Гордость

— Сколько жертв, говорите? — спросил Хельге, подперев кулаком подбородок. Приспустил очки, потёр переносицу. — Ты же ходила в лазарет, Анна. Так сколько точно?       — Всего — одиннадцать. Восемь человек отделались переломами рук, ног, рёбер... Двум парням размозжило головы, одной девушке руку по локоть ампутируют. Я её, кстати, знаю: мы с ней вместе в кадетке учились. Ну почему... почему именно она?       — Херня какая-то, — фыркнул Штефан, затянувшись сигаретой. Выдохнул, пустил дым. — Не могли мы дать уйти этой марлийской падали.       — Но дали же! — в сердцах заключил Рихард.       — Уроды дали. Те, что гнались. Надо их всех в карцер посадить. Желательно, на пожизненно.       — Штефан, — с укоризной проговорила Анна, ткнув его локтём в бок, — ну сколько раз повторять можно?! Не кури в помещении, особенно при мне! Пыхти в своё удовольствие там! — Она кивнула в сторону окна, за которым расплескалась бездонная ночь.       — Ну так возьми и выйди, — равнодушно отозвался он и поднёс сигарету к губам. Хотел было вновь затянуться — назло ей — да вдруг ухмыльнулся. — Ты бы перестала. Чем раньше, тем лучше. Сказал же, не прокатит. Вот была б ты лет на пять так старше — мы бы с тобой поговорили.       — Я... мне... семнадцать! — вспыхнула она. — Не десять же! Не пятнадцать... И даже не шестнадцать!       — Сильно. А мне двадцать пять. Не семнадцать. Так что либо выйди отсюда, либо...       — Штефан, — непривычно сердито перебил Рихард, — не надо. Ты бы лучше помолчал.       — Ладно. Перебор. Звиняйте.       — А Анна, впрочем, права, — заметил Хельге. — Нечего пыхтеть в кабинете: дышать от тебя тяжко.       — Богиня... — страдальчески протянул Штефан, затушив окурок о потёртый рукав шинели. — Довольны?       — Вполне.       — А ты, я погляжу, неплохо в роль Флока вживаешься... Всегда ведь командовать нами любил, а?       — Не тебя ведь он главным назначил, а меня: оттого и командую. И отчитываю по делу — не по ерунде. Ты каким-то нервным и агрессивным в последнее время стал, тебе так не кажется?       — А ты потому главный, что до хера умный? Умный-то ты умный, но не забывай, кто привёл больше всего человек.       — Не забуду. Только вот привёл ты в основном либо девчонок сопливых, которые только и могут, что вешаться на тебя без конца, либо баб, с которыми спишь. Они-то хоть сами понимают, куда попали? В культ твоего поклонения?       — Эй, очкастый, — расхохотался, вовсе не оскорбился Штефан, — а то, что я с ними сплю, погоды никакой не делает. Разве что тебе.       — Да, о бабах твоих я думаю в первую очередь.       — Все исправно выполняли и выполняют свою работу, чего тебе ещё нужно? Да и о новобранцах ты как-то позабыл: я их столько же, сколько и Анна привёл. Может быть, даже больше. А это была их с Луизой задача.       — Да, только среди этих новобранцев...       — А где Флок? — поёжившись, бросила Анна. Стеснённо поджала губу, разворошила светлые волосы. — Так и не поняла, куда он подевался.       — А? — непонимающе покосился на неё Рихард. — Так Ида ж минут пять назад сказала, что он со столичными разбирается.       — Правда? Должно быть, не услышала. — Пунцовый румянец на щеках Анны выглядел неестественно на её печально осунувшемся лице.       — Но ты же сама тогда сказала ещё, что...       — Тугодум, ты, Рихард, — беззлобно усмехнулся Хельге. — Шкаф, груда мышц, но тугодум.       Штефан поморщился, окинул Анну сочувственным, снисходительным взглядом и утомлённо — так, будто всё ему надоело, — вздохнул.       — Да что опять? — возмутился Рихард.       — Заткнитесь все, — раздосадовалась она, стыдливо прикрыв глаза. Но тут же открыла их, точно бы найдясь с мудрою мыслью. — А ты чего молчишь, язык проглотила? Эй, Ида, с тобой говорю!       Ида встрепенулась.       — Что?       — Чего молчишь, спрашиваю?       Она сидела в переговорной против Анны и Штефана; Рихард и Хельге устроились по бокам стола. Они всё жужжали и жужжали, словно мухи навозные, а оттого и несусветно раздражали. Но Ида не подавала виду, конечно же: они её тут вообще, должно быть, ни во что не ставили.       Она неплохо общалась со Штефаном. Была знакома с Хельге, ибо он четыре года назад с отличием служил при её отце в Военной Полиции. Пару раз дежурила с Рихардом, а с Анной нередко пересекалась в столовой и на тренировках. Ида никогда бы не подумала, что эти простые люди принимали участие в расширении группировки с самого её основания, что они были теми, кого Флок посвятил в первую очередь. И именно они приходились его доверенными лицами.       — Не знаю... Просто задумалась.       Флок рассказал ей про них вкратце. Анна, уроженка Рагако, сиротою была: у неё родителей в титанов Зик Йегер превратил, пока она обучалась на первом курсе в Кадетском Училище. Хельге младшего брата — ровесника Флока — схоронил в Шиганшине пятидесятого. Рихард никого не терял, но до самозабвения любил свою большую семью: родителей, братьев и сестёр, племяшек... А блудный Штефан, до фанатичности преданный Родине, нагулялся: время, как-никак, поджимало — надо было жену подыскивать и детей заводить. Иде в их обществе неудобно становилось, потому что Эрена Йегера она выбрала не из жажды отмщения марлийцам, не из любви к ближним своим и не из безотчётного патриотизма: она выбрала его потому, что по-другому было никак.       — О чём? Переживаешь, что ли? Из-за Жана. Из-за того, что его сожрали.       Ида удивилась, когда увидела Жана в почётных рядах Йегеристов. Подумала сначала, что он переобулся, но потом догадалась, что он исполнял неведомый ей план Ханджи.       Флок, как и обещал, устроил Жану проверку на вшивость. Но прискакал Перевозчик, с которым отряд командующей объединился накануне, и похитил Кирштайна вместе с Еленой и Оньянкопном. Ида поймала себя на мысли, что ей неспокойно после их исчезновения стало. Отчего-то не так тревожно было, когда Жан с Микасой в казармах спали, и отчего-то без них померкло всё, сделалось пугающим в своей неизведанности.       — Ты же якшалась с ним, да? — напористо прибавила Анна. — Он ведь... товарищем тебе был, верно говорю?       — Когда-то — да. А так... — Ида прикусила язык, застопорилась. — Так он ведь... и тебе товарищем был, нет разве?       — Мне?       — Он же в Йегеристы сегодня вступил.       — А, ну... да, но... — Анна опешила, с рваной торопливостью заправила за уши передние пряди и вдруг осклабилась: Штефан пнул её ногой под столом, случайно задев и Иду.       — Спорное утверждение, — сказал он.       — В смысле?       — А ты разве не догадалась? Даже Рихард два и два сложил.       — Никуда он не вступал, — недовольно процедил Хельге, и ребята потупились. — Он так сказал, да... А на деле же...       — На деле же он нас всех обманул, — закончил Рихард.       — Вы... о чём? Так его же...       — Не догадываешься? — подавшись вперёд, вкрадчиво вопросила Анна. От пронзительности её тонкого голоса у Иды по спине пробежали мурашки.       — Я...       Распахнулась дверь.       — О, Флок! — непринуждённо воскликнул Штефан. — Быстро же ты. А на меня тут все как собаки бешеные набросились.       — У тебя крыша течёт, — невозмутимо проговорил Хельге.       — У меня?       — Потом, — отрезал Флок, усевшись подле Иды.       — Флок... — со смутной надеждой прошептала она, дотронувшись до его руки. Он не обратил на этот ласковый жест и малейшего внимания. Немудрено: сосредоточенный весь был, дёрганный и взъерошенный — горел чем-то. Опять.       — Ваша помощь нужна. Уже поздно, поэтому действовать будем сейчас. Раздадим указания солдатам, сформируем отряды, соберём снаряжение и на поезде отправимся в порт Адзумабито. Ориентировочно часа через два. Больше тянуть нельзя: иначе не успеем.       — Рекрутами я займусь? — спросил Штефан.       — Нет, займёшься кадетами. Анна не справится: им нужен авторитет. Их брать не будем: нечего желторотым помирать. Может, только тех возьмём, кто метил в десятку лучших — ты это выясни как следует. А ты, Анна, за рекрутов берись: они тебя знают и тебе доверяют.       — Хорошо, Флок.       — Хельге со мной пойдёт — мы бойцами займёмся, а ты, Рихард, разберись со снаряжением. Тут УПМ с пистолетами, патронами и громовыми копьями завезли — надо распределить. Объединитесь со Штефаном и поручите это кадетам; проследите за их работой, чтоб не отлынивали.       — Да, Флок.       Ида не понимала — не понимала ничего. Мотала головою из стороны в сторону, всматривалась в ясные, воодушевлённые лица, пыталась унять царивший в себе беспорядок... Да не выходило: путалась лишь сильнее.       — Флок... — Она подрагивающими пальцами коснулась его ладони и рассеянно улыбнулась. — Скажи, пожалуйста... что это... что это тут такое творится?       — Ты разве не догадалась?       Ребята вновь на неё уставились.       — Они хотят нас обдурить, но у них не получится: мы всегда на шаг впереди, — сказал Флок.       — Да о чём вы, мать вашу?!       — Жан и Перевозчик заодно.       У Иды кольнуло сердце.       Она дура — натуральная. Такая дура, какую и пыталась из себя строить. Достроилась до того, что в нужный момент не сбавила обороты. Со всею своею хитростью не догадалась, что Флок и его товарищи умны если не в большей степени по сравнению с командором Ханджи, то как минимум в равной с ней.       Да и, в конце-то концов, можно ведь было два и два сложить.       — Конечно, не один Жан — ещё и Микаса. Да и Ханджи с Леви, кажется, дух тогда не испустили. Именно они-то и должны были объединиться с Перевозчиком. С Бронированным и Зубастым наверняка в том числе. Неизвестно к тому же, куда запропастились Армин и Конни. Возможно, сбежали следом за Жаном и Перевозчиком.       — Ладно, а... к чему им тогда Елена и Оньянкопон? — Этого Ида не понимала и впрямь. К чему весь этот цирк, если можно было сбежать той же ночью? Не встретились бы с Конни, Армином и марлийскими детьми? Логично. Но почему не удрали, когда встретились? Потому, что рискованно было? Поэтому дожидались казни? Точно: казнь собрала большую часть Йегеристов в цитадели. Но... что насчёт Елены и Оньянкопона?       — Елена знает, куда Эрен направится в первую очередь, чтобы уничтожить марлийские и коалиционные войска. Оньянкопон же знает, как управлять летающей лодкой.       — Летающей лодкой?..       — Да. Без неё Дрожь Земли остановить никак не получится.       Как? Как?!       — Остановить... Дрожь Земли? Вы... вы правда думаете, что они способны пойти на такое?..       — А ты не думаешь?       — Я...       — Да ладно... — расплылась в кривой улыбке Анна. — А я-то думала, что ты куда умнее... Ида.       Иде становилось душно, страшно: духота и страх сковывали ей тело, осаждали его неподъёмным грузом, а испытывающие взоры этих жутких людей к земле гвоздили. Она сходила под ними с ума — сходила с ума и...       Дверь растворилась вновь. За порог кабинета ступил вчерашний белобрысый кадет в сопровождении дежурного.       — Господин Флок, известие, — заявил Йегерист.       — Какое? Что на этот раз?       — Это не к вам, господин Флок, это к госпоже Хольцер, — сказал парнишка.       Ида насторожилась.       — Да? — изумился Флок. — Валяй.       — Я был среди солдат поисковой бригады, мы трупы из-под завалов вытаскивали. В конце дня нам списки раздали. В них — предположительные имена умерших. Ну, знаете, ведь есть же такие погибшие, которых трудно даже сослуживцам опознать, но на личность которых есть... небольшие подозрения. Вот такие списки нам как раз и дали! Сейчас уж поздно, поэтому нас утром попросили выйти на родственников, но... к чему это я... В списке этом было имя такое — Гюнтер Хольцер. А я-то знаю, что Вы, Ида Хольцер, здесь! Я-то знаю, что вы сборы сейчас какие-то ведёте, что вы куда-то отправляетесь, поэтому пришёл сейчас, а не утром... Я им сказал, что приведу Вас и...       — Довольно! — гаркнул Флок. — Ида?       — Нет, я пойду, — утвердила она с непреклонной решительностью — так, будто не идти нельзя было.       — Послушай...       — Я сказала, что пойду. — Ида поднялась, сгорбилась и упёрлась ладонями в стол. Она не могла двигаться — могла лишь, крепко зажмурив глаза, надсадно дышать.       — Давай я схожу, — вызвался Хельге.       — Ты долго не видел его... это раз. А два... его, по ходу, даже прямой подчинённый с точностью опознать не сумел.       — Он же кольцо должен носить. Вы аристократы: оно наверняка выгравированное. Останься здесь, а мы с Флоком сходим посмотрим.       — Нет! Я убедиться должна, как вы не понимаете?! Флок, либо ты идёшь со мной, либо я иду одна! — Ида за мгновение ока очутилась перед перепуганным кадетом. — Пожалуйста, отведи меня...

***

Трупы найденных к вечеру неопознанных военных временно свозили в подвал лазарета. Лазарет был минутах в десяти ходьбы от Кадетского Корпуса.       Это были самые долгие, самые ужасающе томительные минуты в её жизни. То было наваждение, то был жуткий сон — кошмар, от которого не проснуться. Ад наяву.       Но настоящий ад разостлался перед нею тогда, когда она спустилась в подвал, из которого с лестницы доносился смрадный тошнотворный запах: голова кружилась оттого, что дышать было нечем. Тела, застланные белыми, но уж пропитавшимися кровью покрывалами, разложили в ряд. Помещений было несколько, и в каждом хранили трупов сорок — один налегал на другой. В первое свезли как раз тех погибших, у которых по спискам значились имена.       Да, это — ад наяву. И она помнила его со времён Шиганшины. Но они ведь и сейчас были в Шиганшине? Были там, где всё началось.       — Ещё не поздно уйти.       — Чтоб я гадала потом, жив он или нет? Чтоб до конца жизни себя винила? Не лучше ли сразу проверить, чтоб потом не мучить себя?       — Тебе всё ещё снится Шиганшина?       — Иногда.       — Вот тебе и ответ на твой вопрос.       — Госпожа! — позвала её стоявшая у выдвинутого в центр трупа медсестра. — Прошу сюда!       — Я должна, Флок. Хотя бы ради матушки.       — Как скажешь, — нехотя согласился он. — Я буду рядом.       Неуверенным шагом она подошла к девушке, у которой были перчатки по локоть и медицинская маска. Судя по голосу, совсем ещё молодая — молодая для того, чтобы с такою холодностью обращаться с изуродованными солдатскими трупами. Но после лечения обезумевших калек привыкнешь и не к такому.       Ида опустилась на колени. Трясущейся рукой потянулась к краям некогда белого покрывала и вдруг замерла.       «Ты нахлебница, Ида, натуральная нахлебница! Тебе повезло родиться у нас с матушкой, а ты не ценишь этого и злоупотребляешь этим!»       Нет... Нет, что ж это такое? Никакая она и не нахлебница. Сама отныне делать всё будет... сама. А он посмотрит, как она справляется... посмотрит и не разочаруется.       «Тебе просто-напросто повезло вернуться живой, ты это понимаешь? Десять человек из двух сотен — катастрофически мало. Но ты всегда была у нас везучей...»       Но это же она, нахлебница... Она, нахлебница, стала Героиней Шиганшины! Она, нахлебница, получила награду от Её Величества королевы Хистории!       «Наш бывший капитан Густав доложил мне, что ты неплохо справлялась в Либерио: смело держалась и не отступала. Признаюсь, не ожидал от тебя такой выдержки. Я тобой горжусь».       Он... гордится ею?       Но почему... почему она не помнила об этом? Почему вспомнила об этом лишь сейчас? Отчего казалось ей, что за все её двадцать лет он ни разу не говорил ей этих слов?       «Уезжай! Ну же, давай, уезжай! Война надвигается — это тебе любой идиот скажет! Хочешь помереть под обстрелом?! Если да, то у меня нет к тебе вопросов! Свободна! Какая же ты эгоистка, Ида!»       Зачем? Зачем она с ним поругалась? Именно тогда, перед войной... Зачем?       Это ведь не он. Это не мог быть он. Не мог быть он, но...       Зачем?       Ида дёрнула за покрывало и, прикрыв лицо ладонями, взвизгнула. Сквозь пальцы — это было не так страшно — попыталась вглядеться в обезображенное, расквашенное лицо с потухшими ввалившимися глазами и раскрытым беззубым ртом. Нет, это было не лицо — скорее ошмёток сырого мяса. И голова была формы странной, неровной: какой-то приплюснутой у виска. А с обратной стороны...       — Что с ним?       — Выстрел в голову.       Разве она не знала, что такое выстрел в голову?       — Где нашли?       — Говорят, под обломками дома.       И что это? Разве это её отец? Да эту фаршированную тушу мать родная не узнает! Как тот полицейский мог распознать в нём его?       Волосы действительно были отцовскими — тёмными, зачёсанными вбок. Но мало ли полицейских с тёмными, зачёсанными вбок волосами? Внушительное большинство!       Ида поняла, что помимо головы есть ещё и тело. Что смотреть надо ниже.       Красная отличительная брошь.       Ею два года назад Найл Док на церемонии в честь дня основания Военной Полиции наградил восьмерых приближенных офицеров — в том числе и её батюшку.       Она знала этих офицеров: иногда они посещали особняк Хольцеров. Знала очень хорошо, ибо приходились они друзьями её отцу.       Разве у кого-то из них были тёмные, зачёсанные вбок волосы? Точно такие же, как и у...       Ида порывисто потянула на себя покрывало. Ещё. Ещё немного. Ещё чуть-чуть и ещё...       — Госпожа! Не трогайте голыми руками! Если хотите дотронуться до тела, наденьте...       Но она не слушала.       Правая рука, безымянный палец... Кольцо. Кажется, Ида узнала его даже перепачканным: золотое бриллиантовое кольцо Хольцеров. Но этого было недостаточно, и она попыталась снять его с набухшего, покрытого засохшей кровью пальца. Взялась, с отчаянным стоном напрягла мышцы.       — Ида! — прокричал Флок, схватившись за её трясущееся плечо. — Перестань! Ну всё, всё, перестань... Хватит, пойдём!       — Не трогай! — огрызнулась она и продолжила тщетно стягивать. — Я должна... должна, сука, убедиться!       Недостаточно. Этого было недостаточно.       Доказательств было недостаточно.       У неё не получалось. Она растёрла изодранный посиневший палец до того, что он вновь начал кровоточить. А кровь помогала кольцу скользить.       Ида сходила с ума. Она так думала, пока дёргала туда-сюда этот липкий палец, пока напрягала руки до того, что больше их не чувствовала. Может быть, она не ошибалась. Может быть, она действительно сходила с ума.       Может быть.       Палец увлажнился, смягчился, поддался. И у неё получилось.       Разъярённо, рвано дыша всею грудью, она раскрыла ладонь. В ней, окровавленным, лежало золотое бриллиантовое хольцеровское...       Нет. Не было никаких доказательств, что оно хольцеровское.       В ней, окровавленным, лежало золотое бриллиантовое кольцо.       Ида потёрла его с внутренней стороны, прощупала выгравированную надпись и поднесла его ближе к лицу: приглушённое свечение развешанных по стене керосиновых ламп едва помогало вглядеться. Но она всё равно вгляделась, вчиталась:       «Хольцеры».       Хольцеры?       Нет, не Хольцеры. Это было глупо. Этого не могло быть. Не могло быть потому, что это было глупо. Не могло быть потому, что этого не могло быть. Потому что это были не Хольцеры. Потому что...       Потому что так попросту не бывало.       Не здесь.       Не сейчас.       «Какая же ты эгоистка, Ида!»       Нет.       — Госпожа... ваши опасения подтвердились? Я должна отметить имя умершего. Вы... можете назвать его?       — Нет, это не он. Это не он, а кто-то другой. Кто-то другой, а не он. Точно кто-то другой. Это точно не он, а кто-то другой. Нет, не он. Я это знаю. Точно знаю, что не он. Это не мой отец. Я — дочь. Я знаю, что это не мой отец. Потому что я — дочь.       — Ида...       Нет. Нет, не говори. Не говори этого, не говори.       Пожалуйста, не говори.       — Генерал Военной Полиции Гюнтер Хольцер, — произнёс он и прижал её к себе. — Ну всё, всё... Пойдём. Пойдём отсюда, пойдём...       Она вырвалась и неистово закричала.