desperate diseases must have desperate remedies

Жизнь была хороша. Жизнь была почти так же хороша как горячая пицца «Пять сыров» на толстой нежной корочке, посыпанная базиликом.        Четыре кусочка моцареллы, горгонзолы, пармезана, чеддера, сулугуни и сливочного соуса.        Четырех вполне хватало, чтобы достичь нирваны. И все же Майк отсыпал Честеру пару слов и мягко пододвинул в его сторону еще два божественно сырных кусочка – жест, который практически выжал из него толстую сырную слезу.        — Ладно, Рокфор, – сказал Майк.        И ничего, что сам съел всего лишь два – он мог бы сказать, что насыщался от одного лишь вида того, как Честер жадно уплетал продукт, сидя напротив него и закатывая глаза от удовольствия.        Дарение, что было оторванными от сердца дольками, повторялось из раза в раз, и Честер заметил бы его раньше, но ему было некогда замечать – он торопился к завтраку. Затем к обеду. И так далее и тому подобное. Однажды все же заметил – это было как шлепок ладони по лицу – когда его рот не был занят сыром или другой вкусняшкой, а глаза устремлены прямо, вместо поиска в небе новых созвездий.        Дело в том, что Майк делал это целенаправленно. Дело в том, что он задаривал его много чем: от еды до нового сногсшибательного нижнего белья с изображением тигра в саванне. Бил прямо в самое уязвимое, поэтому Честер не препятствовал. Поэтому он дал зеленый свет. Он решил, Майк может продолжать задаривать его подарками, сколько ему влезет.        Вскоре Честер заметил, как его охраняют. И прежде вокруг него вилось немного людей, но внезапно круг лиц, с которыми он встречался, сузился до одного Майка.        Он охранял его, будто лепрекон – свой горшочек с золотом. Только кое-что он не учел. Разумеется, Честер смотрел телевизор и знал, как очевидно местонахождение горшочка, если поблизости есть радуга, из-за чего методы, что использовал Майк: грозные взгляды и гортанное почти урчание, которое он, вероятно, подсмотрел у Джастина – в случае радуги определенно дали бы мало пользы. Следовало сообщить об этом Майку. Или это была его игра, о которой он не сказал, и Честер должен был догадаться и поддержать его в этом? Но он все еще не уверен, какие там правила. Нужно ли ему тоже начинать охранять Майка и показывать окружающим злобный оскал? Так ли это необходимо? Он более чем уверен, что публика поймет его неправильно. Она всегда понимает неправильно, даже если не начинать ее шокировать. Не имеет значения, сколько татуировок на твоем теле или какую одежду ты носишь. Людям просто нравится вбивать квадратные гвозди в круглые отверстия, а Честер не сомневался, что человек всегда больше, чем роль, которую он играет.        Короче говоря, у него скопилось тут несколько вопросов.        — Какая собака тебя укусила?!        — Ешь свой кексик.        И он ел кексик. Честер вовсе не норовил окунаться в океан причин и следствий. Так, удачно брякнул к месту. Просто, на самом деле, хватало того, что он знал – чем бы это ни было, оно имело для Майка смысл.        И потом Честера волновали вещи поинтереснее. Он почти добился своего, почти оголил Майка Шиноду. Следующей остановкой был бассейн. Как известно, лосинам не место в воде, как и клетчатым рубашкам и другим бесполезным слоям ткани, которые любил надевать Шинода.        Он почти ликовал, примеряя синие плавки в облипочку, и думал о том, что наденет Майк. Всепоглощающее чувство удовлетворения, сравнимого тому, какое давала «Пять сыров», настигло его, стоило Майку снять свой хлопчатобумажный бастион.        Шорты до колена, голые щиколотки, беспомощная физиономия. Это была почти голая вечеринка.        Он никогда не забудет, как Майк неуверенно ковылял по скользкой плитке, держа скрещенные руки близко к туловищу. Руки музыканта закрывали часть обзора, но не могли спрятать нежного живота прямо над кромкой черных плавок. Его кожа переливалась медом, как бывает на вафельках, и контрастировала смуглым пятном на фоне белоснежных кафельных стен. Честер расплылся в улыбке и закрепил эту картину в своей памяти на случай, если ему захочется раздеть Майка снова.        Они дружно вошли в бассейн и спокойно сделали два круга. Дальше спокойное закончилось. Было много криков и смеха. Криков Честера, смеха Майка. Было много брызг и ныряния с головой. Они превратили общественное место в площадку для игр – ничего нового. А звуки. Примерно схожие звуки, находясь у пруда, можно было услышать от своры лягушек в брачный сезон.        Дело почти дошло до тренировки, но вскоре они остановились и, изнуренные, двинули в душ. Требовалась большая работа над выносливостью и дыханием, прежде чем их форма приобретет достойное соревнований состояние. Если быть серьезным. Ставки были настолько низки, что для Майка огромным облегчением являлось уже то, что ни один из них сегодня не утонул. Было бы не плохо не утонуть и завтра.        Майк испытывал смущение. Он знал, что голый Честер находится на расстоянии плевка от него. Вместе с тем было странное волнение, охватившее все его тело. Намыливая грудь губкой, Майк старался не смотреть по сторонам. Он объяснял себе это тем, что были почти нарушены границы – они танцевали на тонком льду. Еще существовали те, которые никто из них не собирался переступать. Не щеголять друг перед другом голышом было одним из правил. Хотя оно уже было нарушено Джо однажды – и никто, увы, никогда не сможет этого забыть – но до сих пор распространялось на всех остальных.        Сбоку запел Честер, который не мог без этого обойтись. Щеки Майка натянула широченная улыбка. Говоря о саундтреке его жизни. Он не мог представить себе ее без пения Честера. Теперь оно сопровождало его в душе.        Честер мог петь, сколько захочет – они были одни. Было ранее утро.        Но теперь Майк думает, что обязательно купит огромную домину с личным бассейном в громадном дворике, как любили делать знаменитости. Он никогда не считал себя настолько знаменитостью. Но теперь он понимает. Ему необходим бассейн, чтобы они с Честером могли без проблем в нем плавать. Чтобы они могли делать в нем что угодно. И, конечно, там будут надувные матрасы и огромный круг с фигурой единорога, который, Майк уверен, Честеру бы понравился. Очень.        Он выдавил немного шампуня «Два в одном» в ладонь, смотря как пена стекает по его телу в водосток.        Рядом с Честером Майк казался себе рыхлым. Почему-то ему было важно быть привлекательным рядом с ним. И чем дальше он размышлял в этом направлении, тем ближе становился к выводу, что он абсолютно точно не такой. Его дряблые плечи и вялый живот, его чересчур волосатые ноги: все было антонимом к слову «привлекательный». Такая большая разница между ними. Это беспокоило его. Одно из иррациональных беспокойств. Смотря сегодня на Честера – на то, какие визжащие кувырки он делает – он откровенно любовался им. Он отдавал себе в этом отчет, но затем пришедшая в голову мысль: а кто бы не смотрел? Когда перед тобой красивый человек, невольно начинаешь его разглядывать. Всю стройную фигуру и идеальную пластику плеч. Майк был художником, и он знал, когда человек анатомически красив. И Честер, сочетая в себе внешнюю красоту с внутренней, был для него просто безупречным.        Кх-м. То есть, не для него. Для себя? Сам по себе. Он был безупречным сам по себе и это стоило восхищенных взглядов. Твердая уверенность в том, что он находился в правильном месте.        В кафе The Royal Dinner, куда они зашли позже, по мнению Честера, продавали лучшие завтраки в ЭлЭй. Это было местечко, куда они нередко заваливались группой, чтобы поговорить как коллеги или друзья. Здешний воздух, пропитанный специями и жареным беконом, всегда способствовал хорошему разговору. Деловые границы размывались и оставляли все дружеское. Любому было известно, если хотите поговорить тет-а-тет, идите в Royal Dinner.        Они выбрали свой привычный столик у окна, выходящего на Мэдисон-стрит. У окна было лучше всего. Однако вместо разглядывания прохожих Честер занимался тем, что благоговейно пялился на нелепую горку сиропа и взбитых сливок поверх блинчиков, которые им только что принес официант.        Глядя на их готовый стол, можно было сходу догадаться, кто они есть. Было нечто крайне правильное в том, что Майк выбрал блинчики, а Честер яйца с беконом. Яйца с беконом второй лучший завтрак после тренировки. На столике хаотично стояли милкшейк с бананом и манго, американо, пицца на двоих – на одного.        Помимо того, что Майк был непревзойденным сладкоежкой, он также имел извращенный вкус. Нет, это даже не на уровне пищевой трагедии, к которой не затруднялся обращаться Честер. Учитывая испытание, которое он устроил Майку, и которое Майк с трудом прошел, тем страннее было, что он с удовольствием бросался на чудовищно звучащие и выглядящие деликатесы. Когда, будучи на гастролях, они посещали местные рестораны, среди знакомых человечеству комбинаций продуктов на их столе обязательно выделялась какая-нибудь загогулина неизвестного происхождения. Там были морские ежи и сопливая белая жидкость, напоминающая сперму. Нет, Честер бы ни за что не стал это пробовать даже с его тягой к причудливому и новому. Поэтому в дни, когда Майк выбирал общественно приемлемые блинчики, он испытывал облегчение. На них даже могло быть сколько угодно сливок и сиропа. Блинчики, без сомнения, неровня его яйцам с беконом, и многовато сахара на завтрак, но не Честеру было на это указывать, и, в конце концов, их не караулил за углом Брэд. Больше нет. Стараниями Майка Честер видел его в последний раз больше двух недель назад. Он практически убег из зала, сверкая тощими пятками. Исключая какие-либо мысли о Брэде, они собирались позволить себе много сахара этим утром.        – Ты действительно хочешь это сделать? — спросил Майк, когда Честер облизывал пальчик, покончив с «Пять сыров».        – Да. Почему ты спрашиваешь?        – Не знаю. Правда. До сих пор я думал, что это какой-то розыгрыш.        – Майк, когда я не был серьезен? Имею в виду, насчет своих планов. Ты знаешь, я не могу усидеть на месте. Я должен успеть сделать массу дел в день, потому что иначе я не умею. И триатлон будет как бы венцом.        – Да, верно, у тебя шило в попе, – согласился Майк, потягивая через трубочку милкшейк.        Затем он озвучил то, что казалось естественным продолжением их разговора.        – Что же дальше? – спросил он, откинувшись на металлическую спинку стула и вертя в руках вилку с блинчиком, – Куда мы направляемся?        – В Англию, – туманно уронил Честер, мечтательно изучая кофейную гущу на дне своей чашки.        Майк собрался всем своим существом.        – Я не думаю, что это необходимо.        – Это буквально самая необходимая вещь из всех необходимых вещей?        – Но… ты же знаешь, там нет триатлона. Нам нужно в Каилуа-Кона или Техас.        – Ни секунды не сомневался в том, что ты проведешь исследования, но, Майк, ты гораздо выше о нас мнения, чем я думал, – возразил Честер, оторвавшись от чашки и связав с ним зрительный контакт, – Мы с тобой слишком дохлые, чтобы участвовать в Айронмэн. Поэтому мы едем в Глостер.        Дела были плохи. Что понимал Майк – Честер бредил, или же из них двоих это не он был тем, кто имел дальнее видение, когда четко понимаешь конечную цель, но не представляешь путь к ней. Для Майка соревнования были как бросок на короткой дистанции. Мысль о триатлоне оставалась отчетливой фантазией, притом, что дорога к ней чернела пропастью. Это было хорошо для них и плохо одновременно. Потому что теперь Майку пришлось бы признать, что Честер не имел бреши в плане. Что его затея не была импульсивным результатом душевного смятения. Как будто он все продумал до мельчайших деталей. Майк не удивился бы, если система десяти шагов поработала и здесь.        И все же, не слова Честера об Англии были тревожным предзнаменованием. Хуже всего то, что это действительно происходило и было реальным. Они действительно собирались это сделать. Недрогнувшие мускулы на лице его певца свидетельствовали об этом яснее дня. Похоже, все это время Майк был немного занят, чтобы это принять.        Он вновь почувствовал себя, как той ночью, держа в руках мятый клочок бумаги, и старался звучать спокойно.        – Я не уверен… Ты думаешь, там проводят соревнования?        – Да, Майк! Я все проверил.        Вместе с нахлынувшей волной убежденности Майка начали одолевать знакомые волнение и страх. А страх всегда вел за руку злость. Не быть злым, когда тебе страшно, – то, чего Майк не умел. Он злился, потому что все становилось серьезным. А когда дело серьезно, ты не можешь подвести.        Редко кто видел Майка трусливым или злым. Особенно злым. Но Честер больше всего. И сейчас не стало исключением. Он был единственным, кто бросал его мирной жизни вызов, и предшествующий опыт не значил готовность вновь окунуться с головой в водоворот событий. Ему было страшно как в первый раз.        Этот разговор был тяжелым, будто подъем в гору. Неправильным. Только не в Королевской закусочной, где беседы должны были быть далеки от споров. Как будто Честер знал и привел его сюда намеренно. И конечно. Конечно, Честер захочет отправить его задницу на противоположный конец света. Ну, почти конец света. Ну ладно, всего лишь на полуостров через океан. Не так уж и далеко. Немножко дальше, чем Гавайи. Планета вообще маленькая! Если быть откровенным, наиболее по-честеровски было бы отвезти их к жерлу Везувия и плюнуть в кратер вулкана, чтобы посмотреть, что из этого получится. Майк даже немножко расстроился.        Спокойствие нахлынуло внезапно. Теперь перед ним стоял другой вопрос. Готов ли он сделать это ради Честера? Не совсем. Душой – бесспорно, но телом? Майк не был глуп и прекрасно видел, что в этой красивой картине смотрелся как уродливое липкое пятно, прилипшее к холсту ровнехонько посередине. Миссия остаться живым в конце всего – это как решать задачку, где нужно поместить волка, козу и капусту в одну лодку и доставить их невредимыми на другой берег. Кто-то пострадает. Что-то определенно пострадает. В первую очередь его гордость. Он собрал в уме все эти факты за долю секунды, но затем посмотрел в ясное лицо Честера, и ему стало все равно. Он собирается быть волком, а не капустой. Он пойдет до самого конца, потому что он делает это ради Честера. Возможно, в итоге, коза покусает храброго волка, и это нарушит естественный ход вещей, и он пострадает, но это неважно, когда Честер смотрит на него так.        – Ты наелся, Чаззи? – спросил он, отправляя в рот последний кусочек блинчика. Блинчик на языке таял так же сладко, как и Чаззи.        – Я чертовски наелся, Майк! У меня сейчас счастливый сырный мозг. Я готовенький.        – Я тоже готов, – сказал Майк, задумчиво добавив, – Я не буду капустой. Я не подведу.        – Какой капустой?        – Никакой. Это фигура речи.        – Нет, я имею в виду, какой капустой: брокколи, цветная, кочанная?        – Это важно?        – Возможно, это самый важный вопрос из всех.        – Ну допустим, брюссельская.        – Нет, только не она. Вонючая такая. Ее даже не было в списке.        – Это глупый спор.        – Да, но за это ты меня любишь.        – Да, Честер, за это я тебя и люблю.