Инструкция "Как умереть красиво"

Он отправил лифт на первый этаж и остановил чуть не доезжая до него, что бы Артёму было удобно перебираться на кафельный пол, которым был выложен весь подъезд. Сам то он однажды вообще несколько этажей лез по голым направляющим, потому что не хотел совершать слишком много действий, а вот Артёму можно было немного помочь. Проявить заботу. Собственно, все из того же желания позаботиться о нем, Рома снова оставил Артёма одного на этаже, а сам «подогнал» кабину к его ногам и пошёл пешком. Все таки, с искусственной ногой, наверное, не очень удобно бегать по лестницам. Выйдя из подъезда, Рома снял кофту, что бы немного остыть. Там в шахте он сильно… Перегрелся. А солнце как раз ненадолго скрылось за облаками, поэтому не страшно было провести две минуты на улице в одной футболке. Он оглянулся на Артёма и все-таки, решил уточнить: — Ты же не против, что мы идём ко мне? У тебя может… дела какие-то были? Артём за эту заботу был очень благодарен. День, понемногу клонившийся к вечеру, ослепил после кромешной тьмы шахты. Артём прикрыл снова заслезившиеся глаза и полминуты моргал, как слепой котёнок, хотя в подъезде и были окна, через которые солнце проникало внутрь, но всё же там было не настолько интенсивное освещение. — Ты серьёзно? Какие вообще могут быть дела после такого? Чёрт, если бы Рома не предложил ему пойти к нему… Нет, всё такие прямо там на крыше лифта он бы не продолжил к нему приставать. Слишком опасное занятие и слишком нелепая смерть. Но Артём очень надеялся, что он понял Рому правильно. И он не вдарит ему по щам, как только он снова полезет к нему со своими слюнями. Может они действительно просто культурно попьют чаю? Да не, вряд ли… Кстати говоря, для будущих лифтёров Артём оставил маленький сюрприз в виде недопитой Балтики на крыше. — А тебе всё так же чёрный больше нравится? Или поддался моей пропаганде и перешёл на зелёный? Действительно, наверное, глупый был вопрос. Но Рома считал, что лучше спросить и показаться глупым, чем молча оставаться настоящим дураком. Получив более менее утвердительный ответ, он чуть прибавил шагу. Не оглядываться на Артёма у него просто не получалось. Оставался призрачный страх того, что он исчезнет как галлюцинация, как исчезал всегда из отражения в зеркале и из тяжёлых, бесконечно долгих и бредовых снов Ромы. Было бы спокойнее просто держать его за руку. И спокойнее, и удобнее, и гораздо опаснее, чем просто идти с ним рядом. Люди, к сожалению, могли такого не понять. — Р… — он почти сказал «розовый», имея в виду джин. Но вовремя вспомнил, что речь идёт о чае. Насколько будет странно, если чая дома в итоге не окажется? И понравится ли вообще Артёму у него дома? Может, он захочет уйти, как только переступит порог его убитой однушки на втором этаже? Вопросов становилось слишком много, как и мыслей. И чем больше времени проходило с того момента, как Рома последний раз закинулся метадоном, тем тяжелее они ему давались. — Разный. В смысле по настроению. Но покупать специальный чайник для заварки я точно никогда не стану, для этого же изобрели пакетики, разве нет? — Пакетики засоряют окружающую среду. Только кажется, что они бумажные, а на самом деле с пластиком. Да и что плохого в заварниках? — не сказать, что Артём был фанатом чайных церемоний, но хороший чай, он считал, может получиться только если заваривать его отдельно. Пакетики вообще изобрели для удобства в путешествиях. Смысл тащить их к себе домой, если чай можно и в кружке большой заварить? Перейдя дорогу, Рома начал идти чуть медленнее, что б Артём как-то отдохнул перед предстоящей прогулкой на второй этаж. В ветхой пятиэтажке, в которой он обосновался, лифта не было. И домофона. Дверь в подъезд вообще была настежь открыта, что бы люди не убились на лестнице, потому что лампочка в подъезде тоже не работала. — Прости, это наверное не очень удобно Артём скептически заглянул внутрь подъезда, осматривая лестницу с давно покрашенными коричневой краской краями и парочкой крупных сколов. — Ну я понял. Поковыляли. На самом деле с лестницами Артём справлялся даже успешнее, чем с обычной ходьбой, как раз именно затаскивая бедром и коленом железную конечность. Ходьба по лестнице так и работает — затаскиваешь сначала одну ногу, потом на нее опираешься и затаскиваешь другую. Оп, оп, повторить. Таким способом ходьба по ровной поверхности смотрелась неестественно, да и получилось куда медленнее. Артём справился быстро, но запыхался, и теперь пытался отдышаться, опираясь на перила. Интересно, на какой минуте секса у него сведёт судорогой ногу или он начнёт задыхаться? Рома ненавязчиво пытался помочь Артёму справиться с лестницей, но в итоге он ограничился тем, что не убегал от него переступая через две ступеньки, как любил это делать раньше. «Хочешь помочь — не мешай». Рома прекрасно помнил эту фразу, которую по несколько раз за день слышал от матери, и только сейчас, кажется, полностью осознал ее смысл. Артём не был немощным инвалидом, просто ему было немного… Тяжело. А напоминая и нагнетая своим чрезмерным вниманием к этой «тяжести» Рома сделал бы только хуже. Тактика вроде как сработала, если не обращать внимания на то, что Артём выглядел как человек, пробежавший марафон. Рома открыл черную потрепанную дверь, возле которой синем маркером было выведено слово «ромовой» и пошёл сразу на кухню, что бы налить Артёму воды. В квартире было даже чисто. Никакой пыли или грязи на полу. Только некоторое количество пустых бутылок в углах и пепельница на полу возле кровати. На кухне единственным предметом мебели был стол, на котором валялись вскрытые чипсы и стояла недопитая бутылка вина. За неделю она, наверное, совсем выдохлась, но Рому это не смутило. Он сделал несколько больших глотков и вернулся к Артёму уже (снова) немного градусный и со стаканом воды в руках. — Держи, не родниковая конечно, но пить можно. — он повесил кофту на крючок возле двери и, наверное, слишком навязчиво ждал, когда Артём допьет. — Спасибо большое, — да, вода ему действительно не помешала. Он с благодарным кивком вернул Роме стакан воды, а после упёр руки в бока и критично осмотрел квартиру, будто он пришёл с телеканалом Ю снимать «Ревизорро». Он действительно искал до чего бы докопаться, но не в претензию, а скорее в… флирт? Если так это можно было назвать. — Ты что, куришь в кровати? Да, основным предметом его внимания стала пепельница. Он с иронично-игривой улыбкой глянул на Рому, снимая кроссовки и показывая чёрную искусственную ступню с суставами пальцев. — Знаешь насколько это пожароопасно? Пожароопасно было находиться рядом с Ромой, потому что Артём чувствовал, как снова загорается. Он аккуратно «наступал» на Рому, до того прикрыв дверь, будто отрезая единственный путь к отступлению. Поставив стакан на тумбу, Рома наклонился что бы снять кеды. Как часто Артём жаловался на то, что пока он их зашнурует они везде опаздывают? Каждый день? Его это тогда так бесило, потому что казалось, что ради удобства можно потратить лишние пару минут на шнурки. Сейчас ничего не изменилось, только вот воспоминания о чужих упреках вызывали совсем не раздражение. Интересно, бесился ли Артём сейчас от того, что он слишком долго разувается? Хотелось верить, что да. — Я везде курю, — он выпрямился, пиная кеды в сторону вешалки, и улыбнулся, видя игривое выражение Артёма. Это было так непривычно и интригующе. Обычно робкий и ведомый, Артём сейчас одним только своим взглядом отнимал у Ромы возможность ровно дышать. И эта его киборгская приблуда, играющая роль ноги. Насколько странно было возбуждаться, глядя на это? — И это самая невинная из всех моих привычек. — он протянул к Артёму руки и обнял его, притягивая ближе к себе. Какой же он все-таки красивый. Даже с этими мешками под глазами и поредевшими волосами, с бледными сухими губами и тонкими короткими ресницами, Артём был самым прекрасным человеком в мире. Его любимым человеком. — Тебе кто нибудь говорил, насколько ты ахуительно привлекательный, м? Артём чувствовал себя несколько…непривычно. В подростковые годы, несмотря на все достижения в спорте, учёбе и медаль «человек хороший, добрый» от бабушек, он чувствовал себя неуверенно. Наверное, если бы не Рома и не игра в волейбольной команде, он остался один. Не изгоем, а просто…человеком на фоне, на задней парте у окна. Всё же жизненные испытания меняют человека. Если бы 16-летнему Артёму кто-то сказал, что он, как сегодня, может с матом требовать что-то своё по праву, он бы ответил:"Да как так можно!». Но сейчас ему по большой степени было плевать, главное что бы из-за него никто не покалечился и в тюрьму не попал. И эта искажённая уверенность в себе выдавала в нём отчаявшегося человека, которому нечего терять, и в этом была его основная сила. — Раньше — довольно часто. Но я всегда хотел услышать это от тебя, — Артём чуть ли не мурлыкает, ответно обнимая Рому. Будто котяра, добравшийся до мяты. Ещё и в марте. Он настойчиво делает шаг вперёд, отодвигая Рому к стене и вжимает в неё, нависая чуть сверху. Чёрт, как же он сейчас рад, что их пропорции в росте сохранились. Пусть сил у него сейчас никаких нет, но это позволяет чувствовать себя…хозяином ситуации или вроде того. Руки скользят ниже, на талию, надавливая и ощупывая через футболку. — Слушай, Ром… Хочу, что бы ты знал — я не сделаю ничего без твоего согласия. Если я вдруг сделаю больно или неприятно, ты можешь сказать:"Всё, остановись» или вообще меня оттолкнуть, даже без объяснения и я остановлюсь. В обратную сторону это тоже работает. И… если ты не хочешь — оттолкни меня сейчас. Артём почувствовал, как на его щеках расцветает яркий румянец. Нет, конечно, у него был сексуальный опыт и его цветочек давно сорвали, но это же был Рома. С ним всё было по-другому. — Потому что иначе я наставлю тебе засосов и облапаю, ясно? Артём прямо и даже жёстко глянул в глаза Роме. Он определённо был смущён, но не уводил взгляд вниз и не мямлил, было видно, что ради этого он переступил через себя, но на то и была дана ему уверенность отчаявшегося. Теперь он будет говорить и действовать так, как он хочет. По-настоящему Рома понял, что влюбился в Артёма, только когда он исчез. Эта вот история с тем, что «мы ценим что-то лишь тогда, когда навечно потеряем». Но на самом деле, его всегда как-то коробило, если он видел, как Артём начинает сближаться с кем-нибудь ещё. Если их одноклассницы спрашивали его про Артёма. Если сам Артём заводил разговоры на тему отношений и того, как бы поизощреннее подкатиться к предмету обожания. Рома всегда думал, что это наверное самооценка у него такая низкая и большой страх потерять Артёма как друга. Но это просто была ревность. Так и хотелось сказать «ну и вали тогда к ним». Лет семь назад, Рома так бы и сказал. Побесился бы немного, а потом пришёл обратно к Артёму с извинениями и поцелуями. А сейчас, желание отправить Артёма к его поклонникам и остаться в гордом одиночестве исчезло ровно в тот момент, когда Рома почувствовал спиной обшарпанную стену. Хоть он выпил совсем немного (за последний час), чувство опьянения было как никогда сильным. Взгляд замыленный, в голове все кругом и руки слегка дрожат… Но не от ломки, а от лёгкого волнения. Артём зажигал его лучше любых наркотиков, музыки или алкоголя. А его руки… Прохладные, слабые, но они обжигали кожу в тех местах, где он его касался. Рома чувствовал себя школьницей, которая перебрала вина на первом свидании и теперь была готова ни о чем не жалеть. — Боже, Тём, какой ты душный… — Рома закатил глаза, улыбаясь. Это наверное было нервное. Нельзя сказать, что Рома как благочестивая девица хранил себя для того-самого, но все-таки, он никого к себе не подпускал ближе, чем это стало бы в его понимании изменой самому себе, своим чувствам и своей любви. — Облапай. Хуле ты только угрожаешь? — Тогда может форточку откроем, раз я душнила? — Артём осторожно забирается пальцами под футболку, оглаживая худой торс, а после хватает её за край и тянет вверх, открывая его и грудь. Сухие искусанные губы касаются шеи, пока ещё нежно целуя. Руки опускаются на ягодицы, переминая их, будто сдобное тесто. Под ухом появляется влажная дорожка от языка, которая, прерываясь, переходит на саму мочку. — Ты без меня тут совсем распоясался, да? Не то что бы Артём был альфа-самсой… даже наоборот. В подростковом возрасте он был отличным командным игроком, именно командным, готовым где-то пожертвовать ради общей выгоды, ему даже иногда говорил об этом тренер-физрук, что, мол, ему не хватает лидерских качеств и напора. Но его это как-то не беспокоило. Ему нравилось быть тем, на кого всегда можно рассчитывать и он не подведёт. А сейчас ещё и состояние здоровья не особо располагало к доминантности, потому что шутка про судорогу в ноге была вообще не шуткой, но… Он видел, как Рома поддаётся, под его совсем слабым напором. Артём ведь мог в любую секунду струсить, отступить, убрать руки, пойди что не так. Но Рома превратился в податливую глину, которое Артём сейчас мял в руках. Так что…почему бы не надеть на себя маску крутого актива, хотя внутри ты нежный цветочек? На шее появляется первый яркий засос. — Мой… — и тихий шёпот с придыханием. Рома усмехнулся, искренне радуясь возможности снова слышать тупые Артемины шутки. Но тут явно было ещё и что-то нервное, потому что каждое его прикосновение отзывалось мелкой дрожью по всему телу и мурашками по коже. Рома совсем немного нервничал из-за этого всего… Он боялся показаться Артёму каким-то не таким. Слишком худым, слишком костлявым, слишком некрасивым, слишком бедным наркоманом, живущим в разъебанной квартире, не имеющим возможности дать ничего хорошего, кроме сомнительных впечатлений. Но Артём не останавливался, более того — он приводил свои угрозы в жизнь. Откровенно лапал его и засасывал, как в последний раз. Хотя, если помнить о том, что Артём в шаге от смерти, а сам Рома питался в основном кокаином, сигаретами и вином, не исключено, что это может действительно оказаться их первым и последним разом. Умереть в нежных и при этом немного грубых объятиях Артёма, с каменным стояком и без всяких сожалений… Звучит. Ноги стали ватными, а голова кружилась от того количества любви, которое Рома когда-то недополучил. Вот уж действительно… Передоз. Сначала жёсткие отходняки, а теперь это все. Кто бы мог подумать, что по-настоящему зависимым Рома будет только от Артёма. Жёсткие поцелуи посыпались на кожу один за другим, с каждым Артём опалял её голосом, повторяя «мой». Вот и собственнические наклонности проснулись. — Повернись спиной, пожалуйста. Он послушно повернулся, упираясь локтями в стену и отмечая мысленно, какой все-таки Артём не альфач. «Пожалуйста». До чего же мило и… Сексуально. С ума сойти просто. Чужие прохладные пальцы обжигали кожу в тех местах, где когда-то выводила всевозможные созвездия игла и Рома приглушенно выдохнул. Он и не вспомнил бы, наверное, об этом маленьком космосе, который когда-то, казалось, мог заполнить собой пустоту в его душе. Он и не хотел о нем вспоминать, поэтому и выбрал такое «слепое» место. Что бы не видеть и не думать. Сначала Артём даже не понял, что это. Всё же в прихожей окна не было и свет доходил сюда не так хорошо. Родинки? Веснушки? Разве у него они вообще были? Руки заторможено прошлись по коже, задирая футболку на спине повыше. А потом Артёма будто током шандарахнули, и он отлетел к гарнитуру, врезаясь в него. Всю наигранную доминантную спесь как ветром сдуло. — Это… на спине… Зачем ты набил? И так много Конечно, он заметил, что всё начинается с созвездия псов. — Я… — он медленно развернулся и опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Было немного неловко, — Тебе не нравится? Ну то есть… Он на секунду прикрыл глаза рукой, чувствуя себя пойманным с поличным. «Да, Артём, вот такая я размазня, можешь посмеяться». — Не знаю я… Я просто хотел, что бы у меня всегда при себе было что-то, связанное с тобой. Как в той песне, типа «на теле выжгу адрес твой, что б медики везли домой» только в моральном плане. Блять да отъебись короче! Это просто для меня важно, ясно?! Артём стоит, упираясь руками в полку, будто без этой поддержки он бы аналогично, как Рома, сползёт на пол. Он смотрит, чувствуя, как пульсирует кровь в щеках. «На теле выжгу адрес твой, что б медики везли домой»? Чего?.. Рома всегда был настолько сентиментальным? Думаю, не удивительно, если он где-нибудь набил строчки Люмена или сердечко со знаком бесконечности. Артём знал, что его лучший друг куда чувствительнее, чем кажется на первый взгляд, что он даже умеет плакать (а парни не плачут), а ещё умеет беситься, как чёрт и иногда нарочито борзо ведёт себя, что бы перекрыть нежную прослойку за органами, которую называют душой. Но это было как-то…слишком. Артём почувствовал, что весь игриво-сексуальный настрой схлынул, оставляя место шоку и желанию просто прижать Рому к себе и не отпускать пару часов, повторяя пальцами штрихи, рисуя созвездия. — Иисус Господь, Ром… — Артём чувствует, как у него снова увлажнились глаза. Ладно, он тоже был сентиментальным нытиком. Он закрывает рот рукой, будто это могло сдержать внутренний крик умиления и нежности. Он аккуратно опускается на колени и подползает к Роме, приподнимает короткие сбившиеся волосы со лба и целует. — Ты теперь моя вселенная. А после глупо хехекает и упирается одной рукой в стену. — Твои родители случайно не Большой взрыв? Тогда откуда у них такой космос? Снова проводит рукой по лицу, только теперь закрывая глаза, смеясь. — Ладно, дурацкая шутка конечно. А Роме было стыдно. Потому что это была та часть его жизни, которую он всегда упорно ото всех прятал, даже от Артёма. Потому что он должен был быть крутым холодным и наглым, а все эти инфантильные нежности — не про него. Открытки на 14 февраля, милые мелочи вроде памятных дат, конфеты и прочее его всегда раздражали. Как и тупые прозвища, которые давали друг другу парочки, как и клятвы в вечной любви и парные татуировки. Это все было не про него. Безусловная любовь без лишней хуйни — это было про него. Только вот, когда ебнуло… Оказалось, что ему жизненно необходимы с десяток созвездий на спине, которые будут напоминать об Артёме и позволят хотя бы таким образом сделать его частью своей жизни. И сердечко на предплечье… Это ведь мог быть просто крестик, но нет. Сердечко. Потому что каждый раз пуская по вене, Рома чувствовал, как разбивается его собственное сердце. И его самая первая татуировка — чертовы подснежники на икре. Те самые подснежники, которые цветут в марте. Прям как Артём. Он не хотел казаться Артёму слабым, ранимым и… Таким вот. Будто одной его наркомании было мало. Но когда Артём, мало того, что не посмеялся над всем этим, а сказал то, что он сказал… Черт, Рома окончательно себя зарыл, чувствуя как по щеке катится слезинка. От совсем окончательного позора его спасли тупые шутки, которые ничего кроме смеха (ну и, справедливости ради, слез) не вызывали. — Такой ты милый, аж тошно, — он улыбнулся, вытирая лицо и обнял Артёма, рискуя потерять вместе с ним равновесие и свалиться окончательно на пол. — Из-за таких тупых подкатов у тебя никогда не было нормальной девушки, ты в курсе? — А что, ты этим расстроен? — Артём изогнул одну бровь. — Я вот лично нет. Артём отлично помнил 14 февраля в девятом классе, последнее, перед исчезновением. У него никогда не было цели стать крутым и популярным парнем, как в американских сериалах, но как-то так сложилось, что спортивный, умный, воспитанный и проявляющий уважение парень нравился девчонкам больше, чем одноклассники, носящие на физру одну футболку две недели подряд. Так что в тот день его просто завалили валентинками, их было штук 10, не меньше, а одна девушка из параллели принесла ему шоколадку. А Рома тогда говорил, что он хмурый как туча, потому что бухал накануне вечером. Так что, как истинные лучшие друзья, они разделили шоколадку напополам. Только почему-то больше та девушка к Артёму не подходила и вообще как будто специально обходила его за километр. — Слушай… ну… ты в душ или как? — Артём смущённо кашлянул, уводя взгляд вниз, на откровенный бугорок на штанах Ромы, не особо располагающий к глубоким душевным беседам. У Артёма же такой проблемы не наблюдалось. Знаете…химиотерапия убивает не только рак. Приятно было знать, что Артём в конечном итоге тоже был рад тому, что всех нормальных девушек Рома не поубивал в лесу как ревнивый психопат, а просто элегантно отвадил, убивая не их, а их интерес к Артёму. Это конечно было подло, эгоистично и не по-товарищески, но в конце концов, жизнь Рому уже наказала, а Артём не многое потерял. Гармония и справедливость. — В душ? — он проследил за взглядом Артёма, — А…в душ. Ну, видимо да, встал один вопрос, его надо решить в ближайшее время. Выходит, плохие шутки это заразно. Рома медленно поднялся, улыбаясь и следя за тем, что б Артём тоже оставался в вертикальном положении. Придерживая стену рукой, он прошел в ванную, которая представляла собой кафельную коробку 2 на 2 метра, с ржавой раковиной, ржавой ванной и даже ржавым зеркалом. На полу под раковиной валялись несколько использованных шприцов, до которых все не доходили руки, что бы выкинуть. Сейчас, собственно, руки тоже не дошли. Им было уготовлено занятие по-интереснее. Так что Рома только аккуратненько задвинул их ногой поглубже под ванную. Удивительно и смешно, что как и в семнадцать лет, сейчас, даже несмотря на то, что все будто бы стало хорошо, Роме оставалось только дрочить на Артёма. Артём с улыбкой умиления посмотрел Роме в след, на его немного неуклюжие ковыляния. На счёт своей потенции он давно не переживал. Как ни крути, мир не крутится вокруг мужских членов, а он считал себя достаточно внимательным и опытным партнёром, который и так может делать приятно. В крайнем случае — существует виагра. Ну или нога… Это уже совсем в крайнем. Артём даже забыл, что он всё ещё пьян — дурман от Ромы сошёл, а от Балтики остался, так что он не менее неуклюже проковылял на кухню и налил воду прямо из-под крана в кружку с трещиной на боку. Артём чувствовал себя на удивление спокойно, будто и не было ничего, ни разбитого носа, который притуплённо ныл и опух синяком на «крыльях», ни злополучного проебанного концерта, ни бездны, в которую они летели и точно не собьются с пути. Просто был момент, вот он, секунда жизни, когда он делает глоток, залезая на подоконник с облезлой нежно-голубой краской, слушая, как в ванне льётся вода. Даже если он умрёт завтра, через час, через минуту… Похуй. Главное, что он живёт эту секунду здесь и сейчас. И прохлада тяжёлой воды кажется ему самым охуенным чувством на этом свете. — Так какие у тебя дела были? — спрашивает, когда Рома наконец выходит из душа. Холодная вода была для Ромы отличным отрезвителем. И это было не пустое оправдание его экономичного использования горячей воды, а чистешая (как и он сам теперь) правда. Сознание стало ясным, а мысли слишком чёткими и понятными. Это Роме не нравилось. Последний раз он был абсолютно трезв… Много лет назад. Тот день можно было отнести в категорию «давно и неправда». У него тогда кончились и деньги и запасы, а зависимость была не настолько сильной, что б начать «ломаться». И хотя его организм до сих пор помнил тот день, буквально как глоток чистой воды, сам Рома помнил только ужасные отходняки в виде полного морального упадка, мыслей о смерти и том уровне отчаяния, когда он почти обратился к родителям за помощью. Сейчас, к счастью, в его крови ещё плескалась водка, а в кармане кофты лежали и грели душу остатки метадона. Только вот Артём… Упарываться по лютому в его присутствии не хотелось. — Дела? — он вышел из ванной в одном полотенце и сразу подошёл к окну, на подоконнике которого восседала любовь всей его жизни. — А, точняк, слушай. Ну… Дела действительно были. Одно из них связанное с работой, а другое с тяжелыми наркотиками. Так и хотелось предложить Артёму выбор, мол, о каком аспекте моей жизни ты больше хочешь узнать? Но делать этого Рома не стал. Он просто провел пальцами по чужой шее, притягивая Артёма чуть ближе к себе и осторожно поцеловал его, стараясь не задеть разбитый нос. — Нужно будет отойти на часок, с прорабом перетереть. И, вероятно, дойти до прачечной, потому что стиральная машина для меня пока непозволительная роскошь Знает, чем его обезоружить, чертовка. Артём улыбается в поцелуй, а потом чмокает Рому в мокрый нос в ответ. — Тащи ручку и бумагу, я тебе хоть свой номер дам. Или просто ручку. Напишу на руке, — с озорством подмигивает. Честно говоря, Артём очень хотел попросить его не уходить. Они только-только встретились и он боялся, что Рома исчезнет, в отместку, что бы Артём понял каково это. — Мне тут подождать или может домой смотаться? Стиралка у меня рабочая. Да и жрать я чёт хочу, если честно. Не говорить же напрямую, что эти декорации фильма Балобанова его немного напрягали. Артём был несколько педантичен, его не смущала бедность, старая мебель, деревянные окна. Его смущала годовая грязь на стеклах, кружки со сколами (неужели нельзя выкинуть) и грязь, в углах, на шкафах, у пепельницы, грязь и пыль, сплошные грязь и пыль. Открыто свою брезгливость он не показывал, но… Однушка его бабули на другом конце города была милее к сердцу. Вот Артём шутил, а Рома ведь действительно ушёл в свою комнату за одной только ручкой. Но ручки у него не нашлось и пришлось взять маркер, которым он когда-то писал коды от подъездов на дверях, что бы потом беспрепятственно проникать внутрь домов, когда этого требовала работа или его безудержное желание выпить в теплом уютном падике. Вернувшись к Артёму, Рома улыбаясь, протянул ему маркер и свою левую руку. Взгляд невольно скользнул по собственному предплечью: место, где было сердечко выглядело как эпицентр взрыва — темное фиолетового оттенка пятно, от которого расползались маленькие густые синяки, постепенно растворяющиеся в переплете неестественно вздутых и потемневших вен. А ближе к запястью несколько тонких белых полос — следы от давно прошедшей внутренней борьбы. «Жить монстром или умереть человеком». Только Рома не был монстром, а скорее его жертвой. Хотя он и понимал, что делает с собой ужасные вещи, он всегда находил этому оправдание. «Мне сейчас тяжело, потом станет легче» «Я по-другому не могу» «Себя мне не жалко» От этого, раньше его никак не смущал внешний вид руки, «созданной для того, что бы держать ритм сотен сердец на огромной сцене», как он любил повторять, когда только начал заниматься музыкой и пережил первые успехи. Но сейчас… Как он мог такое допустить? Почему не остановился? Почему не подумал об Артёме? Да хотя бы о себе самом? Сотни «почему» пронеслись в голове за ту секунду, что он смотрел на свою руку. И ответ на все эти вопросы пришёл в тот миг, когда Рома перевёл взгляд на Артёма, натягивая на свое лицо счастливо-беззаботную улыбку. «Потому что тебя не было рядом». — Ну если ты оставишь мне в залог, как гарантию того, что мы ещё увидимся вечером, несколько поцелуев… А ещё возьмёшь с собой пару моих вещей, что б постирать, можешь идти. Я типа выкупаю, что у меня тут не очень уютно… Я приду к тебе, как закончу с делами, ты ведь будешь меня ждать, да? Артём с благодарным кивком принял маркер, а после замер, смотря на руку. Когда-то давно он прочитал в интернете, что синяки похожи на маленький космос. Значит, внутри вен Ромы были целые галактики. А следы от порезов — это следы от комет, пронесшихся через атмосферу и в ней же сгоревшие. Он большим пальцем провёл по руке, он середины сначала к запястью, ощущая выпуклые шрамы, в потом к локтю. Это что сердечко? Блять, серьёзно? Он набил себе на обратной стороне локтя сердечко? Что бы каждый не видел, а он сам не забывал? Артём со вздохом взглянул Роме в глаза, нежно прищуривая свои веки, будто мать, снова нашедшая ребёнка на улице в луже, которого теперь надо отмывать час в ванне. Он не жалел его. Он сочувствовал ему и даже в чём-то понимал. И он хотел позаботиться о нём, даже если этот час в ванне окажется бесполезным и завтра он снова со всей дури упадёт в лужу. А жалость и забота это разные вещи. — Конечно. Конечно буду. Артём уже привычно кладёт руку на голову Ромы и притягивает чуть к себе, целуя, медленно, нежно, смакуя его губы, как самое лучшее вино. Они были безвкусные, с корочкой, хорошо ощущающейся на переходе во внутреннюю слизистую рта. Артём немного подавался вперёд, с каждым разом после того, как их губы немного размыкались, что бы «поменяться». После того, как поцелуй закончился он провёл большим пальцем по нижней губе, которая благодаря слюне стала мягкой. Нахуй вообще нужны бальзамы для губ? Другого ответа от Артёма Рома и не ждал. Потому что не готов был его получить. Но даже в этой ситуации, Артём смог своими словами растопить его давно обледеневшее сердце, от чего оно, кажется, пропустило удар. «Конечно буду», словно Рома не провел когда-то несколько часов под его дверью, чувствуя как внутри все натягивается и с треском рвется от осознания того, что его больше никто не ждет. А сейчас чужие слова были как спасательный круг для утопающего… Рома жил все эти годы, зная, что не нужен Артёму, но хватило буквально двух слов, что бы его душевные раны затянулись, не оставляя за собой и следа. Артём будет ждать его даже въебанным, примет его со всеми загонами и ошибками, простит любую хуйню. Артём относился к нему явно лучше, чем он этого заслуживал. Артём целовал его, как никто другой. И в каждом, даже мимолетном прикосновении, Рома чувствовал любовь. Она наполняла его, заставляла сердце биться чаще и торкала лучше любых наркотиков. Он ведь хотел придать этому поцелую чуть больше страсти, хотел осторожно прикусить чужую губу, хотел прижать Артёма к себе и никогда больше не отпускать, но он совсем расслабился и потерялся от его нежности и мог только так же мягко отвечать на поцелуй. Совсем расклеился… Даже чуть не облизнул артемин палец, но вовремя пришёл в себя. Артём улыбнулся, игриво и радостно, искренне, счастливо. Но на пару секунд его привлекло внимание небольшое скопление у мусорного ведра. Если бы там были бутылки из-под пива, он бы даже не удивился. Но это были яркие разноцветные картонные коробки. — Подушечки с клубничной начинкой? — Артём уже в открытую улыбался, показав зубы и параллельно чиркая на руке цифры. Так, отъебись, ясно? — он закатил глаза, понимая, что всплыл ещё один «не крутой» аспект его жизни, и как только Артем закончил выводить маркером цифры своего номера, Рома спешно ушел одеваться, крича уже из комнаты: — Они, между прочим, жёсткие и могут в кровь разодрать десны! А от сахарного диабета умирают больше, чем от нападений акул, так что это вообще ничего не значит! — Да-да, конечно, — Артём с широкой лыбой спрыгивает с подоконника, расшаркивая искусственной ножкой. -Тебе в магазе что к чаю купить? Альпенгольд, Милку, Твикс, КитКат, или ты до сих пор Баунти коробками жрешь? Артём был в восторге от того факта, что смог «ухватить» Рому за его маленькую слабость, которая явно была тайной ото всех. Хотелось его хоть как-то побаловать. Конечно, sugar daddy из него никакой, но… — Ты бабулин адрес помнишь или тебе СМС-кой скинуть? Они бывали несколько раз в той квартире вместе, но Рома бабушке вообще не нравился. Им было лет по 10-12 и у Ромки как раз начался предпубертат со сбитыми костяшками. В общем, хулиганье на вид, но пирожками всё равно кормили. — Скинь на всякий случай, дом то я помню, а его местоположение не очень, — пряча свое тело в растянутую футболку с давным давно выцветшим люменовским «падать не больно — вставать легко», протянул Рома и высунулся в дверной проем. Артём по бабушке сейчас уже не скучал. Всё равно скоро увидятся. А смерть деда…наложила отпечаток, так что бабушка ушла для него тихо, без следа и всё ещё сохранялось ощущение, что она просто уехала на дачу и должна скоро вернуться. — Давай сюда чё тебе там постирать надо. Только это не бесплатно, молодой человек, — Артём с всё той же неизменной лыбой появился в проёме двери, ведущей в комнату. Рома испытывал смесь стыда и злости. Стыдно было, что он так глупо проебался, и злобно было от того, что Артём теперь над ним издевался. Но в тоже время было до боли приятно выслушивать весь этот сарказм. Потому что Рома точно знал, что за этим ехидством прячется любовь. И он был готов получать любовь Артёма даже в виде едких комментариев. От Артёма его отделяла всего пара сантиметров. Рома внимательно смотрел в его глаза, а потом как хищник, бросающийся на добычу, обнял его, обхватив чужое бледное лицо ладонями. — А на счёт сладостей… — и медленно, явно наслаждаясь каждой секундой, он провел языком мокрую слюнявую линию, от артеминого подбородка к бровям, не останавливаясь даже на глазах, — Мне хватит тебя. И так же быстро Рома его отпустил, уходя собирать грязные вещи. В пакет из пятёрочки полетели носки, белье, пара джинс и все его ношенные по несколько недель футболки. — Но вообще-то можешь купить мне всего понемногу. Я порадуюсь и буду бесконечно долго тебя благодарить. Выполню любое твоё желание. Этого будет достаточно в качестве платы за стирку? Или ты намекаешь на что-то конкретное, бесстыжий тихоня? Вот гаденыш, а. Артём оторопел, замер, следя за Ромой только глазами, чувствуя неприятную влагу на обслюнявленном веке. Хотелось снова послать всё нахуй и прижать его к стене, только теперь не отпускать до тех пор, пока из рта (который стоило бы помыть с мылом) не вылетело искренне «Прости-прости, я дурак, прошу прощения!». Хотелось его немного помучить, но так, любя, нежно. От вида пары ярких засосов на шее, торчащих из-под растянутой футболки, Артём сглотнул. Ладно, кажется, по пути в аптеке стоит захватить Виагру. Артём покраснел не от фразы друга, а скорее от своих мыслей — снова почувствовал, как щёки неравномерно пульсируют и горят. Артём фыркает, хватает пакет и разворачивается в прихожую. — Пошли уже, подушечка клубничная. А что? Этому можно его подъебывать, а ему нельзя? Но это звучало так глупо, неестественно и по-детски, что Артём сам страдальчески изогнул брови от своих слов. — Душнила… — закатив глаза, произнес Рома, привычно и правильно, как много лет назад, и по той же многолетней привычке наклонился завязывать шнурки на высоких, когда-то ярко красных кедах. Выходя, он снял с крючка свою кофту, в которую кутался круглый год, и прежде чем закрыть дверь квартиры, потянулся к Артёму и коротко его поцеловал. А пока они спускались по лестнице, он то и дело «случайно» касался его руки. Уже на первом этаже, он подбежал к подъездной двери, закрыл ее, погружая холодное бетонное пространство во мрак, и снова поцеловал Артёма, обнимая его за шею и легонько кусая нижнюю губу. Он не хотел уходить, оставляя его без всех этих нежностей. Боялся, что больше не увидит его, из-за несчастливой случайности или злой шутки судьбы. Хотел чувствовать его любовь перед каждым, даже самым коротким расставанием. «И каждый раз навек прощайтесь, когда расходитесь на миг»… А ведь когда-то Рома терпеть не мог этот фильм. Но последние семь лет каждый новый год он проводил пьяный в компании такого же пьяного Жени Лукашина и его любовных похождений, каждый раз заливая слезами старое одеяло, когда Надя входила в московскую квартиру номер двенадцать, двадцать пятого дома на третьей улице строителей. Как же наркотики растрепали его нервы… — До вечера, красотка! Звони если что, мой номер тот же. Надеюсь, ты его не стёр! — и не дожидаясь какого либо ответа, Рома быстрым шагом вышел из дома, тут же теряясь в паутине дворов.