Инструкция "Как умереть красиво"

Артём удивлённо мукнул в поцелуй, явно такого не ожидая. Даже после прямого вопроса и прямого утвердительного ответа он всё равно не отважился. Конечно, расцеловал всё лицо и больше, но губ всё равно не коснулся. Опять храбрости не хватило. Хотя бояться вроде больше нечего. Сможет ли он вообще когда-нибудь перестать бояться? Или так до самой смерти и останется трусом? Но одно было ясно точно — он хотел ещё. — А ты идти нормально сможешь? Типа…я конечно не эксперт, но бутылка Столичной… на спине дотащить не смогу, уж прости. Эх, а в прошлом он при желании мог бы и на руках его пару этажей пронести. — Какие дела ты собрался решать пьяным? Может лучше дома отлежишься? Вот. Давно забытая интонация. Рома называл это «Артём, выключи мамочку». А что? Он действительно часто переживал за него. С пьяными людьми происходит много нехорошего, даже когда они выпивали подростками, Артём настаивал на том, что бы Рома прижал свою жопу и сидел дома или у него, пока не проспится, а потом уже шёл творить классическую хуйню. Но хотя бы на трезвую голову. Тем более, у них осталась ещё одна бутылка Балтики. А Рома ведь не просто собирался решать что-то пьяным, он уже начал это делать. Неровным шагом он добрался до той самой дыры, через которую они проникли на крышу, и присев на то, что когда-то должно было быть ступеньками, начал писать кому-то SMS, чувствуя как вдребезги разбитый экран телефона неприятно царапает пальцы. — Тём, я не для того из дома ушёл, что б ты меня теперь учил жить, — тихо, вяло. Именно так произнес эти слова Рома и скрасил их весёлой улыбкой, что бы не звучало так грубо. Он ведь не грубил, просто как-то… Будто вернулся лет на десять назад, когда впервые сбежал ночевать к Артёму, никому об этом не сказав, а потом выслушивал лекции о том, что родителей нужно хотя бы держать в курсе своего местонахождения. — Да и отлеживаться дома я не смогу, пока не сделаю эти дела. И вообще, я не пьяный. Я выпивший. — и немного обдолбанный метадоном. Эту проблему тоже необходимо было решить, потому что съедать за день все таблетки было, как бы, не комильфо. А с одним только алкоголем Рома до вечера не дотянет. — Ты скажи лучше, хочешь посмотреть, где я работаю? — он осекся, а потом резко встал и подошёл к Артёму, сияя как лампочка, от озарившей его идеи, — Нет. Ещё лучше. Хочешь побывать там, где ты точно никогда раньше не был? Хочешь. Артём на фразу друга лишь вздохнул, показательно скрещивая руки на груди. Хулиганом был, хулиганом и остался, только теперь в сто раз баще. По правде говоря, Артём никогда особо на него не влиял, как ему казалось, так, был назойливой мухой, жужжащей на фоне и не дающей творить глупости с чистой совестью. Теперь они уже не подростки и поступки тоже «повзрослели», а власти над Ромой у него никакой не осталось. Да и не имел он права ему что-то указывать. — Выпивший, ага, — ироничная улыбка. Артём отлично помнил, как в одну ночь после той самой фирменной! водки он отпаивал Рому активированным углём и Энтеросгелем, потому что тому было ну очень уж хуёво, а тётя Оля — мать Артёма, даже хотела вызывать скорую. Рома тогда чуть у порога душу не отдал, увидев, что она дома, а не на смене, как изначально и планировалось. Но ни Артём, ни тётя Оля Рому никуда не пустили в таком состоянии, чуть ли не к батареи привязали. Понятно в кого Артём такой. Ещё и фамилия у их семейки под стать. Благодарные. Конечно, этот эпизод сильно подпортил мнение о Роме, но Артёма это не волновало, он бы продолжил общаться с ним, если бы тот пришёл весь в крови. Даже помог бы труп закопать. Друг в беде не бросит, лишнего не спросит. Кстати, на счёт друга…они теперь всё ещё друзья? То есть… слишком долго слишком много было между ними непонятного. По факту они друг друга любят, но… Рома теперь будет его парнем? Или просто другом с привилегиями? Имеют ли сейчас вообще смысл все эти обозначения? — Мне кажется, это уже утверждение, а не вопрос, — Артём улыбается, чуть щуря глаза, как коты, подходя к Роме с оставшейся банкой. — Нет, Тём, это была констатация факта, — Рома положил обе ладони на его плечи и заглянул прямо в глаза. Может, алкоголь наконец в полной мере ударил по мозгам, или это был накопительный эффект от почти двадцати таблеток метадона, но Рома все меньше стал думать о том, что Артём умирает, и только больше радовался тому, что они снова вместе. Максимально вместе. Он хотел снова его поцеловать, обнять крепко-крепко, рассказать тихим шёпотом прямо в ухо о том, как сильно его любит, настолько сильно, что мог бы даже бросить все и уехать с ним хоть сейчас на край света. Но Рома не стал делать ничего из этого. Он просто чуть сжал чужие плечи и тряхнул головой, мол, пошли. Уже выйдя за пределы «отшиба», Рома забрал из рук Артёма банку Балтики, вскрыл ее легким движением руки и отпил разом примерно треть. Он пытался как-то ненароком его коснуться, все то время, что они шли от заброшки. То локтем, то плечом, то Рома вообще несильно «врезался» в друга, будто хотел устроить самый лайтовый слэм во вселенной. Так и сейчас, возвращая Артёму банку, Рома коснулся его длинных тонких пальцев и не убирал свою руку гораздо дольше, чем того требовала ситуация. — Расскажешь, как ты жил все это время? — По больницам. Ничего особо интересного, за исключением того, что примерно пять месяцев назад я оттуда свалил, потому что понял — нет, не работает. А умереть на кровати в капельницах я не хочу, уж лучше у меня сердце остановится, когда я с парашютом прыгну или типа того, — на счёт парашюта он, конечно, сильно утрировал, — Не хочу стать обычным удобрением. Артём посмотрел на открытую банку в руке, вспоминая, как в такую же кидали бычки на поминках его дедушки, ещё на кладбище, у свежей могилы с яркими цветами и венками, не покрывшимися придорожной пылью. — Меня больше интересует твоя история. Артём украдкой провёл пальцами по руке, немного сжимая её в своей ладони, чувствуя немного неестественный холод на кончиках пальцев. — Она явно интереснее. Сказано было без издёвки и сарказма, но при всём желании прозвучало как ирония. Да уж…интереснее. Учитывая, как выглядел Рома. И сколько таблеток он за сегодня в себя закинул, а ведь ещё не вечер. Неприятно было. Обидно до боли. До слез. Артём ведь не заслужил всего этого… Он никогда не был тем самым авантюристом, которому только повод дай — найдёт приключения, но он совершенно точно не должен был проводить свою жизнь, лучшие ее годы, таким образом. И это его отношение к смерти. Такое простое и смиренное, будто для Артёма умереть — все равно, что за хлебом сходить. Рома конечно раньше любил шутить, что точно умрёт первым и долг Артёма, как его друга, состоит в том, что б «сжечь бренное тело, а прах развеять над морем, что б тёплый солёный ветер в кронах столетних деревьев развеял то, что было когда-то Романом Кировым в бесконечном слиянии с природой». Но это были только шутки, за которыми прятался безумный страх смерти. Даже не смерти, а одного большого ничего, которое наступало после нее. И Рома не хотел этого «ничего» ни для себя, ни для Артёма. — Моя история? — этот вопрос вырвал его из размышлений. Тяжёлые мысли о смерти сменились тяжёлыми мыслями о жизни. Нельзя сказать, что Рома жалел обо всем, что с ним произошло, но… Ему было стыдно. Больше всего было стыдно перед Артёмом. Будто ему предстояло сейчас исповедаться перед Господом Богом. — Я… — Рома спрятал руки в карманы и вздохнул. Как там, перед смертью не надышишься? — Я где-то через неделю понял, что все плохо. Сначала думал, что ты заболел, обиделся на меня за то… — «за то что понял, что я хотел засосать тебя на том концерте при всех, и похуй абсолютно, что подумают или скажут люди, но так и не решился, потому что я боялся тебя потерять», — Короче, думал что ты просто дома забурился, а потом пришёл к тебе, и узнал что вы уже неделю как съехали. И меня это как-то подкосило, я забил вообще на все, кажется я тогда дома вообще не ночевал. Мы с батей поругались, я психанул, сказал что больше вообще не вернусь. Ну и не вернулся. Я как-то… Закончился что ли, хуй его знает. Я как сейчас помню, сидел на нашей крыше и думал, что будет, если я с нее шагну. Перспектива была так себе. Я попробовал отвлечься — не вышло, с работой тоже как-то ничего не вышло, я остался там, где проходил практику. Я знаешь, будто в коме находился. Так много думал обо всем, о тебе, о том, почему ты так взял и сбежал. И короче я не справился со всей этой хуйней. Когда гулял, увидел за заброшкой пацанов каких-то, спросил че они курят. Оказалось, что гашиш. Рома мысленно нарисовал у себя в голове картину, как он стоит на крыше и делает шаг к краю — Я втянулся в эту тему, начал с ними на заброшке покуривать. Потом меня перестало это вставлять и я вышел через одного из них на барыгу. Ну как барыгу, так, торгаш мелкий. Я попробовал метадон и еще какие-то нейролептики. Было лучше, но недолго. Ещё один шаг — Потом уже на меня вышли челы посерьезнее, предложили спайс или чето подобное. Не знаю, зачем я согласился. Еще шаг — Я сам уже захотел что-то помощнее, потому что меня накрывали отходняки и я тогда продал барабаны, что бы отдать долг и купить Белого Он был уже на самом краю — Не помню, как начал колоться, но это было самое лучшее из всего. И падал в бездну — Вот она моя история. Нихуя не поучительная, не великая и не интересная. Я говорил уже, что тебе не понравится. Артём с сочувствием смотрел на Рому. Но без осуждения, без жалости. Это была тихая, даже светлая грусть, как когда возвращаешься в свой старый район и видишь, что твоё любимое дерево спилили, поставив на его месте рекламный банер. Кто бы что ни говорил, но это было в стиле Ромы. Артём догадывался, нет, знал, что он будет вести себя как загнанный пёс, которого в начале лета приютили, а осенью оставили на даче. И он чувствовал ответственность за него, и вину за свои поступки, но внутри ему что-то подсказывало: если он увидит его вновь, он будет сломанным и разбитым. Наверное, Артём бы не вынес, если бы Рома вопреки всему добился жизненного успеха, стал крутым музыкантом и вообще… Он искренне желал ему счастья. Но его успокаивало то, что даже сейчас они вместе — в шаге от смерти. На обломках их прошлого и будущего. Его успокаивало то, что Рома даже сейчас нуждался в нём, несмотря на жалкое не способное к восстановлению тело. Он ведь был инвалидом, но Рома всё равно вцепился в него так… Артём понимал, что это неправильные чувства, но ничего не мог с собой поделать. Артём со вздохом приобнимает Рому одной рукой, растирая предплечье, пытаясь его взбодрить и тактильно сказать, мол, всё в порядке, не загоняйся. — Как видишь, даже в пиздеце мы вместе. Расскажешь, что за работа? Казалось, мир замер в ожидании раскатов грома. Его мир, в виде Артёма, замер буквально на мгновение, и Рома ждал, что он взорвется ненавистью и осуждением. Упреками в слабости, тычками, оскорблениями, разочарованием. Он столько раз смотрел замыленным взглядом на свое искаженное отражение и видел как позади стоит Артём, осуждающе глядя на его перетянутое шнурками предплечье, на дрожащие руки, на ледяные слезы. Он слышал у себя в голове его пустой голос, который произносил все то, чего Рома боялся услышать. «Тебя невозможно любить» «Ты тянул меня на дно» «Я сбежал от тебя» «Ты наркоман» «Ты слабый» И сейчас он действительно готов был услышать все это по-настоящему. Но не услышал. Только почувствовал осторожное прикосновение И в очередной раз понял, что без Артёма он умрёт. — …Работа, — собственный голос показался чужим, и Рома понял, что стоял на месте все то время, что говорил. Он снова начал пропадать и теряться в своих мыслях. Нужно было это решать. — Работа, да. Это вообще красота, знаешь, если бы я не знал, что такое музыка, я мечтал бы именно об этом, — он улыбнулся с невероятной легкостью переключаясь в режим авантюриста и потянул Артёма к ближайшему дому. Старенькая девятиэтажка, как раз, как он любил. — Я говорил конечно, что специальное образование мне не упало и я это все учил, только что бы родители отстали, но это на самом деле такая интересная хрень, — Рома с силой потянул на себя подъездную дверь, и она, поддавшись, открылась без всяких кодов. — Никто мне указывает, в офисе сидеть не надо, рабочих часов нет… Все как я люблю. Зайдя в лифт, Рома подождал Артёма и нажал на кнопку второго этажа. Когда через несколько секунд двери лифта со скрежетом открылись, Рома буквально выволок друга на этаж, а сам вернулся в лифт. — Жди здесь, думаю, тебе понравится. Через тридцать секунд ты ахуеешь. — Ну… ладно? — Артём с небольшим недоверием изогнул бровь, смотря, как двери лифта закрываются перед ним. Он рефлекторно потянулся за телефоном, в ожидании. Из нового — несколько сообщений от отца, на которые Артём ответил «окей», даже не прочитав. Можно трактовать и как согласие, и как «у меня всё в порядке». Никакого чувства вины он за это не ощутил. По началу оно его сжирало, но за эти пять месяцев слишком много изменилось. И даже на умоляющие слёзы матери он не отреагировал, в их ключевой момент, когда он орал: «Я умираю!!! Я труп! Я сдохну! Хватит это отрицать!!! Не помогает мне ваша клиника и ни к какому якутскому будде я не поеду! Дайте мне дожить так, как я хочу!» Благо с юридической точки зрения он считался полностью дееспособным, хотя физически у него и была инвалидность, но Артём успешно проскользнул эту историю с лишением дееспособности и опекунами. Он не собирался снова возвращаться в детство и подростковые годы, когда слово родителей было законом. Да, неблагодарная мразь. Зато счастливая. Артём снова улыбнулся, возвращаясь в реальность, в момент времени, и он показался ему таким уютным. Он снова встретился с Ромой. И они даже поцеловались. Артём снова чувствовал бабочек и тепло в животе. Это стоит того, что бы быть мразью. Сообщение от «ещё одного человека» он даже не открыл. В голове заиграло детство. Рома чувствовал себя так, как в тот раз, когда впервые потащил Артёма на крышу. Он пообещал тогда «нечто невероятное, от чего ты точно ахуеешь!» и просил закрыть глаза, пока они поднимались на последний этаж дома, в котором он раньше жил. Ключ, украденный у жилищников тогда был его самой главной ценностью. Лучшим, что Рома мог подарить Артёму были впечатления и он всегда старался не скупиться на них. И всегда боялся, что разочарует. Вот и сейчас. Рома поднялся на четвёртый этаж, а лифт отправил на третий. На лице сияла улыбка, а внутри росла тревога не угодить Артёму своими дурацкими сюрпризами. Он достал из кармана «ключ» с трехгранной выемкой на конце, и потянувшись, повернул его в двери. Она плавно и совсем бесшумно уехала в сторону, открывая вид на тёмную шахту лифта. Рома шагнул в эту темноту и почувствовал под ногами лифт. Его крышу, из которой тут и там торчали разные провода, кнопки и рычаги. Он взялся за один из восьми тросов, что б не споткнуться в темноте и не убиться, переключил кабину в режим «ревизия», и удерживая маленькую кнопку медленно поехал вниз. Остановился, когда кабина немного не доехала до первого этажа и потянулся к валикам, которые открывали этажные двери. Сначала левая, потом правая. — Скажи честно, тебя кто нибудь катал на крыше лифта? — Рома улыбнулся, чувствуя себя рыцарем на белом коне. Он так и держал двери, что бы Артем мог забраться к нему. — Романтика, да? — Ты шутишь что ли? — вот теперь брови поползли от удивления вверх, из-за чего круги под глазами будто стали ещё больше, «выйдя на свет». — Это же опасно. Конечно не катал. С другой стороны, жить тоже опасно. Наркотики долбить опасно. Раком болеть опасно. Сказал бы, даже смертельно. Нет, Артём не полез бы, ни за что. Годик назад. Сейчас он выдохнул:"Ты сумасшедший» и с восторженно-озорной улыбкой аккуратно ступил на крышу, ухватившись за ромино плечо для надёжности. Иногда его даже тошнило от того, насколько правильным он был до всего. А вот Рома всегда был с ебанцой. Лёгким сумасшествием, от которого Артёма и штырило, иногда до трясущихся поджилок. От смеха, страха или перевозбуждения — там уже на выбор. Артём немного поёжился от темноты в шахте и небольшой сырости, идущей снизу. Ухватился за плечо Ромы покрепче. — Прокатишь меня? Нет, все-таки он до сих пор мог дарить Артёму радость. Настоящую, искреннюю. Мог по-хорошему удивлять, зажигать интерес и прогонять страх. Мог заботиться о нем… Придерживать осторожно за талию, не давая упасть или вымазаться в смеси машинного масла и мазута, которой смазывали направляющие, а заодно и по-неосторожности заливали все вокруг. Роме ведь всегда было все равно, как он выглядит, где испачкался и что обо всем этом подумают окружающие. Он мог подраться с кем-то, упасть в грязь и сполоснуть руки в более-менее чистой луже, а потом, как ни в чем не бывало пойти, например, в магазин. А Артём в этом плане был другим. И Роме нравилась возможность принять на себя всю «грязь» — постелить на мокрую скамейку свою куртку, что бы Артём мог удобно расположиться и пить с ним пиво, пройтись по луже, что бы понять, насколько она глубокая, уверенно шагнуть в квашню из листьев и земли, что бы помочь Артёму перелезть через забор… — Конечно, даже с ветерком, — дотянувшись до панели управления, Рома переключил кабину на «нормальную» работу и через несколько секунд лифт на обычной скорости потащился вверх. — Мы кстати нарушаем сейчас все пункты техники безопасности и едем без остановок на девятый этаж. Там метра полтора до потолка будет, так что не забудь немного пригнуться Они и так давным давно нарушили все пункты техники безопасности. «Разбить в случае аварии» — кажется, это было про сердце. А Артём чувствует, как им завладевает детский восторг вместе с адреналином. Да уж, если их за этим поймают, ничего хорошего не случится, но разве не плевать? Да конечно плевать. Он включает фонарик на телефоне и смотрит, как мимо проплывают грязные паутинные стены, а они едут вверх. Ему вспоминается фильм о Вилле Вонке и его шоколадной фабрике, когда в конце они ехали в стеклянном лифте, но тот не остановился на максимальном этаже, а включил реактивные двигатели и полетел через город. Артём хотел бы, что бы их лифт полетел к звёздам. Но тот останавливается, как и говорил Рома. Артём протягивает руку, стоя на согнутых ногах, и трогает техническую крышу. — Ты прямо волшебник страны Оз. В свете фонарика видно ровно нихуя. Из-за слишком узкого пространства свет не успевает распространиться, а потому осветить получается максимально узкую область. Сейчас он осматривает оборудование под ногами. — А если сейчас кто-нибудь нажмёт на кнопку вызова? Рома был счастлив радовать Артёма. Он был счастлив быть рядом и веселиться совсем как раньше. Может… Может он даже сможет уменьшить дозу или вообще завязать с наркотиками. Сначала придётся посидеть немного на метадоне, что бы организм не испытывал стресс и это займёт много времени, но Артём будет рядом и сможет его поддержать. И может, тогда он снова займется музыкой, найдёт себе дешёвые электронные барабаны, начнет записывать синты и плей-бэки, что бы немного заработать… Они переедут в одну из столиц, как всегда мечтали, снимут квартиру и будут прятаться в ней от всего мира… Артём, как ему и полагается, сделает что-то великое, грандиозное, до смешного умное… А Рома будет его развлекать и не давать утонуть в своей нудной работе… Но… Рома не успел пригнуться и буквально чувствовал, как неумолимо приближающийся потолок сгибал его, предварительно больно задев голову. Ничего этого не будет, потому что Артём умирает. И не хочет лечиться. Потому что лечение убивает его морально. А смерть Артёма по-настоящему убьет Рому. Но даже это не заставит его передумать. — Да, я такой, — свет фонарика вырвал его из мыслей и Рома улыбнулся, будто его маленький идеальный мир не рухнул только что в очередной раз. Это ударит его позже. — То мы просто поедем и прокатимся с этим кем-то по этажам. Но… — он снова переключил лифт на ревизию и опустил его между 8 и 9 этажами, что бы можно было стоять, не согнувшись в позу креветки, — Я могу сделать так и никто не сможет вызвать его. Я повелитель лифта Артём пропускает тихий смешок, который не рикошетит от стен эхом и это кажется странным в таком не предназначенном для людей месте. Обычно в таких местах эхо гуляет свободно, но здесь слишком тесно. Фонарик гаснет. Это Артём убирает телефон в карман, и из-за плотной ткани виден лишь маленький синий огонёк, не способный осветить что-либо дальше пары сантиметров. Он кладёт ладонь поверх руки Ромы, а потом возвращает её обратно на свою талию, где она была до недавнего момента. Здесь можно не бояться. Почему-то в столь мрачном техническом месте он чувствовал себя спокойно и защищёно, спрятанным, от всего мира. Вторую руку он снова кладёт на ромино плечо, немного наклоняется и целует, на ощупь находя губы в тьме. Сначала быстро чмокает, но сразу же возвращается, впивается. Как утопающий, наконец вынырнувший на поверхность и вдохнувший воздух ртом, или до полусмерти истощённый, которому дают первую ложку бульона, спасающую его от верной смерти. Жадно, нетерпеливо, сразу слишком глубоко и грубо. С тяжёлым выдохом и вцепляющимися в плечо пальцами. Артём «переминает» его губы со звонкими чмоками, чувствуя, как от такого напора они начинают гореть. Рука перемещается на затылок, немного сжимая волосы Ромы и подтаскивая его ещё ближе, не давая отстранится, вторая обхватывает его сзади и буквально вдавливает в острое тело. Где-то в эту секунду Артём понимает, что ему сносит крышу, что он уплывает и отстраняется, выпуская светлые волосы из хватки своих пальцев. — Прости… что-то я… не сдержался… — с тяжёлым дыханием. Жарко. В последние годы Рома испытывал либо с десяток разных эмоций в одну секунду, которые не поддавались никаким описаниям, заставляя его снова и снова разрушать свой организм наркотиками, либо просто ловил себя на том, что ему «хорошо», «тихо», «спокойно» или, как сейчас Жарко. И жарко было не от того, что они вдвоем нагрели своим дыханием это пространство площадью в два квадратных метра, и даже не от того, насколько близко оказался Артём. Его действия… Вроде такие напористые, немного грубые, но все равно до невозможного осторожные. Только Артём мог с такой нежностью сжимать его волосы, крепко прижимать к себе и так чувственно целовать. От этого внутри все горело, а вернее… Медленно разгоралось, как почти потухший костёр, о котором вовремя вспомнили и постарались разжечь. Рома не заметил как расслабился, как лифт с тихим скрежетом дернулся, потому что сместился центр тяжести. Не заметил, как скользнул рукой под чужую одежду, мягко поглаживая пальцами острый позвоночник. Он не заметил бы и собственной смерти. Слишком хорошо было плавиться под напором его милого нежного Артёма, слишком важна была каждая секунда, что бы отвлекаться на мелочи, слишком… Слишком быстро все закончилось. — Это немного не то, за что тебе надо извиняться, — Рома улыбнулся, опустив взгляд, даже немного смущенно. Ему хотелось повторить это. Но только не здесь. — Ты кажется говорил что-то про чай? У меня дома он есть Ощущение пальцев на коже вырвало у него чуть более громкий вздох, чем он хотел. Артём вспомнил все мокрые сны, снившиеся ему за пару месяцев до исчезновения, приводившие его в шок, но которых он с нетерпением ждал каждую ночь. Вспомнил, как украдкой поглядывал на спину Ромы, когда они переодевались на физру. Вспомнил, как Рома прятал от него слёзы, и как он убирал руки от его лица, а потом получил настоящий удар под дых, увидев его заплаканным и таким…милым с опухшими веками и красными щеками с носом. Будь он в прежней форме, он бы наверняка смог подхватить его за бёдра и прижать к этой обшарпанной стене, не давая и шанса выбраться из его хватки. И целовал бы, пока губы не опухнут, пока этот храбрый безбашенный хулиган, однажды чуть не пославший директора их школы нахуй, не растечётся в его руках. Целовал, пока тот бы не попросил его перестать, и тогда Артём перешёл бы на шею, а потом ниже, и ниже — зацеловал бы каждый сантиметр его тела. Потому что Рома этого заслуживает. В тех снах…он был то послушным и смущённым, то диким и безбашенным, как в жизни. Артём до боли закусил губу, пытаясь отвлечься от этих мыслей. — А?.. Чай… Да… У меня тоже дома есть, — нет, он всё ещё был немного «не здесь». По ощущениям его будто только что разбудили. И ему хотелось снова упасть в этот сон. — Но мой дом ближе, — буквально через дорогу, всего несколько минут и можно будет снова растворяться в прикосновениях Артёма, плавиться, стекая бесформенным пятном на пол. Рома надеялся, что Артём если не поддержит, то хотя бы поймёт его инициативу пойти в сторону дома.