Дочь зла

считай по осени, кто из нас умер,

провожай поцелуем орду.

истрепала края душа-флюгер,

ветер в спину — не остановиться…

…но кто-то должен быть по эту сторону границы,

кто-то должен

должен быть

♫ Немного Нервно — По эту сторону границы

22 сентября 2024 года

      Последние капли уходящего лета таяли в воздухе, смешиваясь с первой горечью осени. Старые викторианские особняки, затянутые багряным плющом, замерли в торжественном молчании под мягкими лучам солнца. Сухие листья кленов, похожие на обрывки старых пергаментов, лениво перекатывались по мостовой Кенсингтон-черч-стрит под порывами легкого ветра, пахнущего дымом далеких костров. В садах за коваными оградами алели гроздья рябины.       Внутри маленького кафе было тепло, и солнце пробивалось сквозь панорамное окно, разрезая пространство на четкие полосы света.       — …и если мы выберем северный склон, там будет идеальный свет для твоей оранжереи, — Тед увлеченно чертил кончиком ложки по скатерти невидимый план их будущего дома. — Я уже говорил с Биллом, он поможет с защитными чарами. Никто не пройдет. Только мы, и, может быть, пара дроздов, если ты их пригласишь.       Лили молчала, обхватив тонкими пальцами свою чашку с черным кофе. В целом, план был неплохим, и идея со свадьбой медленно переставала казаться ей диким абсурдом. Все равно ничего бы не изменилось — ее не запирали на кухне, не отнимали карьеру и не заставляли рожать бесконечное количество детей. Она бы продолжала играть в квиддич, заниматься магией и жить своей жизнью, только с другой фамилией и в другом доме — было бы странно оставаться с родителями, заведя собственную семью.       И все же…       Недоверие к Теду исчезло. К себе — тоже. Лили не всегда четко знала, чего хочет, но четко осознавала, на что способна. Дело было совсем в другом.       Война не началась, но висела в воздухе липким туманом и шла в закулисье Министерства. Отныне граждан официально разделили на категории — магглорожденные и маги во втором поколении попали в группу «повышенного риска». Каждая палочка магглорожденного теперь проходила ежемесячную проверку Приори Инкантатем, чтобы убедиться, что из нее не выпускались боевые заклинания, а в удостоверения личности были внесены отметки о происхождении, и без «чистого» статуса стало невозможно занимать руководящие посты. Лондон и крупные магические поселения вроде Хогсмида и Годриковой Лощины перешли на осадное положение — больше трех магов не имели права собираться в общественных местах после заката без специального разрешения, а на улицах появились отряды авроров и егерей, имеющих право досматривать любого прохожего без объяснения причин. Магглорожденные владельцы лавок в Косом переулке начали массово терять лицензии под предлогом «несоответствия стандартам безопасности», и их места тут же занимали ставленники Министерства. Гоблины начали блокировать счета лиц, подозреваемых в связях с радикальными группами, такими как остатки Ордена Феникса или новые ячейки сопротивления.       Неделю назад Аберфорта Дамблдора нашли мертвым в «Кабаньей голове» — он просто не проснулся в своей каморке над баром. По крайней мере, так гласила официальная версия, но Лили не была уверена, насколько это правда. С одной стороны, он был действительно старым. С другой — он был последним, кто мог открыто плюнуть в лицо власти, прикрываясь своим легендарным именем и родством.       Спрашивать отца прямо, причастен ли он к этому, Лили не стала — он, может, и не сказал бы правды, а если бы сказал… все стало бы только хуже. Что бы она изменила? Хотела ли она вообще что-то менять? Она же не знала этих людей. Они просто были. Их не стало. Какое ей до них дело?..       — Лили? — негромко позвал Тед. — Ты ушла куда-то очень далеко. О чем ты думаешь? Я слишком разогнался с цветом стен в гостиной?       — Легкая осенняя депрессия, — мрачно сказала она, отпив глоток кофе. — Пусть стены будут цвета топленого молока. Или… как называется цвет твоей рубашки?       Тед опустил взгляд на свою рубашку и оттянул воротник, приглядываясь.       — Стокгольмский белый. Хороший выбор для дома.       — Тогда решили, — Лили лениво заправила прядь волос за ухо.       Тед накрыл ее ладонь своей, и в том, как он медлил, прежде чем продолжить, она почуяла подвох.       — Лили, знаешь… сегодня вечером Молли собирает всех в Норе. На ужин в честь Мабона.       Бровь Лили взлетела вверх.       — Сегодня? И я узнаю об этом только сейчас? Или тебя тоже не предупредили?       — Предупредили, — честно признался Тед. — Еще вчера. Но ты же сама понимаешь: если бы я сказал тебе утром, ты бы уже была на полпути к албанской роще.       — Я бы уже была в этой роще, — поправила Лили. — Там уютно и вилы поют именно то, что я хочу, а Молли включит свою отвратительную шарманку с этим «котлом любви», и начнет страдальческое нытье про то, как ее никто не ценит… я туда не пойду. Скажи, что я в коме.       — Тогда она притащится в Мунго с корзиной пирожков и будет кормить тебя через зонд, пока ты не очнешься от чувства вины, — Тед горько усмехнулся. — Я тоже не хочу. Думаешь, мне в радость выслушивать, какой я неблагодарный, раз скрыл от нее помолвку?       — Отлично, — подытожила Лили. — Мы остаемся дома.       — Нет, — твердо отрезал он. — Не остаемся. Иначе она превратит наше отсутствие в национальную трагедию и сожрет Джинни живьем за то, что та якобы настроила нас против семьи. Надо появиться там и показать, что она больше не может управлять твоей жизнью.       Лили коротко фыркнула.       — Ты плохо ее знаешь. Тебя она грызла по касательной, а я — ее собственность. Ты не замечал, как она это делает? Эти комментарии под соусом «я же хочу как лучше», это ее вечное нытье про то, что мама продалась за статус, хотя папа обеспечил ей жизнь, о которой в Норе и мечтать не смели, эти намеки, что мой квиддич — блажь, а не карьера… Ты когда-нибудь видел, как она якобы забывает подать мое любимое блюдо, потому что я «слишком высокомерно» поздоровалась? Или как выговаривает маме за ее платья, пока та не начинает извиняться за собственное благополучие? В детстве я не понимала, а теперь понимаю, почему так. Потому что мой отец — не понятный парень из соседней лавки, а незнакомый чистокровный, и мама, выйдя за него, посмела стать богаче, чем была в Норе, и, к тому же, счастлива.       — Я замечал… — Тед замолчал, подбирая слова, и его волосы на мгновение сменили оттенок на тускло-пепельный, отражая замешательство. — Но списывал это на возраст. На то, что она просто… ну, знаешь, ворчливая старушка.       — Старушка, — передразнила Лили. — Она паучиха. Она соткала вокруг этого кривого домишки липкую паутину, и ты либо замираешь и позволяешь себя съесть, либо рвешь нити и становишься врагом номер один. Кто еще там будет? Умоляю, скажи, что придет кто-то нормальный.       — Билл с Флёр обещали быть, — начал он, загибая пальцы. — Еще Перси с Одри… и, конечно, мои.       — Андромеда тоже? Как только мистер Тонкс уговаривает ее таскаться на эти мероприятия?       — Грубым шантажом и подкупом, — усмехнулся Тед. — Он пообещал ей приготовить на завтрашний завтрак французские блинчики с карамелизированным апельсином, а поскольку у Меды при попытке поджарить даже обычный тост техника начинает искрить и взрываться — буквально, я не шучу, она как-то умудрилась взорвать духовку, просто посмотрев слишком аристократично, — она сдалась.       — Тогда, — Лили угрожающе ткнула в его сторону кофейной ложечкой, — ты мне должен. Если я не превращу Нору в пепелище, завтра утром жду такие же блинчики.       Тедди поднял руки в притворном жесте капитуляции.       — С карамелью. С двойной порцией карамели, — пообещал он.       — Еще один повод не сжечь все к чертям, — одобрительно хмыкнула Лили.       Тед потянулся к спинке свободного стула, где висел его плащ, и выудил из кармана сложенный вчетверо свежий выпуск «Ежедневного пророка».       — Я только взгляну на заголовки, — пробормотал он, разворачивая газету. — Мама говорила, что вчера в Министерстве было шумно…       Лили вскинулась, заметив крупный шрифт на первой полосе, и Тед попытался сложить газету обратно, интуитивно почувствовав, что там что-то, от чего ее нужно оградить, но было поздно — она перехватила его запястье.       — Дай сюда.       Колдография на развороте изображала оцепленный кордоном авроров переулок, выбитые витрины и едкий черный дым.

ОЧЕРЕДНАЯ ПРОВОКАЦИЯ РАДИКАЛОВ:

НАПАДЕНИЕ МАГГЛОРОЖДЕННЫХ В ХОГСМИДЕ.

ЕСТЬ ЖЕРТВЫ СРЕДИ ГРАЖДАНСКИХ

      А чуть ниже, в траурной рамке…       Лили в ужасе уставилась на знакомое лицо.       «…юная мисс Франческа Пьюси, представительница одного из древнейших магических родов, стала случайной жертвой беспрецедентной жестокости. Как сообщают официальные источники в Министерстве Магии, боевое заклинание, выпущенное кем-то из нападавших радикалов, срикошетило от защитных чар магазина "Зонко", настигнув девушку на пороге чайной мадам Паддифут. Смерть наступила мгновенно. Министр Магии уже выразил соболезнования семье и пообещал, что виновные в этой бессмысленной резне понесут наказание, которое послужит уроком для всех, кто сомневается в необходимости жесткого контроля за неблагонадежными слоями общества…»       Лили терпеть не могла Франческу и это было взаимно. Именно из-за сглаза Франчески она чуть не сломала шею, свалившись с метлы на пробах. В Хогвартсе они никогда не ладили.       И все же Лили почему-то захотелось расплакаться.       Потому что — как это Франческа погибла? Это же было невозможно. Она же была… просто мерзкой девчонкой. Обычной противной выскочкой… и вдруг ее убили какие-то отморозки…       — Лили? — Тед осторожно коснулся ее локтя. — Что там? Лили, посмотри на меня.       Лили бросила газету на стол и закрыла лицо руками.       — Пьюси… — повторил Тед, взяв «Пророк» и вчитываясь в сухие министерские формулировки. — «Рикошет от защитных чар»… «смерть наступила мгновенно»…       — Я столько раз хотела ее прикончить, — глухо проговорила Лили. — Она была такой гадиной. Она должна была выйти замуж за какого-нибудь лорда, родить троих таких же вредных детей и до ста лет обсуждать чистоту крови за чаем, а она…       — Удивительно, правда? — вдруг тихо спросил Тедди. — Носить его фамилию, его наследие, но при этом оплакивать смерть слизеринской стервы. Твой отец бы этого не понял.       …отец?!       Лили опустила руки, впившись в Теда таким взглядом, что он поежился.       — При чем тут мой отец? В смысле… как он относится к тому, что мне жаль эту дуру?       — При том, что это его система сейчас перемалывает людей, и это его законы создали этот хаос, — жестко сказал он. — И для него смерть Пьюси — досадный сбой, а для тебя — катастрофа. Я просто констатирую пропасть между вами.       — Ах, пропасть, — повторила Лили таким ледяным тоном, что недопитый кофе покрылся инеем. — Другими словами, ты все время сравниваешь меня с ним. Спасибо хоть, что в мою пользу.       — Я не сравниваю…       — Сравниваешь, — перебила она. — Ты не можешь не делать этого. Но одно дело — сравнивать неосознанно, и другое — постоянно анализировать каждое мое движение. Если я жалею кого-то, я хорошая, да? Тогда я не отец. Тогда я… светлая, так получается?       — Получается, так. Я просто называю вещи своими именами, — пожал плечами Тед. — Ты жалеешь врага — значит, в тебе нет тьмы. Значит, ты на стороне света, как бы ни пыталась от этого откреститься.       — Врага? — Лили нервно рассмеялась. — Врага?! Это не враг, это идиотка-однокурсница!       — Ты так боишься, что я увижу в тебе доброту, будто это смертный приговор. Почему тебе так страшно быть просто хорошим человеком? Почему тебе обязательно нужно быть сложной или темной?       — Потому что я темная! — вспыхнула она. — Я понимаю, ты хочешь видеть другое! Ты хочешь… не знаю… подстроить меня под свои идеалы… но я темная! Разве Пьюси единственная погибла? Разве я хоть каплю жалела других? Да плевать я на них хотела, я их не знаю!       — Ну да, — отозвался Тед почти буднично. — Плевать. Ты не обязана оплакивать каждого незнакомца в газете. Ты не святая Этельбурга и не Министерство социальной опеки… но Пьюси ты знаешь. Она для тебя — реальность, а не строчка в отчете. И именно поэтому тебе ее жаль.       Лили вскочила из-за стола, задев чашку, и остатки кофе выплеснулись на газету, заливая статью о Франческе темными пятнами.       — Прекрати эту философию! С чего ты вообще взялся читать мне проповеди? Почему в том, что я что-то чувствую, вообще надо искать какой-то особый смысл?       — Хорошо, — Тед поднял руки. — Никаких смыслов. Пьюси мертва, газета испорчена, а ты самая мрачная и бесчувственная ведьма Британии.       Как он мог быть таким спокойным? Как он мог просто сидеть и говорить о каком-то дурацком свете и тьме? Еще и газету видите ли, она испортила!       Лили ткнула пальцем в «Пророк».       — S-s-iss-sh-a-hss!       Кофе вскипел мелкими пузырьками и начал стремительно впитываться обратно в пустоту с шорохом, напоминающим шуршание чешуи, и через секунду газета была абсолютно сухой, без единого пятнышка — только лицо Пьюси на фото теперь казалось еще более бледным.       — Если ты так боишься быть светлой, то поздравляю — змеиный язык только что официально лишил тебя этого статуса в глазах любого порядочного аврора, — попытался пошутить Тед.       — Да ну тебя к черту! — бессильно выругалась Лили, почти бегом выскакивая из кафе.       Небо над Лондоном было затянуто тонкой белесой дымкой, и бледное солнце еле проникало сквозь туман, озаряя белые фасады викторианских особняков холодным светом, подчеркивающим каждую каплю росы на оградах. Платаны в Кенсингтонских садах начали сбрасывать листву — ветер с сухим шорохом гнал по асфальту похожие на ладони листья. Кто-то в богатых домах уже растопил камин, и запах дыма смешивался с ароматом кофе и свежей выпечки из открывающихся бистро. Тонкий слой инея на припаркованных автомобилях стремительно таял, превращаясь в блестящие капли, похожие на бисер. Мимо бесшумно скользили редкие кэбы.       Лили быстро шагала по улице, не оглядываясь.       Как эту дуру вообще могли убить? Зачем она туда потащилась? Что она там забыла? Она ненавидела кафе Паддифут! Она ходила туда, только если ее приглашали на свидание, и то потом бросала парня, который посмел привести ее в эту приторную забегаловку!       Какого черта Лили вообще сходит из-за нее с ума? Они что, дружили?! Они даже не разговаривали ни о чем, только мимолетно обсуждали учебу и обменивались оскорблениями!       При чем тут человечность, ее отец, какие-то идиотские свет и тьма?       Она не заметила, как пересекла дорогу, и остановилась только тогда, когда уперлась взглядом в терракотово-красную кирпичную кладку концертного зала.       Тишину разорвало на части. Первые аккорды пианино разнеслись над Хай-стрит, заставляя случайных прохожих замедлить шаг.       «I'm so tired of being here… Suppressed by all my childish fears…»       — Ты права, — сказал Тед, остановившись рядом, — это просто больно. Без всякой философии. Ты знала ее живой, а теперь ее нет, и этого достаточно, чтобы мир на мгновение остановился.       Лили не ответила.       Голос Эми Ли окреп, обретая чистоту.       «And if you have to leave, I wish that you would just leave…»       Белесая дымка над Кенсингтоном сгустилась, закручиваясь в спирали. Прохожие-магглы, завороженные замерли, превращаясь в живые статуи — время будто действительно замедлилось, подчиняясь ритму клавиш.       «'Cause your presence still lingers here, and it won't leave me alone…»       В музыку ворвались виолончели, и палая листва на тротуаре взметнулась вверх, кружась в безумном вальсе. Ударили барабаны. Лавиной обрушился тяжелый гитарный рифф. Лили вскинула руки, и над Альберт-холлом взметнулась стая испуганных черных птиц.       «You used to captivate me by your resonating light,       Now, I'm bound by the life you left behind!»       Музыка была такой громкой, что Тед чувствовал ее подошвами ботинок, и казалось, само здание концертного зала вибрирует, подпевая этому реквиему.       Рыжие волосы Лили развевались на ветру языками пламени.       Постепенно гитары начали стихать. Ритм замедлился, оставляя только одинокое пианино и затихающий вокал. Птицы скрылись за крышами, и листья медленно опустились на мокрый асфальт.       «I've tried so hard to tell myself that you're gone…       But though you're still with me, I've been alone all along…»       Последняя нота повисла в холодном воздухе, дрожа и истончаясь, пока не растворилась в запахе дыма.       Лили медленно опустила руки.       Тед осторожно сократил расстояние между ними.       — Красиво, — тихо сказал он.       — Заткнись, — проворчала она. — Мне нужно побыть одной. Приду в Нору… когда там назначено?       — В семь. Но если мы появимся в половине восьмого…       — Значит, буду там в семь, — перебила его Лили. — С тебя блинчики.       И, развернувшись, зашагала прочь, обнимая себя за плечи.

***

      Лили стояла на мостике через узкий ручей, впадающий в Серпантин. В зарослях ивняка у берега запуталась ряска, над водой танцевали мошки, и их тени мелькали на илистом дне, куда уже легли первые утопленники-листья. Ивы склонялись к воде так низко, что желтеющие косы касались поверхности, рисуя круги.       Когда-то здесь жил Питер Пэн, мальчик, который не захотел взрослеть, Серединка-Наполовинку, не человек и не птица. В зарослях рододендронов до сих пор можно найти его свирель, если очень долго искать — когда-то в детстве Лили в это верила.       Где-то рядом еще цвел цикорий. Где-то далеко жгли листву. По воде плыл одинокий лебединый пух, кружась в маленьком водовороте.       Лили решительно свернула с гравийной дорожки, углубляясь в густые заросли, мимо бронзовой статуи того самого мальчика — он трубил в рог, призывая диких гусей, улетающих на юг.       Рябина росла прямо из расщелины старого гранитного валуна, который когда-то, возможно, был частью садовой балюстрады, но теперь почти полностью ушел в землю. На фоне серых стволов и пожухлой травы ее ягоды казались неестественно яркими — как капли раскаленного сургуча или крови.       Положив ладонь на ствол, Лили закрыла глаза, настраиваясь на медленный ритм соков, уходящих в корни. Достав из кармана небольшое складное лезвие, выбрала три самые тяжелые грозди и срезала одним уверенным движением одну за другой, сразу же касаясь пальцами раны дерева и зашептывая в благодарность. Оставив у корней несколько медных монет для духов места, аккуратно сложила ветки в платок и вернулась к ручью, устроившись на камне.       Вокруг не было ни души — только замершие ивы и Питер. И жизнь и смерть, перетекающие одна в другую круговоротом бесконечной реки.       Каждая ягода рябины ложилась на свое место, образуя идеально ровный круг.       Лили закрыла глаза — и мир стал мертвым.       Цвета Кенсингтона выцвели до сепии. Шум воды превратился в утробный гул земли.       — Корни в землю, взор в небеса…       Серый дым начал свиваться в воронку, и над камнем медленно проступили очертания.       Минерва Макгонагалл казалась монументальной и строгой, словно высеченной из того же гранита, что и фундамент Хогвартса. В ее глазах застыло бесконечное древнее знание, и она совершенно не была удивлена тем, что Лили ее призвала — будто директор всегда знала, что она способна слышать мертвых.       — Пятьдесят очков Слизерину, мисс Бёрк, — сказала Минерва очень знакомым тоном. — За безупречное исполнение внепрограммного материала. Власть над смертью — это бремя, которое ломает многих, но вы не пытаетесь ее подчинить. Вы с ней сотрудничаете. Это… — на призрачном лице промелькнуло подобие гордой улыбки, — это высшая форма мастерства. Я всегда знала, что за вашим упрямством скрывается дисциплина, достойная профессора.       Лили смущенно порозовела.       — С-спасибо.       Макгонагалл чуть сузила глаза.       — Не заикайтесь. Вы сделали работу. Теперь закончите ее.       Лили уколола большой палец о шип на ветке рябины, и алая капля сорвалась вниз, падая на камень.       — Кровью своей тебя отпускаю…       Силуэт Минервы начал распадаться на серебристые нити, втягиваясь в воронку, и каждая нить сплеталась с другой, образуя сложный узор, напоминающий кельтский узел. Дым вокруг камня на мгновение окрасился в цвета шотландского заката и Лили показалось, что она слышит далекий звук волынки, доносящийся из той стороны, где в живом мире остался север. В глазах директора вспыхнула и тут же погасла искра того огня, который заставлял каменных рыцарей Хогвартса вставать на защиту стен — и она окончательно растаяла, оставляя в воздухе ощущение свежести, какая бывает в высокогорье после грозы.       Лили перевела взгляд на вторую часть круга.       Аберфорт Дамблдор буквально вывалился из серого марева, тяжело опираясь на призрачный посох, огляделся, сплюнул под ноги и наконец посмотрел на нее.       — Ну и ну… Гляньте-ка на это. Маленькая мисс Бёрк-Уизли занимается спасением душ.       Лили удивленно расширила глаза — до сих пор духи разговаривали с ней более… сдержанно.       Аберфорт подошел к краю круга, бесцеремонно разглядывая ягоды рябины и капли крови на камне.       — Чисто работаешь, девчонка. Твой папаша, будь он неладен, всегда ценил аккуратность. Настоящий ублюдок, если хочешь знать мое мнение.       Лили открыла было рот, чтобы огрызнуться, но старик вскинул руку, призывая к молчанию.       — Не кипятись. Ты на него похожа — силой, почерком, этой дурацкой привычкой задирать подбородок, когда тебе страшно, но в тебе есть то, чего у него никогда не было: ты не боишься испачкать руки о таких, как я. Альбус бы сказал, что ты — надежда на искупление его грехов, но Альбус всегда был мастером нести чушь… Ну, чего застыла? Мне пора испортить ему все удовольствие своим присутствием.       Лили пришлось приложить титанические усилия, чтобы сосредоточиться и не засмеяться.       — Кровью своей тебя отпускаю…       Новая капля упала на камень.       Аберфорт сделал шаг назад, погружаясь в воронку.       — Не слушай тех, кто говорит тебе, какая ты «на самом деле», — заговорил он снова. — Никто не знает, какая ты, кроме тебя самой. И если тебе хочется выть на луну или проклясть половину Министерства — делай это, но делай с открытыми глазами. Поняла?       Лили молча кивнула.       — Удачи, мелкая. Постарайся не сдохнуть раньше времени.       С этим последним ворчанием Аберфорт окончательно распался. Его дым не взметнулся вверх, как у Минервы, а тяжело осел на землю, впитываясь в корни рябины.       Чувствуя себя так, будто ей одновременно дали подзатыльник и благословение, Лили вытерла палец о край плаща и посмотрела на последнюю часть круга.       Тень Франчески дергалась, то возникая, то исчезая, словно старая кинопленка. Она выглядела именно так, как в тот день в Хогсмиде, все еще сжимала в призрачных руках невидимую сумочку и озиралась, пытаясь понять, почему на ее идеальном свидании внезапно выключили свет.       Увидев Лили, Пьюси замерла.       — Ты? Опять ты… Бёрк, это уже не смешно. Хватит своих штучек. Где мы? Почему так холодно? Сделай что-нибудь! Позови авроров! Мой отец…       — Твой отец не придет, Франческа, — негромко перебила ее Лили. — И авроры тоже. Ты умерла.       Тень Пьюси отшатнулась.       — Нет… нет, ты просто хочешь меня напугать, потому что я сказала, что ты пугало. Я заберу свои слова обратно, ладно? Только прекрати это! Верни меня в «Паддифут»! Там… там меня ждут.       Лили почувствовала, как ритуал становится нестабильным — Франческа не хотела уходить, она цеплялась за свои платья, за своих мальчиков, за свою пустую яркую жизнь, которая оборвалась так глупо и внезапно…       — Тебя не ждут, — жестко сказала она. — Ты меня не слышала? Ты мертва. Все, что ты можешь — уйти. Там же тебя кто-то ждет? За Гранью?       Франческа перестала озираться на мертвые ивы Кенсингтона и посмотрела куда-то за плечо Лили.       — Ждут… — эхом отозвалась она. — Бабушка. Она стоит там… в своем старом шелковом платье. И какой-то мальчик… он протягивает мне руку. Он говорит, что там не больно.       — Иди к ним, — Лили улыбнулась краем губ. — Там правда не больно. И это будет… не навсегда. Ты вернешься в жизнь снова.       — Лили… — протянула Пьюси, будто не слушая, и впервые называя ее по имени, а не по фамилии. — Ты… ты выглядишь ужасно. Твое пальто все в соке. И волосы… тебе стоит их причесать перед ужином.       — Да, — кивнула Лили. — Обязательно. Кровью своей тебя отпускаю!       Франческа шагнула вперед, вспыхнула ярким жемчужным светом, и Лили показалось, что она слышит тихий смех — легкий, какой бывает у человека, который наконец-то сбросил слишком тесные туфли.       Свет погас.       Мир стал живым.       На камне перед ней лежали лишь сморщенные потемневшие оболочки ягод.       Лили вытерла палец о платок, глядя на свои спутанные ветром рыжие волосы, о которых только что упомянула мертвая стерва.       — Сама ты пугало, Франческа, — глухо пробормотала она в пустоту. — Еще духи мою прическу не критиковали.