и немедленно покраснел. — Да я нумерологию… — Ага, — перебила она его. — Удачи тебе кое с кем, — фыркнула Маша и они ушли. А Влада держала ей место. С другой стороны от неё сидела Вика, радостно замахавшая руками, едва увидела опаздывающего капитана. Вежливая ответная улыбка сама с собой натянулась на губы. — Я думала, ты не придёшь, — тихо сказала ей Влада в самое ухо. — Я ревела в Гриффиндорском коридоре, и не поверишь, кто меня за этим занятием застал…