Дочь зла

…марево дня и хмельная свобода,

в путь: до заката осталось немного.

кони уносятся в синь небосвода —

здесь начинается наша дорога

неодолимое сказано слово,

рушатся стены и рвутся оковы.

я отпускаю тебя на волю

♫ Йовин — Я отпускаю тебя на волю

12 августа 2024 года

      Луч теплого августовского солнца ласково скользнул по лицу Лили, и она открыла глаза, лениво щурясь.       Первым, что она ощутила, было невыносимое облегчение.       Раньше она не осознавала, что у нее на руках есть цепи. Надзор Министерства всегда казался естественным фоном, чем-то вроде атмосферного давления, к которому привыкаешь с рождения, и Лили привыкла к ощущению едва заметной тяжести в запястьях и затылке — липкой паутине, которая натягивалась каждый раз, когда магия внутри давала искру. Это был невидимый ошейник, который ласково напоминал, что ее видят, за ней следят, она всегда под контролем — и вот теперь ошейник исчез.       Лили села на кровати, подняла руки перед собой и посмотрела на тонкие запястья, вокруг которых больше не вьются серые нити правительственных чар. Вдруг ей показалось, что если она сейчас резко встанет — просто улетит в потолок, и осторожно выпустила искру из кончиков пальцев. Раньше это тоже получалось, но в этот раз гораздо легче — искра сорвалась с ногтя острой злой молнией и с треском вонзилась в антикварное зеркало, оставляя на раме крошечную черную опалину.       Так легко, будто Лили просто щелкнула пальцами.       Вскочив с постели, она подбежала к окну и широко его распахнула, впуская в комнату ветер, пахнущий горькой полынью, перезрелыми яблоками и озоном. Над домом раскинулось бесконечное небо без единого облачка, пронзительно-ясное, какое бывает только на исходе лета. Живые изгороди из тиса скрывали в тени мраморные статуи, в саду алели почти черные бордовые розы, вдалеке темнела кромка векового леса, окутанная сизым утренним туманом.       Это был ее мир. Этот мир принадлежал ей!       Громко расхохотавшись, Лили взмахнула рукой, и тишина взорвалась гитарным риффом «Smells Like Teen Spirit». В такт первому удару барабанов магия отозвалась, и с подоконника на пол полетели фарфоровые безделушки, подаренные кем-то из Уизли, разбиваясь с приятным хрустом.       — With the lights out, it's less dangerous! — прохрипел динамик.       Магия искрила на кончиках пальцев, требуя действия, и Лили крутанулась перед зеркалом. В такт припеву «Hello, hello, hello, how low?» по стеклу поползли морозные узоры. Она схватила палочку, и тисовое дерево, обычно холодное и неподатливое, вдруг отозвалось почти живым теплом, и Лили почувствовала терпкий запах хвои и старой коры.       — Here we are now, entertain us! — прокричала она вместе с Кобейном, и, взмахнув тисовым древком, направила поток магии вглубь самого дерева, так, что палочка задрожала, впитывая восторг хозяйки. По бледному дереву пробежали почти кровавые прожилки, с кончика палочки сорвались тонкие, как паутина, волокна тисового сока, превращаясь в чистую энергию и сплетаясь в воздухе под ритм. Из разбитых фарфоровых осколков на полу начали прорастать призрачные, черные побеги тиса, изгибаясь в такт гитарному соло, прежде чем рассыпаться искрами.       — Ты чувствуешь это? — прошептала Лили палочке, прижимая теплое дерево к щеке. — Мы больше не в клетке.       Тис в ее руке завибрировал, словно отвечая.       — Лили! Это же невыносимо! — дверь распахнулась, и на пороге появилась Джинни. — Выключи сейчас же! У меня голова расколется!       Не успела Лили возразить, как за спиной матери возник Том, и не стал ничего требовать — просто поднял руку, и звук Нирваны послушно приглушился до рокочущего фона, который все еще заставлял половицы вибрировать, но позволял говорить.       — Я вижу, — произнес отец, — ты уже осознала свою свободу.       — Этого нет! — выпалила Лили, вскинув руки. — Этого больше нет!       — Да, — спокойно и веско кивнул он. — Этого больше нет. Министерство больше не имеет на тебя прав. Ты вышла из системы координат.       — Я…       Лили застыла, не зная, чего хочет больше — плакать, смеяться, кружиться, бросаться обнимать родителей, разбить к черту все вещи в комнате, чтобы потом починить, выбежать в сад и танцевать там с ветром…       Шагнув к ней, отец взял ее за руки, крепче сжав пальцы.       — Тихо, — шепнул он, оставляя на ее лбу поцелуй. — Держи себя в руках. Свобода — это не право крушить все вокруг, это право выбирать, что именно ты разрушишь. Если ты позволишь силе вести, она сожжет тебя за один вечер, но если ты научишься направлять этот поток, мир склонится сам.       — Я учусь…       — Я знаю. Ты должна почувствовать… но легче это будет сделать не здесь. Мы отправляемся в Албанию. Там магия не имеет человеческого лица и не знает жалости, и именно там я когда-то нашел путь назад из небытия.       Музыка все еще играла где-то на грани слышимости, как затихающий гром уходящей бури. Лили восторженно распахнула глаза — Албания? Те самые дикие леса?       — Собирайся, — добавил отец. — Мы покидаем Британию через десять минут.

***

      Вилла стояла на широком каменном уступе, врезанном в склон горы, словно балкон в бескрайний зеленый театр. Перед Лили, насколько хватало глаз, простиралось море леса и горные склоны, уходящие вниз, в сиреневую дымку ущелий, чтобы снова взметнуться вверх цепью далеких хребтов. Солнце еще не показалось из-за восточных пиков, но небо уже горело пронзительным золотом раннего рассвета. Первые лучи озаряли самые высокие вершины леса, и каждая прожилка тумана в долине казалась молочной рекой, текущей между островами темных крон. Где-то далеко в глубине леса перекликались незнакомые птицы, и их гортанные крики отражались от скал многократным эхом. Ветер, коснувшийся лица, пах морем, которое должно было быть где-то там, за бесконечными волнами лесистых холмов и дикими травами.       Магия здесь была везде — разливалась в воздухе, сочилась из замшелых камней, струилась вместе с горным ручьем, дикая и свободная, как этот лес и эти горы.       — Смотри, — сказал Том, положив ладонь на плечо Лили. — Ты — плоть от плоти этой земли. До сих пор тебя учили быть частью целого. Тебя загоняли в рамки приличий, фамильных традиций и чужого страха, подрезая твои мысли так же безжалостно, как Молли подрезает кусты роз в своем саду. Тебе внушали, что твоя сила — это аномалия, которую нужно усмирять, чтобы не пугать слабых… но ты вне рамок. Ты над системой.       — Что я должна делать? — жадно спросила Лили, чуть не подпрыгивая на месте. — Здесь есть место силы? Лей-линии… алтарь… да?       Том негромко рассмеялся и развернул ее к себе, удерживая за плечи.       — Тише, маленькая фурия. Вся эта земля — одно сплошное место силы, но прежде чем ты начнешь подчинять себе лей-линии и раздвигать границы возможного… — он поправил выбившийся локон у нее на лбу. — Тебе нужно позавтракать.       — Серьезно?.. — разочарованно протянула Лили — упоминание чего-то столь приземленного, как завтрак, показалось почти кощунственным.       Отец подтолкнул ее в сторону открытых дверей террасы, ведущих в столовую.       — Твоя мать потратила утро на то, чтобы здесь все было готово, а еще ее заинтересовала местная кухня, так что стоит проявить уважение к хозяйке.       — Лили, ты просто обязана это попробовать! — воскликнула Джинни, появляясь в дверях с подносом, на котором дымились кофейные чашки. — Мне рассказали, что настоящую флию пекут часами, и каждый слой — как маленькое заклинание на удачу! Здесь даже в обычный хлеб добавляют горный чабер, чтобы придать ему силы. Я чувствую себя так, словно заново учусь готовить!       Заинтересовавшись запахами, Лили зачарованно шагнула в дом. На столе стоял слоеный пирог, из которого вытекал горячий сыр, смешанный с зеленью, в мисочках белел густой йогурт с дроблеными грецкими орехами и темным медом, рядом с овечьим сыром лежали крупные оливки и инжир, настолько спелый, что фиолетовая кожица лопалась, обнажая мякоть.       Отодвинув для нее стул, Том помог сесть и жене, и сам занял место во главе стола, наливая кофе из джезвы.

***

      Меньше всего Тед хотел следить за Лили, и тем более — обыскивать ее комнату, но в силу юности и азарта она не понимала опасности вещей, с которыми играет, а ее родители слишком ей доверяли. Иногда, чтобы спасти жизнь, нужно было причинить боль или нарушить приватность — например, раздеть пациента без сознания для осмотра, и лучше сейчас почувствовать себя подлецом, роясь в ее вещах, чем завтра стоять над ее телом в палате необратимых заклятий.       Это не обыск. Это обход. В конце концов, если Лили втайне от отца хранит в доме что-то незаконное, это уничтожит карьеру Тома прямо перед выборами, а она может даже не знать, что это незаконно, или считать, что ее не поймают, или… или что угодно. Она была поразительно умной, но лишенной инстинкта самосохранения, как первооткрыватель, который, видя бездну, не отступает назад, а наклоняется над самым краем, чтобы изучить, как в бездне преломляется в ней свет. Она верила, что может просчитать любую опасность, что ее воля сильнее любого проклятия из старинных гримуаров и играла в высшую магию так же, как в квиддич — на запредельных скоростях, где одно неверное движение означает катастрофу.       Сейчас момент был самым подходящим — вся семья Уизли-Бёрк покинула дом, Лондон, и, возможно, даже Британию, как обычно в день рождения Лили.       У него был доступ к защитным чарам поместья — Джинни сама дала ему разрешение на вход в сад и прихожую еще несколько лет назад, но идти через парадную дверь Тед не решился, чтобы не оставлять след. Окно комнаты Лили было удобно открыто, и Тед поднялся по плющу, спрыгивая с подоконника на мягкий ковер.       На первый взгляд комната Лили была обычной спальней семнадцатилетней девушки.       В центре стояла широкая кровать под тяжелым темно-зеленым балдахином, на покрывале лежали несколько томов классической литературы вперемешку с глянцевыми журналами и россыпь мягких игрушек, среди которых Тед узнал старого потрепанного плюшевого мишку, которого когда-то сам ей подарил.       Из неплотно прикрытой дверцы шкафа выглядывал край серебристого шелка, на дверце висел постер Evanescence, приклеенный магическим способом, в углу на специальной подставке стоял виниловый проигрыватель последней модели. На полках выстроились пластинки от классического Баха до надрывного гранжа и современных инди-исполнителей. Возле проигрывателя лежали беспроводные наушники. Лили легко совмещала магию и технологии — на письменном столе среди россыпи самопишущих перьев, флакончиков с тушью и горой исписанных черновиков застыл раскрытый ноутбук. Среди этого беспорядка сиротливо лежала пачка маггловских жевательных резинок и засохший цветок олеандра. В углах ростового зеркала таяли остатки морозных узоров. На туалетном столике лежали заколки, флаконы духов с терпкими ароматами и странный костяной гребень.       Тед почувствовал себя предателем — он давал клятву помогать и оберегать, а сейчас стоял посреди святилища девушки, которую любил больше жизни, и вел себя как обыкновенный взломщик.       На мгновение ему захотелось просто развернуться, выскочить в окно и сделать вид, что его здесь никогда не было, но взгляд снова зацепился за морозные узоры на зеркале.       Она же чуть не замерзла. У нее был снег на ресницах, у нее синели губы, и если бы он тогда не оказался рядом…       Нет уж, лучше быть подлецом, чем благородным идиотом. Если он уйдет сейчас, а завтра с ней что-то случится, он никогда себе этого не простит.       С чего же начать… с ноутбука?       Нет, вряд ли. Лили принимала маггловские технологии так же естественно, как пищу, но все же чистокровное высокомерие не позволяло ей доверять технике те же секреты, что бумаге — или не высокомерие, а банальное опасение, что техника этого не выдержит.       Тогда… книги?       Сначала на полке Тед нашел обычные вещи: Мураками, сестры Бронте, Ремарк, Хемингуэй, Стивен Кинг, Чак Паланик, Агата Кристи… но постепенно среди классики и детективов начали попадаться книги, которые выглядели как обычный маггловский научпоп для эзотериков, вроде «Викка на кухне» или «Тайны трав», а за ними…       Он осторожно вытянул тонкий обтянутый темным шелком фолиант без названия. Книга была старой, от нее исходил отчетливый запах плесени и сушеного аконита, и, пролистав страницы, Тедди понял, что это частное исследование по магии пороговых состояний — о том, как удерживать сознание, когда тело уже переступило черту клинической смерти.       Лихорадочно просматривая корешки дальше, он обнаруживал все более темные названия: «Теория магического резонанса», «Наследие змеи: утраченные ритуалы крови»… Эти книги не продавались во «Флориш и Блоттс». Большинство из них вообще не должны были существовать в частной коллекции.       Но все равно это было сравнительно безопасно. В книгах хотя бы писали, что с этим нужно делать, какие меры предпринимать, чтобы чары не вышли из-под контроля, и какие риски существуют для волшебника, применяющего такую магию.       Нужно было искать не то, что она читает, а то, что пишет сама.       На прикроватной тумбочке рядом с недопитым стаканом воды Тед заметил небольшой блокнот в переплете из черной кожи, над которым дрожало едва заметное марево.       Простые блокноты так не зачаровывают, значит… это ее дневник? Она оставила его на виду… конечно, она же не думала, что в ее записях будут рыться. Она не верила, что в этом доме кто-то может решиться на такую низость. Она верила отцу и матери… и она зачаровала дневник так, что любой, кто коснулся бы обложки, остался бы пустой оболочкой с выжженным разумом. В голове Теда мгновенно выстроилась цепочка последствий: соприкосновение — мощнейший магический разряд — паралич нервной системы — необратимая деструкция сознания.       Впрочем, зачаровано это было на кровь, и ее родных это не касалось. Опасность грозила случайным гостям, любопытным домовикам или грабителям… и ему. Тед лихорадочно начал вспоминать генеалогическое древо. Дора была дочерью Андромеды Блэк. Артур Уизли был сыном Седреллы Блэк. Седрелла приходилась какой-то двоюродной бабушкой Нимфадоре. Это родство было настолько призрачным, что защитные чары дневника никогда бы не признали в нем своего.       Только если бы он не подстроился так, чтобы стать своим. Он же чертов метаморф, он может измениться…       Он должен был притвориться Лили на магическом уровне.       Зажмурившись, Тед представил ее — как она смеется, какие зеленые у нее глаза, как сладко от нее пахнет… нет, оборвал он сам себя. Не то. Магии неважно, как она выглядит, магии важно, как она колдует.       Как она колдует не в Хогвартсе. Не по правилам. По-своему, по-настоящему… он же видел это в ночь полнолуния, когда она собирала аконит в его саду. Когда он впервые понял, что Лили изменилась, перестав быть милой названной сестрой.       Тед заставил себя вызвать то чувство оцепенения и мурашек, которые бежали по спине, когда она пела на непонятном языке. Представил, что его магия — не послушная служанка, а хищная птица, которая лишь на мгновение присела на плечо, и заставил свои магические каналы сузиться и похолодеть. Лили взлетала над оградой без усилий, словно земное притяжение было лишь глупым правилом, которое она решила игнорировать, и Тедди постарался вызвать в себе это чувство запредельного высокомерия по отношению к законам природы.       Кожа на пальцах натянулась, становясь почти прозрачной, как у фарфоровой куклы. Волосы стали тускло-рыжими, какими-то металлическими, словно впитавшими в себя свет луны. Глаза начали темнеть, наполняясь светящейся чернотой.       Он превращался в Лили, становился ею, перетекал в нее, и в чем-то это было близостью гораздо большей, чем секс — главное не утратить свой разум. Магически он был ею, но в остальном должен был оставаться собой.       Установив баланс, Тед решительно взял дневник — и пространство качнулось. Кончики пальцев предупреждающе закололо, и с ужасом он понял, что магия его не узнает. Колеблется, иначе он уже рассыпался бы пеплом, но не верит, потому что сколько бы он не притворялся, в нем не было необходимого.       В нем не было Слизерина. Хаффлпафф — была, пусть на миллиграмм, но по линии матери, тянущейся к Уизли, кроха наследия текла в его жилах, а вот Слизерина не было и в помине.       Нужно срочно было придумать какую-то хитрость, какую-то лазейку, просто бросить дневник уже не получилось бы, даже если бы Тед захотел. Что же тогда… что в нем еще есть от Лили?       Сама Лили.       Он знал ее с шести лет. Она все время бегала за ним в детстве — и он бегал за ней. Он делал с ней домашние задания на лето, она носила его футболки, ела его пирожные, они почти постоянно сидели в обнимку, держались за руки, он снял с нее проклятие духа Самайна, наконец, они переспали… она оставила на нем четкий магический след, на коже и под кожей. Может, она писала о нем в этом дневнике.       Тед упрямо закусил губу, представляя себе вкус ее поцелуя, ощущение ее тепла и запах волос — и невидимый занесенный над головой клинок медленно опустился.       Дневник открылся с тихим щелчком.       Не тратя времени, Тед быстро впился глазами в строчки.       12 марта       «Ненавижу Пьюси, она так раздражает. Опять строила глазки Розье прямо на Зельеварении. Думает, если у нее идеальная укладка, она может игнорировать правила безопасности? Едва не взорвала нам котел. Идиотка».       Не то.       15 апреля       «Сегодня была тренировка. Ветер сносил метлу в сторону, но я поймала снитч на седьмой минуте. Видел бы Тед физиономию капитана Хаффлпаффа!»       Она писала о нем… Но это тоже было не то.       3 мая       «Билеты на концерт Evanescence уже у меня. Хочу, чтобы Тед пошел со мной, но он наверняка опять будет на дежурстве в Мунго». Господи, опять о нем. И опять не то.       19 июня       «Опять семейный обед в Норе. Как же я устала от этого запаха пирогов и бесконечных разговоров о том, кто на ком женился. Гермиона смотрит на меня так, будто хочет просканировать мой мозг. Дедушка опять приставал с вопросами о маггловских батарейках. Бабушка достала. Просто достала. А близнецы! Они прикольные, но иногда я хочу вылить тыквенный сок на обоих сразу». Обычные будни. Тед почти готов был закрыть дневник, чувствуя себя полным идиотом, но…       24 октября       «Я не знаю, что это было.       Я приняла дурман — просто чтобы быть быстрее, просто чтобы Слизерин наконец-то взял кубок. Но когда Луи затащил меня в кабинет… Мерлин, я просто хотела, чтобы он отстал. Я злилась, да. Он шантажировал меня, он лез со своим поцелуем, я ненавидела его в ту секунду, но это была не я. Это был мой голос, но слова принадлежали не мне.       Я его прокляла так, что он обжегся, когда коснулся меня.       Откуда во мне это взялось?..»       1 ноября       «Я — наследница Слизерина.       Боги, я его видела! Я видела Салазара Слизерина. Я была в Тайной Комнате. Он позвал меня, и я не могла сопротивляться, но если бы и могла… все равно бы пошла, хотя сначала все-таки закончила бы ритуал.       Он был прекрасен. Рыжие волосы, изумрудная мантия и глаза… я смотрела в них и видела саму себя через столетия. Он назвал меня своей надеждой. Своей последней дочерью. Это он проклял Луи. Он защищал меня. Он сказал, что белая лилия, окропленная моей кровью, даст мне бессмертие — всего на один раз, но даст».       24 декабря       «Я расколдовала Луи. Сама, потому что так захотела и поняла, как надо.       Гарри Поттер умер. Тед прав, нелепая смерть. Я его почти не знала, и понятия не имею, почему мне стало легче».       3 января       «Я это могу. Сегодня я поняла разницу между спиритизмом и настоящей властью. Разговаривать с мертвыми — это досуг для скучающих дам. Некромантия — это музыка. Я стояла над могилой и чувствовала, как из пальцев тянутся нити. Я играла Вивальди на костях, и чувствовала себя богом. Я могла бы поднять все это кладбище. Я видела, как они встают — безмолвные, послушные, мои личные марионетки… Если бы не Кадм, я бы потратила себя. Если бы не Тед. Мне так стыдно, что пришлось вызывать его посреди ночи.       Боги, я разговаривала с духом Салазара и с духом Кадма Певерелла так же, как с папой».       1 февраля; Имболк       «Я пришла в Запретный Лес, чтобы очиститься, но не смогла. Нельзя смыть свою суть. Пытаться очистить меня от темной магии — все равно что пытаться очистить океан от соли или огонь от жара. Если убрать тьму, от меня ничего не останется.       Меня утешил кентавр, кто бы мог подумать. Он сказал, что магия признала меня взрослой. что в шестнадцать я созрела для своей силы, как женщина созревает для рождения ребенка, и предупредил меня только об одном: не пить кровь единорога. Это единственное, что нельзя искупить. Все остальное — некромантия, крестражи, убийства — это лишь выбор пути.       Значит, я могу быть темной и при этом оставаться собой? Кентавр сказал, что моя судьба может быть разрушительной, а может и нет. Все зависит от выбора».       15 февраля       «Салазар раскритиковал дневники Курта Кобейна. Назвал музыку «Нирваны» набором слов наркомана. Иногда мой великий предок бывает таким занудой! Обожаю его поддразнивать, он в такие моменты становится похож на забавного, хотя и очень опасного дядюшку.       Он учил меня Легилименции, и я попробовала на нем. Я увидела его Мэнди — Аманду Роули. Господи, он до сих пор влюблен в нее! Мне стало его так жалко в ту секунду…       А второй образ… Инквизиция. Его сестра Изольда. Я видела это его глазами — костер, запах гари и эти животные в рясах. Они надругались над ней до того, как зажечь огонь. Я чувствовала ярость Салазара как свою собственную. Он прав. Почему мы прячемся? Почему мы, те, кто повелевает стихиями, должны скрываться, как крысы, от тех, кто способен только разрушать и ненавидеть?»       17 марта       «Крэбб сказал, что папа продаст меня, и спросил Луи, какова я в постели. Луи бросил перчатку и вызвал его на настоящую дуэль. Я сидела и смотрела, как он уворачивается, изящный, как на балу, пока Крэбб не сломал ему нос. Я поцеловала его в Больничном крыле. Зачем? Не знаю. Наверное, из благодарности.       Я же люблю Теда!       Но он сказал, что мы будем вместе, только когда мне исполнится семнадцать, он оставил меня в этом подвешенном состоянии и официально я свободна…       Не буду извиняться».       24 мая       «Сегодня я чуть не совершила самую большую ошибку в жизни — и это было потрясающе!       Я слепила бьёру из соломы, труб и пластилина. Тролльего зайца.       Может, я бы и не оживила этого зайца, но вошел Тедди. Почему он вечно обращается со мной как с ребенком? Да я в свои шестнадцать знаю о магии больше, чем он в свои двадцать с лишним!       Я разозлилась и закончила ритуал. И заяц ожил.       А потом оказалось, что это Салазар. Он успел подменить мою душу своей в момент ритуала. Если бы не он… я не знаю. Магия начала вытягивать мою суть в это соломенное тело.       Зато теперь мой дядюшка теперь всегда со мной».       1 мая       «Кадм сказал, что на Белтейн я буду знать все.       И я знаю.       И я не знаю, что с этим делать.       Мой отец никогда не был Томасом Бёрком.       Мой отец — Том Марволо Реддл. Тот самый Волдеморт. Я наследница Слизерина не через выдуманного бастарда Гонтов. Я дочь Волдеморта.       Тед меня возненавидит.       Я сама уже не знаю, кто я. Я сама себя боюсь. Я столько всего могу. Я не знаю. что случится в следующую секунду. Я боюсь смотреть на себя в зеркало. Мне кажется, я могу сжечь весь мир этой силой».       Она… что?       Тед чуть не выронил дневник, но вцепился в тетрадь еще крепче, перечитывая последнюю запись — после этого страницы оставались пустыми.       Волдеморт?..       Этого не может быть, как Волдеморт?.. Ее отец — Томас Бёрк… или?..       Томас… Том Марволо Реддл… может, это маскировка… подмена реальности… да плевать! Пусть он будет хоть самим дьяволом!       Это же Лили. Та девочка, которая прибегала к нему с разбитой коленкой и требовала, чтобы он сделал лицо как у тролля, чтобы она перестала плакать. Та, что часами сидела над учебниками, закусив губу, потому что «я должна быть лучшей, иначе зачем это все?» Та Лили, которая влетала в его кухню через окно, потому что дверь — это слишком скучно и слишком официально. Та Лили, которая обнимала его со спины, утыкаясь лицом в лопатки, и защищала его от Виктуар с яростью маленькой тигрицы. Та Лили, которая отдала ему секрет исцеления, чтобы помочь с лекарством от ликантропии… Она слушала Кобейна так, словно он пел лично для нее, танцевала с демонами под дождем, целовала Теда так, что он забывал свое имя и раз за разом просила всегда быть на ее стороне и не отворачиваться.       Она думала, что он ее возненавидит.       Как она могла? После всего, что между ними было, как она могла подумать, что какая-то генетика, какая-то кровь, пусть даже самая проклятая в мире, заставит его отвернуться?       Она же обожает своего отца. Как она должна была себя чувствовать, когда узнала, кто он? Тедди даже представить это было страшно.       Может, она думала, что он заставит ее выбирать?       Да ее даже Волдеморт не заставил выбирать!       Новое осознание ударило молнией: если Томас Бёрк и был тем самым Волдемортом, то он прекрасно знал о том, кого любит его дочь, и если бы он был против, Теда бы уже не существовало. Он жил в соседнем доме. Для мага такого уровня стереть Тедди Люпина в порошок или просто стереть ему память было делом одного щелчка пальцев — но Тед был жив, работал в Мунго, гулял с Лили по Хогсмиду, целовал ее у ворот особняка Бёрков — и дом не вспыхнул адским пламенем.       Более того, Томас Бёрк приглашал его на ужин. И его реакции Лили не боялась, а реакции Теда — боялась?       Она считала его хуже Волдеморта?       — Тебя не учили, что рыться в чужих вещах нехорошо, полукровка?       Тед дернулся, чуть не выронив дневник.       У окна, прислонившись к стене, стоял мужчина с рыжими волосами, спутанными и тусклыми, как медь, пролежавшая в земле сотни лет. Бледный, как будто только что восстал из могилы, но излучающий силу, способную эту могилу разверзнуть, и его глаза…       У него были глаза Лили.       — Вы Слизерин? — вырвалось у Теда прежде, чем он успел подумать, насколько прилично такое спрашивать.       — Как видишь, — Салазар медленно оттолкнулся от стены. — Приятно наконец обрести нормальный облик. Что ты здесь делаешь?       Оправдываться перед Основателем было нелепо, но…       — Вы знаете ее не хуже меня, — сказал Тед. — У нее нет тормозов. А я целитель, и моя работа — замечать симптомы до того, как начнется агония, и я не могу просто стоять в стороне и ждать…       Салазар поднял руку, прерывая его речь.       — Да, прекрасно знаю. Именно благодаря ее отсутствию тормозов я вырвался из Хогвартса.       — Тогда не читайте мне нотации, а скажите, насколько все плохо! — выпалил Тед, не веря в собственную наглость.       Салазар не ударил его заклятием и даже не рассердился — вместо этого он, издав лающий смешок, медленно подошел к письменному столу Лили, провел длинным пальцем по крышке ноутбука, словно по какому-то диковинному артефакту, и наконец снова посмотрел на Тедди.       — Смотря что ты считаешь плохим, целитель. Если ты о ее физическом состоянии, то успокойся. Она не умрет. По крайней мере, не сегодня.       Тед невольно сжал кулаки.       — Но если «плохо» для тебя — это то, что твоя маленькая девочка с плюшевым мишкой только что перестала существовать… — Салазар указал подбородком на дневник. — То все просто катастрофически. Прямо сейчас, в это мгновение, она принимает то, что по праву принадлежит нашему роду и познает власть над материей, о которой ты даже не смеешь мечтать. Для тебя плохо то, что она станет богом? Или то, что богу не нужен кто-то, кто заклеивает ему коленки?       — Эта девочка не исчезнет, даже если станет богом! — отрезал Тед.       — Возможно, — Салазар склонил голову набок. — Она не изменится. Она слишком цельная и упрямая, чтобы менять личность только из-за силы. Но изменишься ты.       — Я?..       — Ты сейчас так благороден, — прошелестел Слизерин, обходя его по кругу, как хищник. — Ты клянешься в вечной верности… Ты готов обнимать ее, пока думаешь, что она — жертва обстоятельств… Но ты ведь уже видишь в ней патологию. Ты ищешь в ее комнате яд, потому что подсознательно уверен, что она уже отравлена.       Внутри Теда вскипело холодное бешенство.       — Если вы так о ней заботитесь, то где вы были, когда она чуть не умерла? Она попала в Мунго с тяжелым проклятием, потому что вам вздумалось прервать ее ритуал!       — Допустим, — неожиданно признал Салазар. — Тогда ты ее спас. Но потом? Ты смеялся над ней, называл ее магию игрушкой, и она полоснула себя ножом, чтобы доказать тебе, что она не маленькая девочка. Ты довел ее до того, что она была готова гореть в аду, лишь бы ты перестал смотреть на нее сверху вниз, и если бы я не следил за ней — знаешь, где бы она была?       — Я не смеялся! Я пытался ее остановить! Я…       — Она была бы в аду, — отчеканил Слизерин. — Она сгорела бы в тот же миг.       — Да, я облажался! — вспыхнул Тед. — Я это признаю! Я раскаиваюсь! Но вы… где вы были, когда она замерзала заживо?       — На минуточку, — лениво напомнил Салазар, — я дух. Она не всегда меня слышит. Один глоток коктейля и ее разум затуманился… о, я знаю, ты скажешь, что я мог заранее предупредить ее или разбить бокал, и я не хочу разрушать иллюзии о своем всемогуществе, но, — он развел руками, — я понятия не имел, как это на нее подействует.       Тед нервно рассмеялся.       — Вы — Салазар Слизерин, вы веками изучали пределы человеческой магии, и вы хотите, чтобы я поверил, что вы не знали, как резонирует некромантия с алкоголем и стимуляторами?       — В ее случае — не знал! — рявкнул он, вмиг теряя прежнее самообладание.       — То есть, вы следите за ней, но не заметили, что она соприкасалась со смертью?       — Я видел все и был с ней, но это была не некромантия!       — А что же это было? Если вытаскивание мертвецов из могил в вашем понимании не некромантия, то что?       — Она не вытаскивала их, идиот! Она их отпускала!       Тед моргнул, сбитый с толку.       — Она проводила душу этого вашего Шеклболта в последний путь, — отчеканил Слизерин. — Это не было некромантией. Это была, черт возьми, добрая магия, хотя я терпеть не могу называть магию доброй или злой. Это была самая чистая форма магии Смерти, которую мир забыл тысячи лет назад. Если бы она поднимала мертвых, я бы на километр не подпустил ее к вашей маггловской забегаловке!       — Прекрасно. Допустим, со смертью Кингсли вы решили не вмешиваться из соображений высокой морали, — Тед уже не мог остановиться. — Но где вы были, когда она начала ткать сейд? Она занималась этим впервые, без учителя, без защиты, и почему вы не направили ее руку?       Салазар резко взмахнул рукой, обрывая Теда на полуслове.       — Потому что я не умею ткать сейд! Это у нее не от меня! Ты думаешь, я — энциклопедия по всем запретным искусствам этого мира? Я был так же бесполезен, как и ты!       — Если даже вы бесполезны, то что с ней тогда будет? Она выживет? Может, она уже взорвалась…       — Прекрати истерику, — устало сказал Слизерин, потирая переносицу. — Она не взорвалась. Она стабилизирует магию, вернется домой и потребует от тебя безупречно завязанного галстука к завтраку. Завтра утром ты проснешься в мире, где Лили — дочь Министра Магии. То есть, ты понимаешь, кто станет Министром, да?       — Если вы пытаетесь напугать меня ее отцом — забудьте, — отрезал Тед. — Мне все равно, кто он.       Салазар посмотрел на него с каким-то странным и почти сочувственным любопытством.       — Ага… Но она так не думает.       Тед крепче сжал дневник, где было написано, что он возненавидит Лили за личность ее отца.       Слизерин подошел к окну, заложив руки за спину.       — Том, конечно, тот еще псих, даже я не отстаивал права чистокровных настолько… радикально, но он любит ее так, насколько вообще способен любить. И знаешь, что самое смешное? — обернулся он к Теду. — Лили не боялась его реакции. Она не боялась, что отец-монстр ее отвергнет, но она до смерти боялась, что ее правильный Тедди посмотрит на нее и увидит только фамильное древо, залитое кровью. Поздравляю.       — Хватит! — почти выплюнул Тед. — Хватит играть в психоаналитика и ковыряться в моих комплексах! Вы сказали, что следите за ней, значит, вы можете меня к ней перебросить. Прямо сейчас, туда, где она принимает это чертово наследство, пусть даже в ад!       Салазар долго молчал, изучая лицо Теда с таким выражением, будто видел перед собой совершенно незнакомый вид магического существа — и наконец почти неуловимо улыбнулся.       — В ад, значит? Что ж, направление почти верное.