И поцелуи
24 июля 2024 г., 20:34
У них был желтый фольксваген, два велосипеда, столько же гидрокостюмов и прочий мелкий скраб от масла для цепи до солнцезащитного крема. Еще у них была целая сумка Сникердудл, без которого Майк не мог обойтись. Но о печенье они поговорят позже. Сейчас они были в порядке. Не было ни единой части, в которой они не были бы готовы. Не предвещало ни единой ситуации, в которой Майк не смог бы проявить свою смекалку, а Честер ему в этом помочь. Как и всегда, они вдвоем составляли идеальную команду и имели достаточный опыт путешествия вместе. В прошлый раз они были в Японии. Честеру нравилась Япония. Ему нравились суши. Японские суши были чуть-чуть лучше, чем в суши-ресторане Черный Бамбук возле его дома. Он обожал Обезьяньи мозги в меню, потому что это звучало так потрясающе. В Японии, к сожалению, не было Обезьяньих мозгов – и они в этом много потеряли – но зато с ним был Майк, и он знал все лучшие блюда, хотя Честер не доверял ему и в половину, зная, что этот парень неровно дышит в сторону морских ежей. Они множество раз проворачивали сей трюк, скачки из одного конца в другой, и преимущественно делали это вместе. Быть вдвоем никогда не было проблемой. В этот раз перелет был самым трудным, и Честер думает, что они уже прошли самую сложную часть. Глостер ждал своих чемпионов.
Все это происходило несмотря на сварливость Майка, которая временами вылезала наружу здесь или там, когда что-то выходило из-под его контроля. Это он следил за графиком их тренировок, это благодаря ему у них появились мышцы в нужных местах, и они могли бы претендовать на звание лучшего пресса на всем Западном побережье. Майк всем руководил, рулил их шатающимся кораблем. И был прав, потому что Честер бы все испортил. Он уже испортил им несколько дней, ударившись мизинчиком о штангу, из-за чего его мизинец превратился в огромный синий шар. Это было предсказуемо и в его стиле. У многих хороших коров есть плохой теленок и все такое. Как известно, ничто хорошее не может длиться вечно. Хотя Честер надеялся, что в этот раз обойдется. В конце концов, у них была удача Майка. Это было больше, чем козырь в рукаве.
Врач прописал не тревожить ногу, и Честеру пришлось развлекать себя десятичасовым просмотром Холостяка. У него было достаточно паршивое настроение, и он нашел много говна, которое собирался посмотреть. Солидарности ради Майк не тренировался без него. Оставаясь дома, он использовал шанс поковыряться в Pro Tools и иногда втискивал в проем двери озабоченные усы и стакан горячего какао. Он даже бережно принес к нему Уэстли, Лютик и Феззика и обложил их симметрично вокруг Честера, будто планеты вокруг солнца. Так что да, был свет в этом темном царстве. Джастин в силу своей маленькости вовсе не потерялся в системе из трех планет — он крутился на орбите Майка и был с ним все время, потому что так его любил.
Честер тяжело вздыхал. И все из-за проклятого мизинчика. И почему именно он? Почему всегда достается ему? Важность этого вопроса невыразима. А как же большой палец и... все остальные? Почему три пальца между большим и мизинцем не имеют названия? Надо спросить у Майка. У Майка всегда были готовые ответы на все вопросы.
Честер повернул к нему голову и пробежал глазами по обтекаемому мягкому профилю. Совсем не чета его собственному орлиному. У Майка был прямой нос и выразительные глаза с паутиной морщин, которые ярко проявлялись каждый раз, когда он давал губам сложиться в улыбке. Его дерзкая верхняя губа уверенно переходила в сочную нижнюю. За нее цеплялся глаз, за нее хотелось зацепиться чем-то еще. Майку бы пошло кольцо в губе. Он не помышлял об этом раньше. Сейчас же — и Честер согласился бы с ним – делать это было опрометчиво.
Он ясно считал приметы глубокой задумчивости. Губы Майка сомкнулись, не обнажая круглые жемчужные зубы. Задумчивый он смущал Честера, потому что он никогда не мог предугадать, о чем тот думает. Исчезала понятная улыбка и на лице оставались эти серьезные глаза. Когда Честер смотрел на него, у него самого было ноль мыслей в голове, только эти крошечные блики на радужке Майковых черных глаза.
Вряд ли он думал сейчас о пальцах на ногах или суши. Нет, маловероятно. В сей голове жили идеи куда фундаментальнее, чем Честер мог себе представить. Голова Майка являлась своего рода колыбелью здравомыслия. Именно из нее исходили потрясающие рифмы и тексты. И это ей Честер и группа во многом были обязаны. Там формировались все хорошие слова, которые удерживали Честера на поверхности.
Так или иначе, было не время говорить глупости. Честер смутился и почти решил, что они выяснят волнующий его вопрос позже, но уговоры с собой всегда были бесполезной частью. Его болтливый рот работал быстрее.
— Майк.
— Чаззи, нам стоит заправиться и перекусить. Время отдохнуть. — Майк ударил по тормозам, припарковавшись у единственной паршивой бензоколонки на мили окрест.
— Майк.
— Да?
— Три пальца на ноге между большим и мизинцем. Почему они никак не называются?
— Твой мизинец все еще болит? — Майк обеспокоенно посмотрел на него. Черные глаза устремились вниз, где находилась нога Честера, а рука с лаской легла поверх его острого колена в красных брюках. — Мне купить тебе какао? Если в этой глуши есть какао…
Рука на ноге Честера лежала, как влитая. Как будто она всегда принадлежала ей. Никто не спешил разрывать связь. Напротив, Майк мягче сжал бедро чуть выше колена и принялся неосознанно его массировать.
— Я уверен, что нет. И со мной все в порядке. Просто у всего есть название, даже у малюсенькой косточки в скелете какого-нибудь динозавра, но нет у трех пальцев на левой ноге человека. Даже на правой нет! Я просто подумал, я не хотел бы быть одним из этих пальцев на чьей-то ноге. Я бы не хотел быть без имени.
— Об этом ты думаешь? — Рука уверенно похлопала по внутренней стороне бедра, будто по боку милого котенка, — Но тебе нечего бояться. У тебя уже есть имя. Тебя зовут Честер, и ты в крутой группе Линкин Парк.
— Иногда хочется быть чем-то большим, чем просто Честером из Линкин Парк. Ты понимаешь?
— Да, Чаззи.
— Я имею в виду, у меня было все. У меня была жена, которую я любил. У меня был свой дом. Столько планов… Она все забрала. Она всегда все отнимает. — Честер начал ерзать на сиденье, будто ему внезапно стало неудобно. Мысли о Саманте открывали дверь в прошлое, полное ссор и безосновательных обвинений. Честер не хотел вспоминать и был страшно расстроен тем, что не мог двигаться дальше, таким образом позволяя ей все еще пагубно влиять на его жизнь. — Как, Майк? Скажи, как я могу после всего этого оставаться прежним?
Тихое отчаяние повисло в воздухе. Майк видел его метания и хотел забрать себе часть его боли.
— Ты все тот же Честер. Изнутри. — Наконец, сказал он тем убедительным тоном, к которому грешно бывало не прислушаться, — Просто не позволяй ей отнять и это.
Оставляя мягкие поглаживания, пальцы Майка уверенно нашли чужую теплую ладонь и сжали ее в своей. Держаться за руку с Честером было просто замечательно. Путь, которым они к этому пришли, был естественным, как рифма второй строки. Ни один из них не смог бы сказать, когда это началось, или как это беспокоило любопытство шагнуть чуть дальше черты и посмотреть, что из этого выйдет.
Итак, он взял его за руку, и доля спокойствия, которую Майк перманентно излучал, мгновенно передалась и Честеру. Это всегда происходило. Стоило Майку рассеять свои чары, и Честер следовал им, как послушный щенок следовал слову своего хозяина. Не прыгать стремглав в воду? Да, конечно, Майк. Поднять вокал на полтона выше? Без вопросов. Майку не нужно было поворачиваться, чтобы знать – Честер смотрит на него. И что бы Майк ни делал, он не отводил от него взгляда.
— Забудем о Честере, — легкомысленно заявил он, играясь с длинными пальцами Шиноды в своей руке, — Теперь я Чаззи. Чаззи Чез.
— Хорошо, Чаззи Чез, немного сэндвичей и колы было бы неплохо прямо сейчас, как думаешь?
— Фантастически, — он расплылся в широкой улыбке, но вскоре на лицо его упала тень, когда это напомнило ему об отряде.— Я скучаю по ним.
Фраза упала между ними горстью разочарования. Майку не требовалось объяснять, кто они.
— Мы говорили с тобой об этом, — вздохнул он и повернулся к нему корпусом, возводя пузырь вокруг них еще крепче, — Брэд позаботится о них.
— Он был не очень рад, — настаивал Честер, обеспокоенно нахмурившись.
— Брэд умеет скрывать свои искренние чувства, ты же знаешь, если это рискует показать его со слишком сентиментальный стороны. Он крутой парень. — Майк вручил ему одну из своих улыбок — насмешливых — позволяя играться со своей рукой, — Уверен, ему не доставит большого труда позаботиться об отряде. С ними все будет в порядке.
— Прекрати делать это. — Вдруг заявил Честер.
— Что?
— Делать это для меня.
— Что я, по-твоему, делаю?
— Ты пытаешься меня утешить. Тебе не обязательно это делать. Знаешь, я большой мальчик.
— Я бы никогда не сказал, что ты не такой.
Сцепленные руки разорвались, будто склеенные. Прохладный ветерок кондиционера принял каждую с свои объятия. Им пришлось это сделать, если они хотели выйти из машины, и никто из двоих не признался бы себе, как сильно это его расстроило.
Они хлопнули дверцами фольксвагена и, жалуясь на жару, направились в крошечный магазинчик за бензоколонкой. Майк сказал «сэндвичи». Черта с два, Честер купит только противные холодные сэндвичи. Он собирается ограбить этот магазинчик и забрать все чипсы, на которые только упадет его глаз. Со вкусом сметаны и зелени, лука, краба и ужасно соленые, потому что ему надо было восполнить количество соли в своем организме. Будет очаровательно взять немного колы, но им также понадобится много воды, чтобы потом восстановить водно-солевой баланс.
Дела в целом шли отлично прямо сейчас. Однако никто не полагал, что магазинчик не работал уже добрых десять лет, а внутри единственной на мили окрест бензоколонки суше, чем в пустыне Сахара. Было ясно, если к ним сейчас не снизойдет помощь, их микроавтобус не выдержит и трех миль. Серьезные неприятности ожидают дальше, готовые наброситься из кустов, точно львица на свою добычу. Паническая черта Честера забилась внутри, готовая выпрыгнуть наружу. Он обедал больше пяти часов назад, и, в основном, то были орешки и бокал вина первого класса. Он был слишком слаб, чтобы подавлять ее.
— Мы умрем от голода, — подытожил он.
— Спокойно, — Майк взял дело в свои руки, как делал это всегда, — Никто не умрет. Не в этот раз. Мы еще не ступили на «страт», чтобы умирать, — бормотал он себе под нос.
О каком старте говорил Майк, Честер не понял и скептически приподнял бровь. Он редко придавал этому значение, но оптимистичная сторона Майка очень тесно граничила с безумной. Не может быть, чтобы у них что-то пошло хорошо. После такого обычно случается череда несчастий, и заглохшая машина — лишь исходная точка испытаний. У них уже не было еды, а это предвещало катастрофу. Они собираются умереть с голода.
— Я вижу какое-то движение там, вдали, — сказал Майк и одной рукой указал к востоку от бензоколонки, а другую приложил ко лбу, сложив пальцы в «лодочку», как козырек, – Я практически уверен, что там кто-то живет. Давай, Чазз, нам стоит сходить туда и спросить, нет ли у них бензина.
Честер посмотрел в том направлении. Действительно, были какие-то очертания, напоминающие жилое строение, но деревья слишком перегораживали вид. Вероятность того, что там действительно кто-то живет, была ничтожно маленькой, и Честер бы продолжал стоять на своем, но ему не нравилось, как он уже начинал рушить их расположение духа.
Он молча стал влачить свое тело вслед за Майком, что шустро ускакал вперед, будто вместо кроссовок на нем были семимильные сапоги. И это нравилось Честеру. Даже если она граничила с безумием, его оптимистичная сторона неизменно спасала ситуацию. Будь на его месте Брэд, Джо или Роб, скорее всего, это превратилось бы в цирк или пару нытиков, оставшихся на дороге. С Майком был позитивный прогноз. Там, где драматичная задница Честера вопила о безысходности, он всегда находил выход из ситуации, какой бы трудной она ни была. Так что они разберутся и здесь, и Честеру стоило об этом помнить. Им с Майком повезло, что у них был Майк.
Вблизи жилое строение выглядело больше и имело несколько загонов. Там были большие и маленькие загоны, и множество разных зверей, из-за чего настроение Честера моментально вспорхнуло вверх, достигая критической отметки. Он потерял вкус к печали. Ему стало так весело, потому что они попали на ферму, и он отчетливо видел лошадей, кучей передвигающихся у края высокого забора в ста ярдах от него. Сначала Честер подумал, что это лошади, но, подойдя еще ближе, он заметил рога, которые выдавали в них оленей. Они были высокими. Среди них бело-черным пятном медленно брёл величавый як, а мелкие козы, как мухи, вились вокруг, пронзая пристальными взглядами незваных гостей.
Честер был так взволнован. Он хотел потрогать каждого и был готов совершить бросок к забору. Рядом стоящий Майк не испытывал того же энтузиазма. Он протопал прямо к деревянной будке в полный рост, чтобы узнать, имеется ли у владельца фермы топливо, что было само по себе маловероятно.
— Ба, как же вас сюда занесло?
Майк объяснил ему их ситуацию.
— Ничем помочь не могу. Единственное топливо, на котором здесь все движется – морковь и кабачки.
Очевидно, на морковке они далеко не уедут. Майк был на пути к отчаянию, но взглянул на счастливого Честера, который прыгал вокруг, точно сам был ретивым козленком, выкрикивая «Майк, посмотри!» и «Такой милый барашек!», и сердце его сжалось.
Выдержав паузу, фермер, этот тучный мужчина с щеткой усов над верхней губой, решил рассеять его треволнения следующей фразой.
— А ближайший мотель с заправкой в двух милях езды. Кажется, вашему другу понравился Булатик, — он кивнул ему за спину, и Майк повернулся, чтобы увидеть, как Честер сквозь деревянные балки забора чешет непомерно огромную голову яка с таким бесстрашием, точно перед ним был крошечный котенок, — Вы можете здесь побродить, если хотите.
Майк поблагодарил его и взял ведра с морковью и зерном, которые водрузили перед его носом. Когда-нибудь он привыкнет к зоопарку вокруг себя. Это было просто той вещью, которая тянулась за Честером, как туалетная бумага. Впуская в свою жизнь его, вы обречены впустить еще весь его зверинец и вагон вредных привычек. Второе практически не доставляло им проблем. Оно отодвинулось на третий план, оставляя огромное пространство для цели. Майк еще раз себе напомнил их первоначальную цель. Не триатлон, а любовь. Настоящая любовь, о которой любил повторять Честер. Майк по-прежнему не понимал, какая здесь связь, и как одно может помочь обрести другое, но они были уже слишком далеко от той точки, когда был смысл об этом рассуждать.
Он собрал в комок и выпустил все свое радушие, приветствуя парнокопытных, и, как и Честер, постарался быть полностью вовлеченным в это. Казалось, метода была верной. Однако животные, наверное, почувствовав его страх, с самого начала его чертовски ненавидели. Козы накинулись на него, оставив на бедре точечный наливной синяк, як чуть не прокусил ему палец, когда Майк кормил его с руки, а олени гурьбой загнали в угол и угрожающе направили на него рога, требуя морковной смеси. Таким его нашел Честер. Загнанным, беспомощным с побитыми глазами.
Сам же певец громко смеялся, ощущая себя в родной стихии. Барашки увязались вслед за ним, как за своим предводителем и млели от его подношений. Честер спокойно пошел вперед, и олени раздвинулись перед ним, словно море перед Моисеем. Он вызволил Майка из ловушки и за руку проводил в безопасное место, туда, где его не тронет ни одна коза. Он посадил его на скамью и накрыл подвернувшимся под руку лоскутным одеялом.
— Одеяльце вылечит тебя, Майки детка, — заворковал он, пытаясь убрать эту хмурую складку между густых бровей Майка. Они шевелились, как гусеницы, на его лице.
Честер умолчал, каким донельзя милым тот выглядел прямо сейчас. Маленький милый хмурый кулек одеяльца, из которого торчала насупленная физиономия. Он не раз порывался сказать Майку, что ему стоит меньше зажиматься. Но останавливал себя, предчувствуя шинодовское раздражение, которое грозило за этим последовать.
Вряд ли Майк действительно ведал, что обладал той магнетической особенностью, когда всё тянулось к нему, будто мотыльки на свет. Честер уверен, здесь это сработало снова. Майк даже не представлял, какой властью владел, и потому применял ее лишь в половину силы. Такой он был, скромный. На его удачу. В этом они не были похожи. Порой скромность была тем, чего Честеру чертовски не хватало. В плохие дни ему стоило держать дерьмо в себе, но он не мог, как будто у него не было чертового контроля. Дело в том, что в действительности он не умел сдерживать себя. Будь то горечь или радость, ему никогда не было комфортно находиться в любом настроении, и он пытался избавиться от чувств, выплескивая их наружу. Становилось легче, но затем он терял контроль и обнаруживал себя в своей гостиной, окруженный стеклянными бутылками и собственной рвотой на коврике, или, как сейчас, в стае барашков, выбирая, какого они заберут с собой. Этот Свен был ничего, но тот Билл ему подмигнул, будто они давно были корешами. Честер отдавал предпочтение Шону. Он был достаточно мал, чтобы поместиться в их фургон.
— Чаззи, нам пора идти, — прервал ход его мыслей Майк. Он держался за одеяло как за стальной щит и бочком двигался по периметру забора, пока снова не настиг Честера.
Он был прав, они не могли оставаться здесь вечно. Солнце садилось и оранжевыми лучами отражалось в барашьих глазах. После долгих внутренних дебатов Честер так и не смог выбрать — его живот громко взвыл от голода. И тогда реальность резко напомнила о себе, об их безрадостном положении, без крохи еды и запасов бензина. Майк передал ему слова фермера. И они были замечательной новостью, потому что Честер был так голоден, что и не побрезговал бы и кабачком, а это противоречило его принципам. Он мечтал о сэндвичах с ветчиной, как моряки мечтают о суше.
***
Честер проснулся среди ночи, пытаясь определить, где он находится. Густая темнота съедала очертания. Он недолго думал, что заставило его проснуться так рано, когда сверху раздался голос. — Можно? — тихо упало к подножию кровати. Белым приведением над ним нависал Майк, прижимая подушку к груди. На лице его лежал тусклый лунный свет и беспокойство. Он стоял небывало маленьким, будто пытаясь втиснуть вглубь себя свое отчаянное смущение. Майк Шинода боится темноты, подумал Честер. Что-то новенькое. Почти так. Его привело сюда другое. В его номере в углу из груды вещей что-то подозрительно жужжало и скребло, и Майк представлял, как там образуется нечто живое и очень противное, вроде тех вымышленных мерзких фиолетовых существ с крыльями и длинным хоботком, через который они откладывают свои яйца в жертвах. Он не собирался быть жертвой. Он уж свыкся с мыслью, что станет жертвой триатлона, а не какого-то чудовища, так что он быстренько спрыгнул со своей кровати и пошел в номер Честера. — Ты не выдержишь и ночи в моей постели. Я такой тактильный, — предупредил сонным голосом. — Уже выдержал, — ответил Майк, и он имел в виду все те разы, когда им приходилось делить одну койку в туре. Неважно, с кем, тогда было радостью просто упасть на горизонтальную поверхность и доспать несколько часов в настоящей кровати вместо жестких узких коек тесного автобуса. — Да, но я сдерживался, — наседал Честер. Его брови нахмурились, построившись в одну четкую линию. Затем он улыбнулся, обнажая ряд маленьких зубов, — Всегда сдерживался чтобы не обнять этот медвежоночный живот и прижаться к тебе тесно-тесно. Ты уверен, что готов к этому? Майк не обратил внимания на этот комментарий. В другое время, когда его жизнь не зависела бы от Честера, это стало бы для него ударом. — Что угодно, Чес, только не оставляй меня там одного, — умолял он, все уменьшаясь в размерах. — Хорошо, Майки детка, моя кровать — это твоя кровать. — Он придвинулся к краю и приглашающе поднял одеяло. Облегчение, с которым Майк забрался на чужой матрас, можно было прощупать в воздухе. Однако Честер не спешил пускать в ход свои угрозы прикоснуться к так называемому медвежоночьему боку. Они молча, даже слишком тихо, лежали на расстоянии десяти дюймов и смотрели друг на друга, насколько позволял увидеть проникающий сквозь щель в шторе свет. — О чем ты думаешь? — О Сникердудул. Я забыл его в комнате. — Ну уж нет, в этой постели не будет мерзких крошек. — Я знаю. И именно поэтому мне грустно. О чем думаешь ты? — О завтра. О вчера. Обо всем. Ты знаешь, я хотел быть тибетским монахом, Майк. — Внезапно высказался Честер. Внезапность всегда шла с ним об руку, — Я увидел это в передаче, когда мне было четырнадцать. — Что? Не может быть. — Да. Всегда существовало два варианта. Просто стать рок-звездой оказалось проще, чем уехать из Аризоны в Тибет. Тебе кажется это забавным. Сейчас мне тоже так кажется. Но тогда все было серьёзно, Майк. Помимо того, что меня полностью удовлетворяла идея сбрить свои дерьмовые волосы, я хотел себя наказать. Я знал, что я заслуживаю наказания. И я находил покой в принуждении себя к лишениям. Это была наиболее безумная из моих идей. Майк переваривал слова Честера. Направление, в котором двигался этот разговор, ему не нравилось. То место, откуда шли нехорошие мысли Честера. Как бы Майк не попытался изменить это, он чувствовал, что его старания в любом случае рискуют оказаться бесплодными. И все же он не был бы собой, если бы не попытался. — И хорошо, что ты им не стал. Знаешь, ты дал надежду Xero выжить после всего. Также кроме того, что мне трудно представить тебя монахом, Чез — не с твоими плотскими шутками и выбором в еде, — здесь Майк усмехнулся и получил призрачное отражение своей улыбки на тонких губах Честера, — Я люблю именно такого Честера, какой ты есть. В голосе его друга звучала та обреченность, с которой они уже сталкивались прежде, за одним лишь исключением, что «прежде» в последний раз было десять лет назад. Это определенно было нехорошо. И следующие слова певца лишь утвердили Майка в своей правоте. — Нет, Майк. Не говори этого. Я плохой. Ничто этого не изменит. Может быть, только горный воздух и желтая ряса могли бы. Но я никогда не узнаю. — Честер, тебе стоит доверять мне больше. Возможно, тогда ты больше поверишь в себя. Я не изменю свою точку зрения, потому что я знаю, какой ты на самом деле. — Какой? Казалось, его действительно волновал ответ. В его взгляде мерцало чистое любопытство ребенка, желающего узнать, кто прячется в земле под большим камнем, и это на секунду сбило Майка с мысли. — Ты… невероятный. Он запнулся, будто действительно обдумывал свои слова, и теперь с досадой слышал, как звучит очень неубедительно. — Это твой способ сказать «неуклюжий тупица»? — Нет. Никогда бы я этого не сказал, между прочим. — Спасибо, Майк. — Мне нравится, как ты удивляешь меня. Каждый раз. Как даешь мне возможность увидеть вещи под другим углом. Даже когда я уверен, что ни о чем новом они не могут мне сказать. Я люблю то, как ты умеешь видеть предметы особым образом. Ты раздвигаешь мои горизонты. И мне никогда не бывает с тобой скучно. Посмотри, что ты сделал. Ты привел нас сюда. Не думаю, что за всю свою жизнь я проходил через более необычные события, чем за последние несколько недель. — Ты, конечно, исключаешь Дохлый Потоп в Нью-Мехико. Майк сморщил лицо. — Не могу поверить, что ты решил вставить это сюда. Но, пожалуй, да. Это второе после него. — Худшее испытание в моей жизни. Хуже всех сломанных рук и ног только застрять в пустыне с отравлением. Шестеро на один толчок. Два дня никакого топлива и надежды на спасение. — Вот почему мы никогда не едим грибы. — Джо, блин, в ответе за это. — Нам стоит напомнить ему об этом в следующий раз. – Черт возьми, нам стоит. Разговоры о Дохлом Потопе или Джозефе могли запросто уничтожить какое-то новое выстроенное между ними чувство, успевшее разлить тепло во всем теле Майка, но он постарался выкинуть травмирующие воспоминания из головы и закончить свою мысль, потому что она казалась сейчас очень важной. — Постой, ты меня перебил. О чем я говорил? Да, дело в том, что эта затея, когда ты пришёл в мою комнату с тем глупым клочком бумаги, что-то изменила. Во мне. Я даже не мог себе представить, — Честер со всем вниманием слушал его и на этом моменте был более чем уверен, что Майк разговаривал больше сам с собой, чем с ним, — Или… я думаю, так было всегда. Ты… все в тебе делает меня лучше, Честер. Я действительно так думаю. Ты необыкновенный. — Хорошо, Майк. Тебе стоит остановиться здесь, иначе я тебя поцелую. По лицу Майка расползлась одна из самых неподходящих улыбок. Это случилось прежде, чем он отдал себе отчет в том, как небрежно Честер сказал эту фразу. Потому что в ней не было ни крупицы кокетства или шутливой угрозы. Только пронзительная серьезность, которую также можно было прочесть в его карих глазах. Улыбка медленно растаяла на губах, когда Майк ощутил, что атмосфера резко стала удушающей, или кто-то просто выкачал весь воздух из комнаты – ему стало тяжело дышать. Майк чувствовал, что это был один из тех моментов «до и после». Которые могут изменить все. — Я бы не возражал, — слова вспорхнули с губ, как крылья бабочки. Он не сводил глаз от выученного до каждой черты лица Честера и с громкими ударами сердца смело накрыл его руку своей. И тогда страх исчез, волнение стихло. Потому что это стало ответом. Неважно, что скажет Честер, сейчас Майк все делал правильно. Рука, которая была немного меньше его собственной, ощущалось в ней правильно. И она ни разу не дрогнула и не попыталась избежать прикосновения, хотя у нее были на это все шансы. Более того, она с энтузиазмом, присущему Честеру, прильнула ладонью навстречу и уверенно сплелась пальцами со скульптурными пальцами Майка. Держание за руки не было чем-то диковинным между ними и в эти дни стало почти главным жестом поддержки. Но сейчас все было иначе, после оброненных с губ фраз, в которых фигурировали такие слова, как «поцелуй». Потому что поцелуи прежде не были частью их дружбы. Поцелуи были знаком глубокой благодарности и уважения и возникали исключительно тогда, когда оба находились на пике эмоций ближе к завершению концерта, и обычно, что удивительно, исходили от Майка. Держание за руки и поцелуй в одном контексте значили намного больше, чем просто поддержка и уважение. В этом были поддержка и уважение, которые предполагали любовь, и Майк знал это с той же убежденностью, с какой знал, что планеты вращаются вокруг солнца. Он любил Честера. И он собирается прямо сейчас его поцеловать.
