Marry me...

      Когда кто-то, бубня себе что-то под нос, прошёл мимо лекарской, у Хёнджина чуть сердце не остановилось…       И кто бы там ни шёл, он вполне мог подписать себе если не смертный приговор, то место в соседней лекарской — вполне!       Спустя минуту, которая была самой длинной в жизни Хёнджина, шаги и бормотание стихли. Вот только и Феликса это тоже, кажется, тормознуло…       Если во время течки омега, только «принятый» на обоняние истинным альфой, сносил все запреты и только тонкий оттенок невинности уберегал от неизбежного, то сейчас… Сейчас все чувства были обострены отсутствием зрения. Но разве такая мелочь могла помешать ему знать и представлять, что происходит?       … Вот сейчас напрягся каждый мускул омеги — по выбросу адреналина Хёнджин это очень хорошо «слышит» и даже возбуждение чуть спало… Не у него — у Феликса. Его самого вряд ли может сейчас отвлечь кто-то посторонний — если только как устранение препятствия к недостижимому.                        Самоконтроль в моменте сосредоточен на трёх величинах: не выдать себя, не спугнуть Феликса, не сорваться… Только не сорваться!       А ещё Хёнджин боится, что начнёт улыбаться, потому что всё, что делает Феликс, очень забавно.       И Хёнджин представляет себе весь «мучительный» процесс, происходящий в голове омеги: его невинность затапливает нежностью.       У него смелый истинный. Как бы то ни было, а останавливаться он, похоже, не собирается… Потому что он переводит дыхание и заново начинает сладкую пытку.       Хёнджин представляет себе каждое его движение, и для этого ему хватает дыхания омеги.       Тот вздохнул обреченно: значит, решился… А теперь задышал часто — значит, сомневается… Затаил дыхание — прислушивается. К чему? Может, Хёнджин сам дернулся или это Феликс опасается, что опять кто-нибудь пройдёт мимо? А вот сейчас… Великий, кажется, пришёл конец «слепым играм»!       Феликс уже не пальчиками дотрагивается до члена альфы, а обхватывает ладонью и кажется…       Не кажется, а пытается насадиться на него! Вот только причинить ему боль и не хватало!       То, что Феликс проделывает все это, думая, что остаётся неузнанным — понятно. А значит, раз уж оставаться безучастным не получается, остаётся ему подыграть.       — Мне снится сон? Или у лорда Хиноха такие умелые ученики? — Хёнджин говорит шёпотом, и чувствует как сжимается омежка… Весь: и ладошка с членом Хёнджина сильнее всего…       Потом слышит, как сглатывает Феликс.       — Тшшш… Не бойся меня, незнакомец! — шёпот Хёнджина становится чуть требовательнее. — Может, скажешь мне своё имя, а я закончу делать то, что ты первый начал?       Хёнджину даже показалось, что он по движению воздуха понял, как сначала отрицательно закачал головой Феликс, отказываясь называть имя, а потом кивнул, соглашаясь поменяться ролями…       ***       — Ты подослал ко мне переговорщика, любовь моя?       — И как ты находишь его дипломатические качества?       — Он не сумел меня убедить, но я решил, что рассмотрю вашу договорённость как третье заинтересованные лицо.       Сеох усаживается на край постели, чтобы полюбоваться своим омегой.       — Я думаю, что ты пришёл с готовым ответом?       — Вам позволено вставать и выходить в сад со стороны западного крыла строго в определённое время.       — И чего я там не видел с западной стороны? Надеюсь, хоть по отведенному для меня вами времени я не закатом буду любоваться?       — Ну, я-то знаю, что глубоко в душе ты романтик.       — Любовь моя… У нас осталось совсем мало времени. Ты хочешь, чтобы будущему императорскому омеге нечего было рассказать своим детям — твоим внукам, о том, как прошёл его отбор?       — Надеюсь, нашему сыну ты не рассказал…       — И как это я не подумал! Спасибо, любовь моя, за подсказку! Ну так вот. Если ты не позволишь мне помочь нашему сыну с организацией бала, который закрывает сезон «отбора», то я расскажу ему, как и где он был зачат…       — Я всегда знал, что однажды ты будешь меня этим шантажировать, — Сеох с обожанием смотрит на омегу, который, высунув ногу из-под одеяла, тянется к нему босой ступней.       — Или провоцировать, — мурлычет Банда, не сводя глаз с мужа.       — Нет… Любовь моя. Это может повредить… — Император отодвигается от неумолимо преследующей его пятки.       — Тогда чего ты сюда шляешься? — настроение беременного омеги, как летняя гроза: шумное, тёплое, колкое, быстрое…       ***       Гонзо мотался вокруг восточного крыла в надежде, что сможет застать наследного омегу султаната Офада одного. Но раз за разом его постигала неудача.       Сослуживцы, с которыми он менялся каждый день, лишь бы нести службу во дворце, уже начали посмеиваться. Правда, незаметно — за спиной. Кому оно надо, связываться с бешеным лордом Кимом?       Вот только стоило патрулям из их гарнизона прибыть на дворцовую территорию, так только они и видели «наглого» Гонзо…       Но полоса неудач не может длиться вечно. И через три дня после встречи с отцом, султаном Офада, на территории парка, принц Мехмед в сопровождении милейшего лорда Чихо вышел-таки на прогулку…       Мало того! Буквально у входа толстячка перехватывает повеса и вечный приятель Хёнджина по попойкам и похождениям Эдир Вонг и…       Самый прекрасный омега на земле растерянно спускается по ступеням совершенно один, но продолжает оборачивается на «тормознувшего» лорда Чихо…       — Могу я составить вам компанию на прогулке, лорд Мехмед? — Гонзо хитрым лисом подкрадывается к омеге, не веря в такую удачу. — У меня нет титула лорда Кигета…       Помоги, Великий! Какая у малыша улыбка…       Гонзо на секунду прикрывает глаза, и перед мысленным взором тут же водопадом струится шёлк волос, и он пропускает пряди сквозь пальцы…       Альфа сжимает кулаки: надо взять себя в руки.       — Так это легко исправить.       Омежка смотрит на него своими невероятным глазами. Во взгляде удивление и незаданный вопрос.       — Вам нужно вступить в брак с лордом Кигета…       Мехмед закусывает губку:       — Я не могу.       — Почему же? Ведь вы прибыли на «отбор». А здесь именно это и происходит: составляются пары, чтобы потом вступить в брак.       — Я бы хотель стать лордом Кигета, — от волнения у омежки проскальзывает милый акцент, и Гонзо кажется, что он сейчас просто растечется лужицей у его ног.       — Ну так за чем же дело стало… — и Гонзо вдруг «сдувается». Он как-то не подумал, что на «такую красоту» мог положить глаз кто-нибудь из придворных волокит или наследник одного из округов. Впрочем, с этим он мог бы разобраться. А вот если его омега уже выбрал… Не его?       — Вы ведь искали себе альфу на отборе?       — Нет, не искаль. Мне нельзья.       — Как это нельзя, если вы здесь для этого?       — Теперь, когда отец позволил, я могу сказать… Я прибыль не как участник отбора, а всего лишь как «добрый сосед», чтобы выразить восхищение Кигету и вашим обычаям.       — Вас кто-то ждёт в Офада… — голос у Гонзо хриплый, а теперь и вообще «садится» от волнения.       — Вы же не про папу и братьев спрашиваете, лорд Гонзо?       От собственного имени из уст малыша альфе напрочь сносит и так не всегда ладно сидящую на плечах голову.       — Я спрашиваю, есть ли у вас альфа, принц Мехмед? Жених, избранник, возлюбленный или как там у вас называют выбранного омегой альфу?       — Дамат… Так будут звать зятя моего отца в Офада. И это не просто название… Это титул. Как виконт или граф…       — Понятно. Так вы уже выбрали зятя своему отцу, лорд Мехмед?       — Я выбраль…       У Гонзо опускаются руки: куда ему, четвёртому сыну герцога, до принца целого государства.       — Мне жаль, что… Я не успел ничего сделать, чтобы вам понравиться, Мехмед, — Гонзо всегда знал, что отступать — это позорно и унизительно, но…       — Успель.       Альфа вскидывает глаза на красавчика шехзаде:       — Что?       — Вы успель мне очень понравиться, лорд Гонзо.       Лучше бы все-таки омежке не повторять его имя!       — Я всегда теперь про тебя думаю…       — И что вы про меня думаете?       — Я всякое думаю. Ведь первое, чему учат в гареме — это думать. А про тебя я думаю так, как мне нельзя…       — Вы заладили, лорд Мехмед, что вам всё время чего-то нельзя. А если я скажу, что вам всё можно?       — Я не буду пить лючший вино, даже если можно!       — А я бы выпил… — Гонзо проводит ладонью по своему лицу. — Может, хватит нам уже болтать у всех на виду? Хотите прогуляться, например, по лабиринту?       — Хочу!       Омежка так быстро отвечает, что у Гонзо даже нет больше сил удивляться. А уж когда стоящий на ступеньку выше Мехмед наклоняется, чтобы прошептать ему на ухо своё желание и намерение, то и вовсе не понимает… Разве может ему так повезти?       — Так я для этого и хотел…       ***       — Лорд Лиём окончательно и бесповоротно влюблен.       — Неизбежное и должно было случиться…       — Они с лордом Юнги так мило смотрятся рядом…       — Я даже не знаю, кто милее!       — Неуместный сарказм, любовь моя. Они только учатся быть: один альфой, а другой — омегой…       — Уверен, что у них получится. Истинность переворачивает не только смысл, но и саму жизнь. Мне ли не знать? — Селим прижимает к груди мужа, который смотрит, как вдалеке, где руки садовников не добрались до наведения порядка, Лиём тянет за руку Юнги в направлении увитой лозой беседки. Тот же настырно указывает на тропу, которая ведёт совершенно в другом направлении, но тоже в интересное место — заросли высокого кустарника…       Так и не досмотрев «чья взяла», Мэй прокручивается в объятьях своего истинного, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.       — Я волнуюсь за Чонин-и, любовь моя… У него и титул — «мыльный пузырь», который он не сможет передать своим детям и в наследство только… твои деньги.       — Если бы не знал тебя, то мог подумать, что у меня меркантильный муж, — Селим целует омегу в нос. — Вряд ли земли, деньги, острова или титул могут принести настоящее счастье омеге…       — Это я понимаю. Но он оказался в вынужденных для него обстоятельствах, помимо своей воли.       Мэй вздыхает и решает сказать мужу о своих действительных переживаниях:       — У него взгляд такой потухший последнее время.       — И ты решил, что он тут, в Кэдо — страдает?       — А если это так?       — Я даже подозреваю, по кому он страдает! — Селиму смешно поймать удивление в глазах Мэйя.       — Ты смеёшься надо мной?       — Разве я могу шутить такими вещами, как симпатии лорда Чонина?       — Селим! — голос омеги становится выше.       — Ладно, я даже назову тебе имя этого альфы, любовь моя. Но взамен… — сиятельный герцог Рооха чуть заметным движением головы указывает на ложе, с которого они поднялись буквально несколько минут назад…       — Я подозреваю, что малыша нужно оставить на пару-тройку дней на нянь?       Селим кивает и тянет мужа за собой: ни с кем, кроме истинного, он не чувствовал себя удовлетворенным альфьим гоном, который накрывает его медленно и тягуче уже второй раз в этом году.       — Нет. Сначала ты мне скажешь про Чонина и его симпатию, — Мэй не сдаётся: вырывает свои руки и прячет их за спину.       — Это же очевидно, любовь моя!       — Только не говори, что это твой племянник?       — Слава Великому, — нет. У Намджуна давно есть застрявший в сердце коготок! — Селим, единственный, кому может доверить сердечные тайны наследник Кигета.       — Пока ты мне всё не расскажешь…       Но молодому герцогу только и надо, чтобы омега посопротивлялся: охотничьи инстинкты альфы «в гоне» будоражат кровь. И чем строптивее муж, тем слаще будет победа…