Больница в пепельном дыму

По всему парку разливалось птичье щебетание, уже зеленая листва развевалась на теплейшем, ласкающем кожу ветру. Джисон лежал под раскидистой ивой, закрывающей его от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь пушистые облака, странствующих по небу словно сладкая вата из ларька. Закинув ноги на дряхлую кору древнего дерева и распластавшись на траве, парень ожидал своего вчерашнего знакомого и бездумно выдыхал кольца дыма в воздух. Легкие шаги Минхо прошлись где-то рядом с Ханом, возвращая того в реальность. Ли плюхается куда-то подле разнеженного погодой Джисона и нечитаемым взглядом смотрит на него. — Привет. — О, приветик, не был уверен, что ты придешь, если честно. Как жизнь? Гробовое молчание в ответ и легкая грустная улыбка, промелькнувшая лишь на долю секунды. Долгий взгляд на слишком оживленного парня, которые не должен так радоваться тому, кого знает лишь сутки. Взгляд, разливающийся, как пряный глинтвейн, слегка обжигающий, которого хочется попробовать еще и еще. Взгляд, на короткое мгновение даже пугающий Хана, он говорил слишком много и это было слишком странно. — Ммм, окейси! Так, я принес черешни, наверное, для нее чуть рановато, но я не мог удержаться и не купить, — Хан отгоняет тревожные мысли и радушно улыбается прямо в серый взгляд Минхо, доставая пластиковый контейнер со спелой ягодой, — угощайся, Ли Минхо. — Так что все-таки ты забыл вчера в больнице? Эй, ты прости, что допытываю, не хочу сделать хуже. Малознакомым людям вроде легче выговариваться, да? Ну мне так кажется, — Джисон проглатывает черешню вместе с косточкой, за что тут же в голове Минхо именуется странным (раз в сотый, наверное), и жмет плечами, — У меня вот отец лежит, но я уже говорил вчера, вроде. Рак, четвертая стадия, три года уже борется. Сейчас совсем плох, вся семья в смиренном ожидании. Такие мучения страшнее смерти, я так думаю. Блин, вывалил на тебя это, и мы уже будто и не незнакомцы, сорян. — У матери инсульт, завтра похороны. А я сирота, вот так вот, — по лицу проходится легкая ухмылка, и лишь по щеке, к удивлению самого старшего, течет слеза. Хан тут же оказывается рядом и дотрагивается до руки подростка, чертовски холодной и сухой, своей, передавая, как импульс, маленькие искорки тепла. Минхо опешивает и застывает, образуя из себя статую из хрупчайшего фарфора. Внутри действительно слегка теплеет, от чего Ли впадает в еще больший ступор. — Мм, все нормально, я практически в порядке. — Черт, мне так жаль. Но спасибо, что поделился, правда. Стало хоть чуть-чуть легче? — Нет. Но и хуй с ним, не так ли? — сердце Минхо сжимается, как новомодные игрушки-антистресс и слегка крошится, плавится, разлетается небольшими осколками по всему организму. Лишь слегка, так, чтобы можно было спокойно существовать, но немного коля при вдохе и выдохе, задевая внутренности маленькими иголками. Он не пылал ярой любовью к собственной матери, может когда-то, но не сейчас. Зато она его любила. Любила, как самую яркую звездочку в ее сером и трудном мире. Любила так, как могла и насколько ей позволяла работа и извечная бутылка в руке. Шестнадцатилетнему Минхо всего лишь хотелось ощутить себя маленьким шестилетним Хошей с пластырем с пони на разбитой коленке и тяжелым рюкзачком сзади, которого крепко обнимает мама, нашепчивая на ухо нежные слова, которые на вкус были как самая вкусная конфетка на верхней полки их крошечной кухне. И Минхо позволяет себе почувствовать себя Хошей на мгновение, залетая в мягкие объятия таких незнакомых, но словно всегда родных рук. И пусть ему уже давно не шесть, и мама уже никогда не назовет его ласковым прозвищем, и пусть он уже давно не любит пони, а от обилия сахара лишь сводит челюсть, но в эту секунду он забывает обо всем этом и лишь льнется ближе. Только по щекам все еще текут соленые слезы. Хан, не спрашивая больше ни о чем, лишь пытается подарить ему тепло, которого в его сердце достаточно даже на двоих.