Пока нет

Щелк. Клац. Тихое шипение магнитофона. Ноги начинают инстинктивно отстукивать ритм каблуком. «Когда-то ты был битником, му-у-у-у, Когда-то,-четко, как очередь пулемета,- ты был битником, му-у-у-у-у, Когда-то ты-ы-э-а! Ты был когда-то битником!»– и гордое, присущее только одному Цою, восклицание, чуть ли не в каждой песне. Король Анархии бесился, мотал в такт головой, в общем, несмотря на утро, был необыкновенным бодрячком. Сидящий напротив писака многозначительно посмотрел на него и орудие, приносящее ему такую радость, и опять уткнулся в бумажки. Его голубые глаза принесли Богу новость, что, мол, недавно изобрели интернет, какие кассеты? Король только хмыкнул в ответ и продолжил по-панковски плясать, как плясали в свое время Летов, Курт и он сам. А, ну Джимми Хендрикс, конечно. -Ты как будто пляску на костях устраиваешь. «Было дело»,- ухмыльнулся Король. По лицу было видно, что Горшок не обратил на это внимание и продолжил танцевать под эту странную песню. Его кожаный плащ развевался и кружился вместе с ним. На вопрос: «Зачем ты его надел?» не послышалось никакого вразумительного ответа. Руки, как всегда, летали и сплетались ниже или на уровне пояса. «Ты готов был отдать душу за рок-н-ролл, Извлечённый из снимка чужой диафрагмы..» Руки взметнулись вверх и начали вытанцовывать там. Между тем, распущенные лохматые волосы вместе с головой склонились вниз, и глаза смотрели в пол. Сейчас видит душа, и душа говорит, бьется внутри, кричит и повелевает: «Не бойся, не стесняйся, откройся! Эти глаза смотрят только на тебя!» Губы безвольно шептали запомненные наспех строчки. На припеве руки начали подражать танцам 60-х годов Зарубежки, как будто они хотели щелкать пальцами, но только бултыхались в конвульсиях, вверх-вниз, вверх-вниз. Тело в такт ходило волнами, особенно грудная клетка. Вперед-назад, вперед-назад. Приглушенно из губ доносилось: «Когда-то ты был битником, у-у-у-у» Голова гордо поднялась, и глаза по-орлиному посмотрели в глаза «Есенина», который, конечно же, наблюдал за этим. Князь привык к закидонам панков, будучи сам таким же, но иногда в нем просыпался трезвый интеллигент, который, мягко скажем, удивлялся происходящему. Тело устало от таких движений и только голова покачивалась в разные стороны, не так буйно, как до этого, но вполне подходило под рок-н-ролл. «Безвозвратно.. Юности был!..» -все звучало так гордо. Необычно, иногда четко, иногда затухающе. Вот такая музыка его манила, притягивала и звала к себе. Хорошую же люди музыку писали! Перекатывающиеся звуки, иногда неподходящие друг другу, бродили по комнате, как Агата Кристи в своем знаменитом клипе. Горшок улыбнулся своему сравнению. -Но я верю, что в душе ты остался таким же как был!.. – проговорил музыкант, подходя к удивленному летописцу. До него оставалось всего два шага. Тело сидело на стуле, чуть сгорбившись. У него на ногах лежало несколько бумаг, а прямо посередине от своеобразного стола ютилась тетрадь. Голубые глаза по-детски смотрели на него, и сверкали, искрились аквамарином. Волосы, когда он успел?, волосы всегда были причесаны, и, кажется, постоянно были уложены, хоть на подиум выходи. -Все сказал? Можно мне стихи начать писать? – без ответа, он опять уткнулся в тетрадь, но потом улыбнулся своим мыслям, ведь они, как на кассете, возобновляли и прокручивали танец, который недавно происходил. Король обошел Князя и на зло пропел последние строчки неоконченной песни: -Когда-то ты-ы-ы-ы, ты был когда-то битником! – прошелестело над ухом. Сидевший сглотнул. Перевел взгляд вбок и столкнулся с улыбающимся бородатым лицом. Взгляд вновь упал на бумаги. -Еще «Восьмиклассницу» послушай,- как бы невзначай проговорил Княже. -А давай! Я еще не разогрелся, а кассету мне не вломы поставить. -Стой! Я пишу, собака! – Он чуть ли не подпрыгнул на стуле затаившимся тигром, который так и ждет, чтобы напасть. Горшок заливисто засмеялся и прекратил мучить своего писаря. Он прошелся вдоль чахлой комнатки, которую им на время выделили арендаторы. Пол был цвета гипсокартона. Брызнешь на него водой, и сразу разводы останутся, фиг их потом выведешь. Стены были такого же цвета. Везде виднелись торчащие шляпки шуруповертов. Хорошо, что хоть окна лучились светом, и было не так тоскливо. Вообще, сегодня погода в Питере изобилует хорошим настроением: и не так пасмурно, и не так приторно светло, как любят девочки-подростки. На карнизе висели прозрачные занавески, и иногда разлетались вместе с ветром, если им надо было проветрить комнатенку. Слава Богу, что хоть шторы есть. Он усмехнулся. Бог говорит спасибо другому Богу. Смешно. Осмотр комнаты закончился на первом полукруге вокруг того несчастного стула. На стене висела такая же бедная, избитая жизнью картина, которая непонятно почему тут находилась. На ум пришла мысль, что было бы неплохо вернуться в ТамТам, да только жаль, что клуб расформирован. Воспоминания о былом выживании в двадцать лет и работа за ящик, навела на сладострастные мысли о пиве, которое стояло в холодильнике, находящимся промеж окон. Не ясно как прибор оказался именно тут, но зато хоть какое-то наслаждение. «Плеер бы новый купить. Чтоб Князю не мешать» Он никогда не заботился о других. «Распределение сил и ответственности»,- с ученым видом наказывая пальцем, напоминал себе Бог Анархии, ходя где-нибудь кругами. Вот и сейчас он задумался о плеере, чтобы послушать музыку сугубо в свое удовольствие. А не то его Князь так прихреначит, что потом от пола не отдерешь. «Вон, качаться начал», - в довершении мысли сказал он про себя. Летописец все также строчил. Горшок посмотрел на него через плечо, опять отвернулся, достал бутылку Клинского и захлопнул холодильник. Отупевши посмотрел вниз, на ботинки. По странному полу бегало несколько мошек, а на гриндера никто и залазить не хотел. Они искрились черно-фиолетовым. Так красиво. -Слушай,- первый слог он успешно протянул. Горшок потянул пиво и сразу же потерял мысль. Немного погодя, он засмотрелся на отвлеченного от дел, и , протянув руку, спросил,- будешь? Пиво было холодным. По зеленой бутылке стекали капельки конденсата. Холодное, давящее желанием на мозг, толстое стекло так и искрилось хотением, чтоб из него выпили эту странную горькую прохладительную смесь. Княже второй раз сглотнул. Ладно, умеет соблазнять черт. Он внимательно посмотрел на друга, потом перевел взгляд на его руку в кожаной дырявой перчатке и кивнул в знак согласия. Бог чему-то ухмыльнулся и передал бутылку в бережные руки. Горлышко было холодным, обжигающим и влажным. Еще и слюнявым. В хорошей степени. Андрей удивился своим мыслям, но сделав всего два глотка, отдал Горшку и больше ничего не попросил. Последний, облокотившись на холодильник спиной, все это время наблюдал за его реакцией. Он преемственно взял бутыль, чуть коснувшись кончиками, шероховатых от струн, пальцев с пальцами вокалиста. Такие мягкие! Последнее время, суровый мужик удивлялся новым ощущениям, сгорая от страсти и новых знаний, учась любить, как ребенок, ей-Богу. И тут также. Когда Есенин, наконец, отвернулся дописывать свои стишки, он испытуемо сверлил его три четверти лица взглядом, а потом коснулся языком горла. Он не помнил, а, точнее, даже знать не хотел, где касались губы его любимого. Ему просто хотелось попаясничать, сделать что-нибудь необыкновенно-странное. Язык пошел дальше по кругу. Как бы он хотел пустить его в своем Саду по кругу! Вот у Бога есть Эдемский Сад, а у него тоже. Он похож на райский. К разным Богам-то тоже хорошо относятся. Шероховатый язык вдруг почувствовал, различил во тьме, в сумбуре вкусов, нечто странное, неизведанное раньше. То был обычный вкус воды, смешанный с чем-то, на один процент из тысячи, различимый, как вкус другого, горячо обожаемого, человека. Он не прошел и круг, как голова того, о ком он так яростно думал, начала подниматься. «Да, увидь меня». Доля секунды и глаза различают язык, только-только до-облизнувший горлышко и исчезнувший во рту. -это че бы..?- Чужой язык не успевает договорить вслед за губами, как дверь открывается и влетает Ренегат с Яшей. -Поручик скоро придет,- видимо, пришли на репетицию,- Кофе дорогой! А про пиво я вообще молчу! Они, что там, совсем из ума выжили? Подходим мы, значит, к ларьку.. Ребята этим утром решили прогуляться. Вот и оставили их вдвоем в этой каморке. После концерта в Олимпийском они решили съездить ненадолго в Питер. Кто-то маму поведать, кто-то отца, черт бы его побрал.. Кто-то настолько суеверен, что ему нужна любимая старая гитара, а не то «сыграть нормально не получиться!». Сняли комнатку на время, а она оказалась захолустной. Тут как будто его любимый Достоевский жил. Спасибо, что хоть паутин нет и мусор не валяется. Скоро они, должны с командой вновь отправится в тур по «приглашенным» сценам. Ну, где найдут, в общем. Демки и альбомы распространяются хорошо. Жизнь с приходом весны, наконец, налаживается. Скоро про них весь мир, блять, узнает! -Вы что, на Васильевский остров ездили? – Он досмотрел интереснейшую реакцию, начинающего что-то подразумевать, Князя, и обратился к ребятам,- Или в Елагине гуляли? А где Поручик? – Говоривший,видимо, не все слышал, что говорили пришедшие. -А, так это..-Запыхавшийся Ренегат поправил волосы, мельком обсмотрел одежду командира группы, заглянул в глаза, и отдышавшись, продолжил,- он сейчас придет..Я же говорил уже.. Ничего не понимающий Князь продолжал сидеть спиной ко входу и пытался осмыслить происходящее.