Underneath the unblemished mask

В такой непосредственной близости друг от друга зловоние несчастья стало еще более явным, чем раньше, захватив собой все пространство. «Возможно, дело в проклятье». Кроме того стало куда легче рассмотреть белую маску, скрывавшую лицо советника, она была инкрустирована сложными украшениями, выполненными со вкусом, но с нотками строгости. В другой день он бы точно потерялся в тонком цветочном мотиве. — Я так понимаю, ты пришел сюда не только для того, чтобы унизиться перед моими людьми. — Милорд мог бы оценить цель моего визита так, как сочтет нужным. В стране, откуда я родом, считается честью вызвать смех у публики, — ответил мужчина. — Искусство, в котором я далеко не последний. Это вновь прозвучало беспричинно самоуничижительно. Хуа Чэн не смог удержаться от улыбки. — Однако стоит ли твоя просьба ко мне потери достоинства? Его гость усмехнулся. — Что такое мое достоинство перед благополучием всего королевства? Что-то внутри него сжалось от этих слов. — Несколько столетий тому назад я повстречал человека, который разделял твои взгляды, — сказал он, перекатывая в руке пару игральных костей. — Он твердо верил, что простые люди заслуживают спасения, независимо от их социального статуса или положения, и пожертвовал всем, что у него было, чтобы доказать свою точку зрения. Советник оставался бесстрастным. — Что стало с этим человеком? — Он потерял все, что у него было, а его доброта была прискорбно ошибочно принята за высокомерие, — ответил он, рассеянно перекатывая кости на ладони. — Я никогда не смог бы точно сказать, сожалел ли он когда-нибудь о своем выборе. — Если взгляды этого человека действительно совпадали с моими, я мог бы заверить вас, что единственное, в чем он раскаивался — что его усилий не хватило, чтобы спасти всех, кто в этом нуждался. Это повторяющаяся тема в моем существовании. Благодарность ценится, но, конечно, не воспринимается как должное. «Может быть Его Высочество согласился бы с таким противоречивым утверждением», — угрюмо подумал Хуа Чэн. Однако эта мысль несколько успокоила безутешную часть его беспокойной души. — Расскажи мне о видении, которое беспокоит твой разум, советник. — Я подозреваю, что кто-то тайно строит заговор против нынешнего правителя Юнъань и членов его семьи, чтобы свергнуть действующую власть, уничтожить королевскую родословную и узурпировать трон, — объяснил мужчина, серьезный и решительный в своих словах. — Как личный наставник молодого принца и советник короля, я несу ответственность за предотвращение подобных случаев. Надо сказать, Хуа Чэн слушал без особого интереса, дела Юнъань его мало волновали. — Несмотря на все мои усилия, я не смог отследить источник этой неминуемой угрозы внутри королевского дворца так же, как и не смог предоставить существенных доказательств, чтобы оправдать свою настороженность перед Его Величеством, поэтому я решил обратиться за помощью за пределами двора. Я попросил дозволения отправиться в долгое путешествие, не раскрывая цели своего отъезда, и начал без передышки искать фигуру из моего видения. «О боже мой». — То есть ты говоришь мне, что король не знает, что его жизнь находится под угрозой, и что ты собираешься вступить в сговор со мной, самым опасным из живущих, чтобы защитить его королевскую задницу, — факт того, что он бросил его без присмотра перед лицом опасности, остался невысказанным. — В каком из трех миров это вообще можно считать хорошим планом? — Если мое видение верно, переворот не осуществится до семнадцатого дня рождения принца, моего ученика Лан Цяньцю. Это может показаться довольно зловещим, но празднование Позолоченного банкета готовится уже несколько месяцев. Хуа Чэн нахмурился. — И когда этот день рождения, скажи на милость? — Через три недели. Действительно, от всей этой истории начинало веять безысходностью. — Знаешь, ты был прав насчет своей спасательной миссии, — признал Хуа Чэн. — «Тревожно», возможно, подходящее слово, чтобы описать твое видение. Хотя и «безнадежно» тоже вполне подойдет. — Более того, расследование потребует определенной осмотрительности. Хуа Чэн медленно выгнул бровь. — Естественно. В свою защиту, советник, казалось, полностью осознавал тот факт, что его просьба была, мягко говоря, сложной для выполнения. Хуа Чэн задавался вопросом, не начали ли колени пульсировать под его весом, находясь в одном положении так долго. — Ну а мне-то что с этого? — спросил он, слегка почесывая подбородок. — Я предполагаю, что мой уважаемый гость удовлетворился бы одной только привилегией действовать во благо, в соответствии со своей глубокой любовью к справедливости и добродетели ради всеобщего счастья, но я не ты, я другой. Более эгоистичный, если тебе не все равно. Мне нужна надлежащая мотивация. Кости между его длинными пальцами описали сложные круги, чтобы наконец вернуться в его раскрытую ладонь, стуча друг о друга в тихом, приватном разговоре о праздных числах и квадратных углах. — Во время моего путешествия в Призрачный город ваш скромный гость услышал несколько историй о его печально известном Хуа Чэнчжу, — начал советник. — Среди прочего, многие рассказывали о его огромной силе и неслыханном умении обращаться с саблей, по причине чего я воздерживаюсь от привлечения вашего внимания к своим боевым навыкам. Хуа Чэн ухмыльнулся. — Разумно. — Некоторые также говорили о вашем бесконечном богатстве и художественных талантах, высоко оценивая и хваля за их ценность и красоту, ни с одним из которых я никогда не смог бы соперничать. Хуа Чэн терпеливо позволил ему продолжать, чувствуя, как его непостоянное любопытство невольно возрастает. Однако наставник ненадолго заколебался, прежде чем снова заговорить: — Другие же упоминали довольно избирательный вкус Чэнчжу в выборе партнеров, говоря о предпочтении, эм, к девственным красавицам и молодым людям, соблюдающим целибат, нежели опытным любовникам. Хуа Чен нахмурился. «Эээ?» — Я был проинформирован о том факте, что молодые и целомудренные любовники разжигают его аппетит, и что ему куда приятней пожинать плоды, пока они еще не созрели. Терпкий в своей незрелости, но свежий и чистый, нетронутый чужими руками. И так уж случилось, что я обладаю такой добродетелью. Хуа Чэн мог откровенно признаться, что это было явно не то, чего он ожидал от этого диалога. И хотя с одной стороны на деле все куда запутанней, ибо вся его жизнь и загробное существование были посвящены удовлетворению потребностей человека, воздерживающегося от плотских утех, Хуа Чэн сам никогда не проявлял никакого интереса к другому существу, человеческому или какому-либо другому. С другой же стороны, представлять себя таким образом перед незнакомцем, заявляя о своей невинности во время сделки, было бы из ряда вон. — Но, — продолжил мужчина, кокетливо опустив голову, не подозревая о внутреннем смятении, вызванном его словами, — Помимо всего прочего у меня есть основания полагать, что мои значительные духовные силы, хотя и временно запечатанные, немедленно перейдут в… То есть, если мой господин примет это скромное подношение, его сила значительно возрастет. Упорный в своем молчании Хуа Чэн изо всех сил старался не рассмеяться ему в лицо или злобно невозмутимым тоном бросить: «Да ты верно шутить вздумал» — самым безудержным образом. По правде говоря, он злонамеренно воображал себе, что примет сделку на чужих условиях и исполнит его желание ради единственного удовлетворения от обладания таким интимным аспектом непостижимого человека. Не требовать дополнительной силы — не означало упускать безвозмездные возможности ущемить раздутое эго или опровергнуть невыразимые убеждения. Хуа Чэну даже не нужно лично заявлять о своей девственности. Он мог бы выставить советника на аукцион и продать тому, кто больше заплатит. Хуа Чэн мог бы спросить Хэ Сюаня, пробовала ли его рыба когда-нибудь такой деликатес, или же предложить водному гулю поглотить его самому. Возможно эти предполагаемые духовные силы могли бы быть усвоены и посредством пищеварения ненасытного бедствия? Его кулак сжал кости, в то время как он обдумывал более вежливые варианты ответа, которые передали бы полное отсутствие энтузиазма по поводу его непривлекательного предложения. Суть, как понял Хуа Чэн, заключалась лишь в том, что его соперник, похоже, не досконально понимал имеющиеся в его распоряжении средства для ведения переговоров, свои способности и принадлежность, свои знания и знакомства в конце концов, подобно игроку-любителю, который возится со своими запасными сбережениями, вступив в игру, несмотря на игнорирование ее правил. Этот человек, совершенно очевидно, не был готов встретиться лицом к лицу с игорным домом. В бесцеремонной попытке потянуть время, пока его предпринимательский порыв обдумывал возможные требования, которые уравновесили бы первоначальную просьбу, Хуа Чэн протянул руку к советнику, ожидая, оценить объем духовных сил через меридианы. — Мой уважаемый гость не ожидает же, что я стану покупать товар, не проверив, не так ли? — спросил он, когда мужчина недостаточно быстро потянулся к его зондирующим пальцам. — Ах, верно, — поправил себя наставник, сразу обнажая свою прозрачную кожу. — Приношу свои извинения. Рука была мозолистой, но ногти аккуратно подстриженными, отметил Хуа Чэн. Пальцы музыканта и костяшки умелого каллиграфа. После беглой оценки Хуа Чэн продолжил. В его предыдущем опыте измерения духовной силы подобным образом редко когда был повод сомневаться в своей самой ранней оценке. Хорошо тренированный воин достигнет примерно седьмой части его силы, опытный практик, возможно, трети. Выдающийся бог войны в расцвете сил — наполовину. Хуа Чэн был готов к тому, что его соперник будет наделен силой, меньшей, чем среднестатистический культиватор. Однако человек, стоявший перед ним на коленях, обладал выдающейся силой. Возможно, даже большей, чем он сам. Несмотря на то, что она была тщательно скрыта под толстым слоем сдерживающей энергии, она текла в изобилии, как бурная река, обжигающая, как огонь, и густая, как мед. Он держался неподвижно, но инстинкты кричали в испуге отдернуть пальцы. — Ты сказал, что твои силы в настоящее время ограничены. — Проклятые канги, — подтвердил мужчина. — Они не должны помешать. Словно соответствуя своему скрытному поведению, тихий наставник выбрал довольно неприметную одежду для их встречи, выставляя напоказ гибкие руки и незащищенную часть верхней части шеи. Хуа Чэн обладал ограниченной информацией, чтобы строить предположения о точном расположении этих его досадных ограничений, не считая правого запястья и участка кожи под челюстью. Однако прошло довольно много времени с тех пор, как он в последний раз натыкался на такую впечатляющую по силе печать. Это напомнило ему о низверженных божествах и уличных попрошайках, болезненное воспоминание, которое нужно было постараться, чтобы извлечь из бескрайней страны его памяти. С другой стороны, воспоминание о том, что он давным-давно бесследно потерял единственного бога, который заслуживал бы поклонения, заметно испортило ему настроение. — Похоже, выбранный тобой путь принес некоторые преимущества твоему самосовершенствованию, хотя я не могу сказать, является ли воздержание его реальным источником, — заметил Хуа Чэн. — Ты мог использовать и трупы младенцев, насколько мне известно. Мужчина слегка поерзал на своем месте от дискомфорта. — Звучит довольно неприятно. — Тем не менее, это не редкость. И в свете того факта, что обмен, который ты мне предлагаешь, состоит лишь из твоего заявленного целомудрия… — И вытекающей из этого духовной силы. — …и вытекающей из этого духовной силы, — быстро добавил Хуа Чэн. — Все еще кажется немного рискованным заключать с тобой сделку, учитывая, что единственная моя гарантия — это твое слово. Вздохнув, мужчина кивнул в знак согласия. — Я понимаю. — Стал бы мой уважаемый гость на моем месте рисковать потерей времени и значительных усилий, связанных с расследованием личных дел человека, пользующегося наибольшей известностью в настоящее время, ради мимолетного момента удовольствия? — Этот покорный слуга не может сказать, — ответил советник, намеренно избегая повторять, что его плоть не знакома с плотским удовлетворением. — Кто-то может посчитать это честным пари, и несколько популярных историй убедительно заставили меня предположить, что милорд причислит себя к их списку. Хуа Чэн сделал в уме мысленную пометку, найти источник этих досадных измышлений, чтобы к нему больше не заявлялись с подобными просьбами. — Мне все еще кажется, что это обременительное, бесполезно опасное дело. Игра не стоит свеч, если только ставки не будут значительно повышены. Хуа Чэн про себя думал, был ли советник готов к такому повороту событий. — К сожалению, милорд переоценивает своего соперника, поскольку в моем распоряжении нет ничего другого, достойного его внимания. — Ну, не скромничай, государственный советник, — возразил Хуа Чэн со всем добродушием и сладкозвучием в голосе. — Само по себе твое нынешнее положение в королевском дворце гарантирует тебе доступ ко многим привилегиям и иммунитетам. Здоровье, обильное питание, крыша над головой. — Я благодарен королю Юнъань за предоставление таких привилегий, но это все временно. Если с королем что-то случится, я больше не стану ими пользоваться. — Тогда будем надеяться, что этого не произойдет, согласен? После этого воцарилось напряженное молчание. — Кстати, о короле, — продолжил Хуа Чэн, подперев подбородок сжатым кулаком. — Мой уважаемый гость говорит о нем с нежностью, что позволяет мне предположить, что ты восхищаешься его персоной. — Верно. Я одобряю его поступки и доверяю его суждению. — Хотя и не до конца, — съязвил Хуа Чэн. — Иначе не пришел бы сюда в полной тайне. — Никто в этом мире не может доверять кому-то полностью, — кивнул наставник. — Однако я видел, как признанные монархи действовали с гораздо меньшим благоразумием и хитростью. Вопреки им, Его Величество беспристрастен в вершении правосудия и заботится о меньшинствах в своем королевстве, что дарует ему мою благосклонность. Хуа Чэн, оказавшись в аналогичном затруднительном положении, счел бы такие меры довольно необоснованными. — И мой уважаемый гость так же в его благосклонности? Советник еще больше расправил свои прямые плечи. — Я бы очень на это надеялся. Хуа Чэн подозревал, что ему уже стала ясна причина такого необычного допроса с его стороны. — Мой уважаемый гость одевается в одежду, которая на вид хоть и изысканна, но поношена и старомодна, поэтому я полагаю, что тебя не часто заботят мирские мелочи, например, нечто материальное или тот же внешний вид под этой маской. Король, конечно, не отказал бы своему доверенному советнику, если бы его одежда, скажем, нуждалась в ремонте. Короткая, обдумывающая пауза. — Король действительно великодушен по отношению к этому смиренному слуге. — Король мог бы с такой же легкостью удовлетворить менее временные просьбы, к примеру, построить дворец по твоему желанию, — рискнул Хуа Чэн, чувствуя себя наглецом. Это было амбициозное требование, помимо стратегического. Стоимость целого здания в культурной и политической столице намного превзошла бы цену, которую Хуа Чэн обычно назначал за свои услуги сама по себе. Кроме того, это обеспечило бы комфортный угол на случай, если король по какой-либо причине проявит воинственные намерения по отношению к нему или его имуществу. Выгодное место для размещения агентов под прикрытием или прямой атаки изнутри. Угроза в долгосрочной перспективе, неуловимое напоминание о его могуществе. Государственный советник, выторговавший у него защиту, мог бы относиться к королю Юнъань с величайшим уважением, несмотря на все, что волновало Хуа Чэна, но расточать похвалы человеку, чье состояние и нынешнее положение были построены на несчастье его самоотверженного бога, никоим образом не способствовало завоеванию его доверия. В какой-то степени это было и личным делом. Юнъань был возведен на пепле и костях его родного королевства. Казалось справедливым вернуть себе небольшую часть. — Мой господин должен понимать, что я не имею права обещать от имени Его Величества построить дворец. — Тем не менее, это в пределах твоего права — вежливо попросить об этом. — Так и есть. — Не согласится ли мой уважаемый гость поставить на это? Осторожно поднеся к нему сомкнутую ладонь, Хуа Чэн подождал, пока он примет кости из его руки. — Я бы согласился помочь в расследовании, если мой уважаемый гость одержит победу, — заверил он. — И, конечно, чтобы лучше определить небольшие пункты вокруг этого, на случай, если ты пожелаешь, чтобы какой-либо конкретный аспект был пересмотрен. — В этом нет необходимости, — ответил мужчина, протягивая пальцы, чтобы взять кости. — Милорд уже слышал мои условия и положения. — Уверен ли государственный советник, что этот скромный призрак не сможет убедить его увеличить свои ожидания? Это была простая вежливость, чтобы уравнять ставки. — Я все еще немного переживаю за свой триумф, как бы тщательно ни старался Чэнчжу, неоправданно вселяя в меня надежды, — заявил наставник. — Но если по какой-то счастливой случайности мне удастся добиться успеха, я бы почтительно попросил, чтобы мой господин вел себя достойно перед лицом поражения. Хуа Чэн моргнул, затем изобразил веселье в понимающей ухмылке. — Мой гость намекает на то, что я жалкий неудачник? — Я предполагаю, что у моего лорда может возникнуть искушение придраться и пошутить ради его личного развлечения. Совершенно очевидно, что его пристрастие к играм и шуткам простирается дальше игорного стола. Возможно, ему доставит удовольствие насмехаться и подтрунивать над этим скромным слугой, и его подтрунивания будут довольно несущественными в долгосрочной перспективе, но я предпочел бы избавить короля и остальной двор от подобных выходок. «Значит, он знает, что я использовал свое преимущество. И он все еще позволяет обращаться с собой с нарочитой наглостью». — Мой господин мог бы рассмотреть возможность обращения со всеми, кто участвует в этом процессе, с тем же уважением, которого он по праву ожидает к себе. — Это касается и моего уважаемого гостя? Застигнутый, по всей видимости, врасплох, он остановился при этих словах. — Действительно, это включало бы и этого смиренного слугу, если бы мой господин нашел кут в запасе. «Так мало внимания к себе». — Мне думалось, что я гостеприимный и любезный хозяин по отношению к моему уважаемому гостю. Я действительно столь жесток, как обо мне говорят? — Чэнчжу — гостеприимный и любезный хозяин, его характер просто диктует, что доверие дается ему нелегко, и его настроение портится из-за постоянной настороженности. По крайней мере, таково мое скромное предположение. Что ж, где-то он и не ошибся. — Если только моя осторожность не была неизменно оправдана, — возразил Хуа Чэн с некоторой горечью. — Может быть начнем? — Пожалуйста. С заботливым жестом, брошенным в сторону низкого столика, разделяющего их, Хуа Чэн объявил: — Выигрывает наибольшее число. Его соперник не возражал против внезапного изменения правил. — Как прикажет мой господин. Затем пальцы осторожно выпустили кости, покоившиеся на его гладкой ладони, и их резкий стук отозвался между двумя игроками. Украдкой осматривая своего противника на предмет признаков беспокойства, Хуа Чэн обнаружил, что тот совершенно невозмутим в своем затруднительном положении, почти с уверенностью ожидая неминуемого поражения. Действительно, его результат был весьма обескураживающим. — Я бы никогда этого не сделал, — сказал Хуа Чэн в попытке рассеять затянувшееся отчаяние, прежде чем бросить свои кости. — Не продал бы себя ради своей страны или кого бы то ни было еще. Советник выразил свою признательность вежливым кивком. — Очень благородно. — Благодарю вас. — И глупо, но все равно благородно. Со своей стороны, наставник принял это немилосердное признание с невозмутимым спокойствием, вплоть до того, что излучал чувство радости, слегка расслабив свою обычно напряженную позу. Даже после того, как Хуа Чэн раскрыл свою пару пятерок, мужчина, казалось, не был встревожен, узнав о проигрыше. Легким жестом Хуа Чэн вновь взял кубики слоновой кости в свою холодную руку. — Какой позор, что мой уважаемый гость набрал так мало очков, — бесстрастно прокомментировал он. — Я полагаю, это оправдает мои плохие манеры и полное отсутствие вежливости перед Его Величеством, его супругой и любимым сыном, в дополнение к остальным слугам его двора. — Включая меня, — напомнил советник. — Во что бы то ни стало. То есть, если я в конце концов приму твою просьбу. Обескураженный вздох скользнул по бесцветной маске. — Это действительно так, милорд. — Нет необходимости в таком унынии, — утешил его Хуа Чэн. — Я горжусь тем, что специально подвергаю жестокому обращению тех, кто действительно этого заслуживает. Лицемерных и недостойных, мерзких и вульгарных. Разве я не был милосерден к тебе все это время? Вместо того чтобы попасться на его удочку и погрузиться в бесполезные поклоны, этот человек нашел утешение в своем утверждении. — Это очень приятно слышать, поскольку Его Величество известен своим сердечным характером. Если Хуа Чэн не ошибся, оптимистичная улыбка смягчила его отстраненный тон. Этого было достаточно, чтобы отговорить его от разбивания тщетных надежд случайными пессимистическими репликами, проявив гораздо больше такта, чем он себе приписывал. — Требуется ли моему господину дополнительный стимул, чтобы благосклонно откликнуться на мою скромную просьбу? — продолжил мужчина, возможно, проникнутый робким чувством уверенности. И Хуа Чэн был более чем доволен таким предложением. — Вообще-то, да, — сказал он, скрестив лодыжки перед собой. — Мне было бы приятно узнать твое имя. И разговор прервался в неловком молчании. — Господин уже правильно угадал мою личность, — возразил советник с оттенком некоторого смущения. — Я просто узнал твой официальный титул благодаря умной маленькой истории, которая, как я подозреваю, была специально придумана именно с этой целью. Довольно неформальная и нетрадиционная, если можно так выразиться. Но в истории не было никаких соответствующих упоминаний о советнике, который путешествовал далеко и широко ради своего трудного подвига, так что я мало что знаю о тебе, кроме твоей связи с королем. Если быть до конца честным, то это была частичная ложь. Хуа Чэн слышал о таинственном культиваторе, который полдесятилетия назад спас юного принца Юнъань от попытки похищения, и впоследствии был назначен его доверенным наставником и защитником. Странствующий культиватор, чье прошлое оставалось туманным и непостижимым, как говорили за спиной, сохранял холодное, отстраненное отношение к молодому ученику и всегда скрывал свои черты под белой маской с позолоченными вставками. Хуа Чэн был рад лично убедиться, что он действительно по большей части соответствовал описанию, но внутренняя неуловимость человека, стоявшего перед ним, вызвала у него интригу. — Есть ли какая-то особая причина для вашей просьбы?