Инструкция "Как умереть красиво"

Рома был уверен, что ему послышалось. Потому что… Потому что Артём не мог такого сказать. Артём был эталоном здоровья, первым парнем на районе, если бы не Рома, он был бы ещё и трезвенником. От рака умирают только старики. А Артём до сих пор казался ему молодым, полным жизни и энергии, слишком серьёзным для своих лет, но умеющим веселиться мальчишкой. Артём не мог умирать. Не должен был. Не имел на этого никакого права. Они ведь считали, что проживут как минимум сто лет, увидят рост родного городишки, прославят его на весь мир. Артём своими открытиями, а Рома музыкой. Которая без текста никого не зацепит. Блять. Рома не плакал, но чувствовал как по щеке, повторяя изгибы шрама, течёт слеза. Он полез в карман за таблетками и был готов проглотить все сразу, только что бы ничего не чувствовать. Никогда. Ебаный Артём, конченая гнида… Почему даже сейчас он был причиной, по которой Рома разрушал себя изнутри? — Пошёл ты блять… — его не просто поразила эта информация, она его разъебала. Две, три… Десять таблеток упали на ладонь. Но глотать их Рома не стал. Он сжал их в кулаке и потянулся за водкой. Один, два, три… Бутылка опустела почти на половину, а внутри горел пожар. Его немного повело в сторону. Безумно хотелось заесть спирт таблетками, которые мягко и нежно растворялись бы во рту, так же мягко и нежно растворяя его сознание. — Ты поэтому съебал? — Эй-эй-эй! Артём хватает его за плечи, так, будто Рома сейчас упадёт с этой крыши или сделает ещё более опасную глупость. Пальцы тонкие, плечи острые, горячие из-за черной толстовки. Артём смотрит на него сверху-вниз, видя покрасневшие глаза с узкими зрачками, сильно блестящие от подступивших слёз. Не надо, не плачь. Только не из-за меня. Только не снова. Артём был уверен, что его истерики и литры выплаканных слёз от жалости к себе ни в какое сравнение не идут со слезами Ромы. Его Рома больше никогда не должен плакать. — Да. Врёт. Нагло. В открытую. Не краснея. А что, он должен был сказать правду? Что он втрескался в него по уши, по макушку, в своего лучшего друга. Что он тогда на концерте он хотел обнять его, одной рукой взять за затылок, подтянуть к себе и поцеловать, и насрать было бы всем в пьяной слэмовой толпе на них. А они бы стояли и целовались, а потом убежали вместе на край света, одни против всего мира. Но Артём убежал один. Потому что не хотел стать изгоем общества, человеком, для которого навсегда закрыта дорога в нормальный мир. Он хотел быть нормальным. Хотел быть любимым. Хотел быть счастливым. И в итоге это привело его на крышу заброшенной шестиэтажки с железной ногой и банкой пива. Он просто хотел быть счастливым. — Не трогай меня нахуй! — раньше ему было просто обидно. Непонятно. Тяжело. Но сейчас Рома злился. Вернее… Это было отчаяние, которое пряталось за злостью. Рука непроизвольно сжалась, от чего белые таблетки начали немного крошится. Рома закинул их в рот, что бы не проебать. Не стал ждать, пока они рассосуться, а разжевал и проглотил, запивая водкой. Ядерная смесь. В голову ударило все сразу — алкоголь замедлил сердцебиение, а метадон усилил этот эффект. На какое-то время, Роме показалось, что он умирает. Падает вниз, рвёт кожу об сухие ветки, разбивается о камни. Это было бы лучше. Но к сожалению, он все ещё сидел на крыше. К счастью… Рядом с Артёмом. С какого хуя этот эгоистичный долбаеб решил, что может сам принимать такие решения? С чего он взял, что может бросать его на самом пике призрачного счастья? Почему он захотел провести эти семь лет без него? — Ты последняя сволочь, Артём, вот кто ты. Ты… Да ты блять понимаешь, насколько мне было плохо? Ты представляешь, что я блять чувствовал? Нет? Потому что я нихуя не чувствовал, я блять даже не жил. — он встал, слегка пошатываясь. Отошел в тот самый тёмный угол, в котором провел не одну ночь. В тот самый угол, где в солнечных лучах виднелись кривые буквы… Рома хотел пнуть валявшиеся там шприцы, но промахнулся и заехал ногой по стене. Он видел, как мнется под давлением носок рваного кеда. Но к собственному разочарованию, никакой боли он не почувствовал. Она придёт потом, когда его отпустит. И это было самое ужасное, потому что в душе болело настолько сильно, что ему просто необходимо было почувствовать физическую боль. — Зачем ты блять так со мной поступаешь? Почему нельзя было сказать? Ну ладно, идея была говно с самого начала. Надо было взять таблетки, сказать: «Спасибо, счастья тебе» и свалить по своим делам. Как бы… К чему хорошему вообще может привести принятие веществ с человеком, которого ты предал? К поножовщине? Суициду? Окончательному доламыванию носа? Артёма пугает то, что Рома снова закидывается таблетками, да ещё и запивает их алкоголем. Саморазрушительное поведение, затянутый суицид. Неужели он все эти годы провёл в таком состоянии? Артём молчит, не отвечает, только смотрит, как пьяный Рома пиздит стену. Ну спасибо, что не его. Алкоголь так же берёт над ним верх, допитая банка летит вниз и Артём осторожно встаёт с края. Закончить свою жизнь вот так ему совсем не хочется. — Потому что я ебаный трус и слабак! Ясно?! Я был напуган, я хотел жить нормальной жизнью и не втягивать тебя в это! Я считал, так будет лучше и для тебя, и для меня! Он подходит к Роме и снова осторожно берёт его за плечи, но уже крепче, требовательнее, заставляет смотреть на себя. — Я до конца жизни буду жалеть о том, что предал тебя. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Просто позволь мне побыть рядом с тобой. Хотя бы ненадолго. Ему хочется обнять его, прижать к себе, будто это сможет защитить от всей перенесенной боли по его же вине. Если бы кто-то другой так поступил с Ромой… Артём бы его убил. Ему хочется поцеловать его, прижать к грязной стенке, вцепиться в синтетическую ткань толстовки и целовать, чувствуя привкус водки и ненависти. Целовать, пока он не вырвется и не сломает ему вдобавок ещё и челюсть. — Хуево посчитал, пересчитывай… — а что он мог ещё сказать? Что этим своим «как лучше» Артём сломал его жизнь? Что он подвёл его к самому краю пропасти и на прощание толкнул? — Если так говоришь… Почему ты не позволил МНЕ быть с тобой? — Рома заставил себя посмотреть в глаза напротив. И в этих глазах он не видел ничего, кроме кромешной тоски, в глубине которой едва теплились угли, оставшиеся от, горевшего когда-то неуемным пламенем, костра. Как видеть в них теперь что-то, кроме висящей над головой черной тенью смерти? Раньше в них мелькала жизнь, бесконечно долгая, счастливая, полная приключений. А сейчас в радужке едва заметно отражалось его иссушенное героином лицо. Не должен был Артём этого видеть. Не видеть, не знать. Рома ведь и раньше был далеко не идеальным, он не понимал даже, почему Артём с ним вообще общается. Думая об этом, он никогда не задавался вопросом, почему же Артём его не любит. Потому что все и так было ясно. Потому что Рома был не тем человеком, которого можно было любить. С ним было весело, но не больше. Даже на том концерте… На их последнем концерте. Крошечная надежда появилась в душе Кирова, но умерла вместе с финальным аккордом песни. А сейчас и надеяться было не на что, потому что Артём умирал. И свои последние дни должен был провести так, как подобает человеку вроде него. Рома не имел права отнимать у него больше одного вечера. — Я думал, что так будет лучше, правда, — голос Артёма переходит на границу с шёпотом, будто у него не осталось больше сил говорить, — Я так виноват перед тобой. Для него он всё ещё самый красивый. Самый лучший человек на этой планете. Рома снова не вырывается, потому Артём, наконец в своей никчёмной жизни, смелеет и обнимает его. Осторожно, будто держит в руках маленькую синицу, которой он может сломать ребра, только сжав посильнее. Одна рука обхватывает плечи, а другая аккуратно зарывается в светлые волосы и прижимает голову к иссушенной шее, чувствуя, как подбородок упирается в лоб. Стоит Роме только чуть взбрыкнуть и Артём снова отскочит, как от проклятья. Но сейчас он ловит секунды, мгновения, чувствуя чужое горячее тело. — А теперь ты позволишь мне быть… рядом? А он ведь знал, чертила, что ему нужно. Всегда знал. Всегда протягивал подпаленную сигарету, когда Рома заливал в себя вино, помогал не потерять равновесие, когда шнурки на кедах в сотый раз за день развязывались, а Рома ловя вертолеты, пытался их завязать. Вот и сейчас, буквально читая его мысли, обнимал, будто не было этих семи лет, смерти и поганой зависимости. Будто все было хорошо. — Тебе это не нужно, — тяжело. Именно так давались Кирову эти слова. Но он не хотел быть эгоистом и отнимать у друга последние месяцы жизни, пускай и очень сильно этого хотел. Рома медленно высвободился из объятий Артёма, вытирая с лица очередную слезинку. Он даже отвернулся, потому что ему было стыдно говорить об этом. Потому что это было самое дно. — Тем, я лежал в больнице с передозом. Я нахуярился в десять утра. У меня даже денег нет. Я продал ебаные барабаны, что бы скинуть с себя долг. Я не живу блять даже, я просто существую. Тебе не понравится быть со мной. Артём чувствовал, как у него предательски начинает сжиматься горло и замыливаться мир в глазах. Пьяные истерики. То, что мы любим. На вторую бутылку пива можно было даже не тратиться. Его и от одной накрыло так, что Артём внезапно обнаружил, как он сползает на колени, а после обнимает ноги стоящего перед ним друга и начинает зажевано всхлипывать. — Прости меня, Ром. Пожалуйста, Ромка, пожалуйста. Я знаю, что я гад, что я тварь, что я тебя предал, что я бросил тебя. Это же из-за меня, да? Из-за меня ты начал? Поднимает голову с красными глазами, ничуть не уступающими роминым. — Ром, я этот год жил так, чтобы ни о чём не жалеть. Я в Мурманск съездил. Увидел северное сияние, как и мечтал. Но я не хочу сдохнуть, зная, что ты меня презираешь и ненавидишь. Я не хочу ни о чём жалеть, не хочу думать в последние секунды «Жаль, что я не могу ему ничего больше сказать». Не хочу… Не хочу умирать без тебя… До того хоть как-то сдерживаемые слёзы полились по щекам, а всхлипы превратились в судорожные вздохи, будто Артём задыхался, рыдая. — Хватит, Тём, че ты делаешь… — дав другу выговориться, Рома не без труда высвободил свои ноги из чужой хватки. Артём явно жалел о своём поступке, и это было не только на словах. Рома буквально видел его боль, в слезах, стекающих быстрым ручьем по лицу, в дрожащем голосе, в путанной речи… Это, видимо, как говорится, был союз, созданный на небесах. Иначе не объяснить, почему Роме, которого так-то бросили совсем одного без единого словечка и прощального ужина, было сейчас жалко Артёма. И не так, как жалеют слепо-глухо-немых безногих стариков в переходе, а по-настоящему. Жалко было, что Артём не проживет жизнь, о которой мечтал, ведь что бы он там не говорил, умирать в 24 это хреново, как бы ярко не были прожиты последние дни. Жалко было, что они потеряли столько времени. Жалко, что Рома не мог скрасить его последние дни, потому что все краски ушли из его жизни вместе с Артёмом, а сам он превратился в призрачную копию себя старого. — Эй, Тём… — непонятно как, но Киров нашёл в себе силы, побыть для друга опорой, пускай и совсем недолго. Он присел рядом с Артёмом на корты, прислонившись спиной к разваленной стене и осторожно обнял его за плечи. — Все, хорош… Ты же меня знаешь, я от тебя не отстану даже после смерти. Не думаю, что тебе полезно так разъебываться по всякой хуйне. — Рома потянулся свободной рукой в карман кофты за телефоном. Он надеялся, что Артём помолчит ещё хотя бы пять секунд. Именно столько ему требовалось, что бы найти в сохраненных ту-самую песню. Сомнительную тишину нарушило дребезжащее из-за разбитого динамика, гитарное вступление, которое Рома когда-то пытался разучить. Он вяло улыбнулся и положил телефон на обломанный кирпич. — Помнишь наш последний концерт? Я так рад был, что смог вытащить тебя с собой. Я хотел тогда… — он осекся, вспоминая события семилетней давности. Перед глазами до сих пор яркой картинкой стояло радостное лицо Артёма, засвеченное синим светом прожекторов. Его губы, которые были тогда так близко, и одновременно, так недосягаемо далеко. — В общем, не добрал я тогда малость. «Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?» Артёму хотелось взвыть, ударится лбом о бетонный пол и проломить его. Пол или лоб — он пока не решил. Скрести ногтями по нему, так, что бы обломать и оставить царапины, лишь бы это чувство изнутри ушло из него. Воспоминания яркими вспышками завладели им. Орущая музыка, то, как ему постепенно снесло голову и как он выпал из реальности, будто став одним целым с музыкой, с залом, с порывом музыкантов. А когда пришла пора минорной песни этот настрой плавно продолжился. Он видел, как справа от них целуется парень с девушкой, а слева группа друзей встала в круг и раскачивались из стороны в сторону. А Артёму очень хотелось сделать нечто среднее между этим. Но Рома, этот чёртов Рома, слишком быстро от него отвернулся. — А если бы добрал? — краем и так уже настрадавшейся за этот день кофты вытирает размазанные сопли. Носом дышать нормально не получается, все пазухи опухли и забились. Он всё ещё судорожно вдыхал воздух. — Я был бы смелее, — Рома до ужаса боялся говорить словами через рот. Коротко и ясно. По фактам. Он боялся, что Артём его не поймёт. Даже не потому, что это как-то странно любить человека своего пола. Нет. Рома об этом даже не думал. Он боялся того, что Артём посчитает его жалким. Потому что… Где он и где Рома? Даже сейчас. Артём исполнил свою мечту, увидел северное сияние, прожил так, что бы ни о чем не жалеть. А Рома даже не жил. За что боролся — на то и напоролся. Он боялся потухнуть, как спичка, которую плохо подожгли, которая вспыхнула на долю секунды и начала тлеть. А в итоге так и не зажегся. Артём всегда был во всем на ступень выше. Он был умный, талантливый, красивый до пизды… Рома любил его, как ничто другое. Так сильно любил, что всегда старался показать ему другие стороны жизни. Открыть ее, как она есть, со всеми плюсами и минусами. Ему было стыдно любить его, потому что он считал себя хуже. — Я хотел… — он был абсолютно спокоен и такие же спокойные тихие слезы по очереди стекали по щекам. — Я хотел тебя поцеловать. Но я боялся. Можешь меня отпиздить, теперь уже похуй.