Когда пересекаются пути

«Я пью за разорённый дом, За злую жизнь мою, За одиночество вдвоём, И за тебя я пью, — За ложь меня предавших губ, За мертвый холод глаз, За то, что мир жесток и груб, За то, что Бог не спас.» Анна Ахматова — Последний тост

Этот день был самый обыкновенный, как и сотни других до него. Весна только-только начинала вступать в свои права, согревая теплым солнечным дыханием землю и заставляя уходящую зиму корчиться в лужах и черном снегу. Лу с нетерпением ожидала приезда Иво, который на днях возвращался в Ле Лож на весенние каникулы. Планов на эту короткую неделю было много, и Рид очень хотела успеть их все осуществить, пока друг не уехал обратно в город. В предвкушении Лу закусила губу и отложила в сторону планшет с недописанной домашней работой по математике. Глянула в окно — на улице бегали дети, солнце яркими бликами заглядывало в окна и ласкало еще не распустившиеся почки на ветках. Очень хотелось написать Иво, послать какие-нибудь фотографии, созвониться по видеосвязи. Лу не видела его всю осень и зиму и ужасно соскучилась, но родители (особенно его отец) были строго против того, чтобы сын заводил странички в социальных сетях. Лу не понимала подобной строгости, доходящей, порой, до абсурда, Иво же ничего не объяснял, когда заходил разговор — ненавязчиво менял тему или вовсе старался не обсуждать такое странное решение своего отца. Лу для себя решила, что его отец — крайне важная шишка, и либо очень набожен, либо просто помешан на безопастности, либо все вместе. У Рид был только номер сотового Иво, который не всегда ловил в такой глуши, как Ле Лож. Да и к тому же у друга было расписание забитое бесконечными курсами, языками, спортивными занятиями, лекциями и прочей учебной ерундой, поэтому звонил он крайне редко, но всегда сам. Рид же после школы со всей ответственностью гоняла балду и коллекционировала разные дикие истории, сомнительного качества и юмора, чтобы потом вместе посмеяться с Иво. Поняв, что уроки уже делать не получится, Лу выключила планшет и убрала его подальше. Родителей все равно не было дома, так что никто ее не проконтролирует. Достав из кармана телефон, она подключила его к колонке и включила музыку. На весь дом ударили заводные ритмы французского рэпа. Пританцовывая в такт музыке, Рид спустилась на кухню чтобы приготовить себе еду. Возясь с кухонным блоком, Лу не сразу сквозь шум расслышала настойчивый звонок в дверь. Выключив музыку, она поплелась к двери, недовольно бормоча, кого принесло к ним на порог посередине рабочего дня. На пороге стоял Клод Фермен — начальник шахтерской группы, в которой работал Альфред Рид, его коллега и лучший друг. Клод был низеньким, коренастым мужчиной с сединой на висках, грубыми натруженными руками и глубокой морщиной, пересекающей лоб. Он нервно перебирал в руках свою кепку, пропитанную угольной пылью и не смотрел Лу в глаза. — Привет, Лу. Твоя мама дома? — его голос, деланно жизнерадостный, слишком фальшивый, чтобы скрыть непривычный озабоченно-серьезный тон. — Нет, месье Фермен. Зайдете? Клод Фермен часто бывал у них в гостях, ее мама хорошо общалась с его женой, а Лу — с его детьми, которые были почти ровесниками, ненамного младше самой Рид. Но в этот раз Лу чувствовала, кожей ощущала, не будучи даже эмпатиком — что-то было не так. Всегда улыбчивый весельчак Клод словно потух и превратился в тень самого себя. Он прошел на кухню, благодарно принял стакан воды и, осушив его, сдался под пытливым взглядом Лу, начав свой рассказ. Он сказал, что в шахте произошла авария — обрушилась одна из опорных балок, завалив часть рабочих в тоннеле. Он сказал, что жертв могло быть гораздо больше, но ее отец помог выбраться еще нескольким рабочим, в том числе и самому Клоду, пока проход не завалило окончательно. Он сказал, что Альфред Рид погиб настоящим героем. Он сказал, что его тело пока так и не нашли. Лу издала птичий вскрик и осела на пол. Мир провалился в темноту.

***

Весь дом погрузился в траур — мрачный, вязкий, удушливый. Приходили люди, друзья, коллеги, соседи, говорили скорбные и горестные слова, сочувствовали, жалели вдову и осиротевшую дочь. Лу их не слышала, не слушала даже, пребывая в состоянии апатии и почти беспамятства. Она ходила, что-то делала, как заведенная кукла. Но по большей части — просто лежала, отвернувшись от окна и уставившись в серую стену. Весеннее солнце казалось ей омерзительно жизнерадостным. Она не помнила, как засыпала и просыпалась, ей чудилось, что все дни и ночи слились в одну нескончаемую вереницу ужасного ночного кошмара, затягивающего как болото. Лу лежала, балансируя на грани сна и яви, пока вдруг в ее пространство не ворвался свежий запах древесины и терпкой сладости. А голос, такой знакомый и родной заговорил над самым ухом. — Лу, Лу, пожалуйста, очнись. Прошу тебя, вернись ко мне. Рид поворачивается на другой бок и впервые за пару дней смотрит на мир осознанно. Мир становится четким не сразу: картинка несколько раз мутнеет в уголках глаз, смаргивается черной пеленой и, наконец, проясняется. Рид нравится то, что она видит. Она вытягивает руку вперед и ласково треплет короткие куцые пряди черных волос, в некоторых местах окрашенные в красные, синие и желтые оттенки. Одежда на нем тоже цветная, но более сдержанных приглушенных тонов. Иво сидит на полу возле ее кровати. — Ого, ты ли это, Иво? — Лу находит в себе силы улыбнуться искренне и почти весело. Голос после долгого молчания каркающий и хриплый. — Тебя как будто подменили. Родичей инфаркт часом не хватил из-за твоего внешнего вида? Иво в задумчивости касается пальцами щеки, но тут же поспешно одергивает руку. Бледное лицо пересекает немного нервная улыбка. — С кем поведешься — от того и наберешься, — беззлобно хмыкает парень, — родителям, конечно, подобная бунтарская выходка едва ли показалась остроумной и уместной, но мы условились на том, что я смою краску в конце недели перед отъездом в город. — Тебе идет. Летом повтори. — Повторю, если переживу крики отца. Слышала бы ты его, Лу. Он даже голос сорвал, Единый помилуй! — чуть печально улыбается Иво. — Что говорил? — подобная болтовня отвлекает Лу и она цепляется за нее, как за спасительную соломинку. — Если вкратце, то гореть мне в аду за такие выходки. — В аду жарко… — с наслаждением тянет Рид. Она мерзнет: потому что в комнате холодно или ее сердце превратилось в лед? — Горячие демоны и демонессы, отвязная музычка… — А я читал, что холодно. — Не беспокойся, дорогуша, я когда-нибудь это точно выясню, а потом сообщу тебе. — Ты думаешь, что я отпущу тебя в одиночку к горячим демонам и демонессам? Они смеются, но смех постепенно затихает, и между ними воцаряется молчание. Иво складывает руки на краю кровати и кладет на них подбородок, не спуская напряженного и взволнованного взгляда с подруги. — Как ты Лу? — тон его становится серьезным и искренне сочувствующим. — Честно? Хочется сдохнуть. Как будто сердце вырвали из груди, сожгли на костре, а вместо него засунули в грудную клетку пепел, попутно сломав пару тройку ребер и проехавшись напоследок бульдозером сверху. Вот как-то так я себя чувствую. Иво мягко накрывает своей прохладной ладонью ее, и Лу отстраненно с вялым удивлением отмечает, что его рука уже вдвое больше ее собственной. — Когда похороны? — Завтра. Ты пойдешь со мной? — Обязательно. Я жалею лишь о том, что не был знаком с твоим отцом. Но что-то мне подсказывает, что он был порядочным, честным, умным и очень добрым человеком. Потому что только у таких замечательных людей появляются такие же чудесные люди, как ты, Лу Рид. Глаза неожиданно наполняются соленой влагой, а горло перехватывает железными тисками, не давая произнести ни слова. — Вы бы с ним поладили, — сипло шепчет Лу. — Непременно, — грустно улыбается Иво и нежно гладит подругу по руке, утешая.

***

В старом готическом храме, построенном, кажется, еще во времена, что доштормовая история называла «средневековыми», собралось много людей: родственники, друзья, коллеги, просто неравнодушные односельчане. Лу стоит в стороне возле дальней колонны, прячась от любопытных сочувствующих взоров и избегая любых разговоров. Жалость от малознакомых отцовских коллег и друзей ей не нужна — она неискренняя и фальшивая. Ей как воздух необходимо сочувствие лишь одного единственного человека. Когда он появляется в дверях, Лу замечает его сразу. Он, несомненно, вырос и возмужал. Теперь он шире в плечах вдвое и выше самой Рид, не отличавшейся маленьких ростом, как минимум на одну голову. Черное строгое пальто одетое по случаю сидит на нем великолепно и чем-то напоминает инквизиторскую форму. Цветные пряди коротких волос он умудряется зачесать так, что их практически не видно. Первым делом Иво подходит к ее матери, что-то долго говорит, после чего Энн не сдерживает своих чувств и порывисто обнимает юношу. Отстранившись, она кивает в сторону колонн, за которыми прячется Лу. Иво подходит к ней. — В этом пальто ты похож на инквизитора. — шепчет она ему вместо приветствия. — Упаси Единый, — шутливо кривится он, но тут же поспешно стирает с лица веселую гримасу, мягко сочувственно улыбаясь. — Я к этому пока не готов. Начинается церемония. Иво и Лу сидят в самом конце, по желанию самой Рид, вдалеке от основной массы людей. Когда вносят гроб, Лу поспешно отводит полные ужаса глаза, словно не хочет его видеть. Священник начинает заунывно читать молитву. Иво оглядывает собравшихся в храме: кто-то плачет, кто-то скорбит без слез, но искренне, кто-то серьезен и задумчив, а кто-то откровенно скучает. Иво качает головой. Последние могли бы проявить больше уважения. Неожиданно он слышит сбоку от себя короткий смешок и удивленно поворачивает голову. Лу, зажав рот рукой, не то всхлипывает, не то смеется. — Что такое? — обеспокоено спрашивает Иво. Сделав несколько глубоких вдохов, Лу отнимает руку от лица и произносит. — Папа всю жизнь любил французский язык. Читал книги на нем, стихи, слушал романсы и смотрел фильмы, запоминая правильное произношение. Но почему-то совершенно терпеть не мог латынь — по сути прародительницу французского. И как-то у нас состоялся совершенно дурацкий разговор, в ходе которого он заявил, что когда умрет — его непременно надо отпевать на французском. И не приведи Единый это будет латынь — он сказал, что тогда восстанет из мертвых и надает по макушке незадачливому священнику. Иво по-прежнему смотрел на подругу с непониманием и легкой тревогой. Лу, грустно улыбнувшись, пояснила. — Священник поет на латыни. Когда до Иво, наконец, дошел смысл слов Лу, он не сдержал смешка, который тут же замаскировал под кашель, заметив обернувшуюся на них недовольную старушку. Когда церемония закончилась, и люди постепенно пошли на выход, Лу осталась сидеть на скамье, дожидаясь когда храм опустеет совсем. Иво, не покидавший ее ни на секунду, заметил, с каким холодом она проводила взглядом мать, опирающуюся на руку какого-то мужчины. — Видел этого хмыря рядом с моей матерью? — поинтересовалась Рид. Иво, проглотив свои замечания по поводу грубого слова, коротко кивнул. — Это Тайлер. — пояснила она. — Постоянно вьется вокруг мамы. Точно трахнуть ее хочет. Ублюдок. — Лу, — спокойно, но строго произносит он. — Не в храме, пожалуйста. — Ты верующий что-ли? — Да, — абсолютно серьезно отвечает Иво. — А я нет, — резко говорит Рид и обращает свой взор на голографическую проекцию статуи, поставленной взамен настоящей, украденной когда-то очень давно. — Более того, я Его ненавижу… — Лу, ты не найдешь в ненависти ни спокойствия души, ни утешения. Она будет поедать тебя изнутри, разрушать, ломать, мучить, пока однажды ты не обнаружишь, что ты вся из нее состоишь, что прежней тебя больше нет. — А за что мне Его любить? Он забрал у меня самое дорогое. Зачем? За что? Почему? — Лу начинало лихорадить. Заметив, что Иво собирается что-то сказать, она поспешно добавила. — Вот только не надо мне рассказывать сказочку про то, что Единый забирает лучших. Мой отец был хорошим, но точно не святым. — Единый забирает людей не в наказание оставшимся на земле. Он испытывает тебя, твою душу, твое сердце. Сможешь ли ты пройти это испытание? Умыться ненавистью и болью, но остаться человеком, сохранив в своем сердце доброту, сострадание и любовь к тем, кто в ней нуждается. — Что ты знаешь о боли… — разъяренно цедит Лу, но вдруг замечает, как каменеет лицо друга и неожиданно осекается. Он молчал в ответ, но его глаза твердили — о боли он ведал многое. — Извинюсь потом, — виновато произносит она. — Сейчас не смогу. Лу обращает взгляд на витражную розу, заключенную в каменный обод. Она, тысячи раз реставрированная, была здесь с самого момента возведения храма и по-прежнему оставалась на законном месте. Сколько, должно быть, печалей и радостей она повидала на своем длинном, длинном веку… Лу почувствовала, как ее глаза начала заливать соленая теплая влага, как горло вновь сдавило тисками, а в легких не хватало кислорода. Лу ощутила, как чьи-то руки утешительно обнимали ее, чей-то голос шептал ласковые слова, обволакивая таким родным ароматом. Кто-то уводил ее прочь из храма, держа крепко, но мягко и осторожно. И тогда, на границе беспамятства, сна и яви, сознания и грез, к Лу пришла простая истина. Она была отчаянно, безнадежно и беспощадно влюблена в своего друга детства. И тогда, с того самого момента, что-то определенно пошло не так.