Инструкция "Как умереть красиво"

Артём чувствовал черноту. Но не то, что мы обычно зовём чернотой, не сам цвет. Здесь вообще не было такого понятия — цвет. Ни чёрного, ни белого, ни голубого. Он чувствовал пустоту. Но пустота может существовать только в совокупности с местом, где что-то есть. Иначе как мы поймём, что здесь пусто? Вот и сейчас было неясно, потому что вокруг было всё и не было ничего. Казалось, будто на него накинули бархатную ткань и он теперь лежит под ней, только он и был этой самой тканью. Всем и той самой пустотой. Он не плыл в ней, как космонавт в скафандре, брошенный в огромной вселенной. Ему не было страшно. Но и радостно тоже. Вообще…никак. Потому что эмоции это удел живых. У живых есть руки, ноги и голос. А у Артёма сейчас не было ничего. Но он чувствовал каким-то подсознательным образом — всё в порядке. Он там, где должен быть. Он не чувствовал себя как космонавт, брошенный во вселенной. Он чувствовал себя частью этой вселенной, не так, будто он стал галактикой или звездой. Он и был этой вселенной. Всем и ничем, бесконечно малым и бесконечно огромным. Это было чуждое ощущение, то, что никогда бы не испытал человек в своей жизни, но… всё было в порядке. Он был там, где должен быть. Он был дома. Первое, что он услышал — стук капели весной. Кап. Кап Кап. Удар отколовшейся сосульки о карниз окна. Солнце ударяет в глаза. За окном весна. Капель. Артём чувствует…что что-то не так. Разве сейчас не осень? Разве сейчас он не был…вечностью? Почему у него снова есть слух, зрение, руки и ноги. Он откидывает одеяло, соскакивает с кровати в шортах и майке, и это тоже кажется ему чуждым, странным, но знакомым. Можно ли испытать дежавю и жамевю одновременно? — Тём, тебе яичницу или омлет? Мама заглядывает в комнату подростка, ещё домашняя, не переодевшаяся в рабочую одежду. — А?.. Мама. На стенах плакаты. В углу спортивный инвентарь и шведская стенка. За окном весна. Значит, всё в порядке. Всё так, как надо. — Омлет, только без зелени. Ну, ты знаешь. — Только вставай поскорее, к тебе через 10 минут Рома начнёт ломиться. Я его знаю, прям по часам, только в школу вы почему-то всё равно опаздываете. Рома. В груди шевельнулось непонятное чувство, смесь тревоги, тоски и той бесконечной темной вечности, из которой он только вынырнул. Будто в ней он уронил что-то важное и оно упало на дно. Наверное, просто дурацкий сон. Даже не кошмар, а так — муть. Но вибрация на телефоне от нового сообщения вывела его из задумчивости. «Тебе булку спиздить?» «Спрашиваешь)» . . . Рома не мог уже остановиться. Он шёл так быстро, как никогда. По ступенькам, терявшимся в сумраке подъезда, по сколотой плитке на первом этаже, по мокрому асфальту. Начался дождь. Ну надо же, как драматично. Ему срочно нужно было покурить. В голове просто не укладывалось это все… Как может быть в один день настолько хорошо и настолько паршиво? Он уже отвык от таких скачков настроения. Мысли не помещались в голове. Рома пошарил по карманам и понял, что сигареты так же остались лежать на подоконнике в квартире артёминой бабушки. Зато… Пакетик героина лежал там же, где и всегда. В кармане. Он не думал никогда, что опустится до того, что начнёт воровать шприцы в аптеках. Но покупать в десять вечера шприц, в таком то виде, в котором был он… Проще было пройти по рядам с разной лекарственной утварью и сунуть шприц в карман, а на кассу принести пару битов и резко вспомнить, что кошелёк остался в куртке. «В любом случае лучше тебя». Конечно, Артем никогда бы так не сделал. Артем не шёл бы, утирая жгучие слезы пешком через весь город на заброшенный склад. Артем не знал бы, что там главное скопление пользованных подугленных ложек и зажигалок. Артем бы просто съебал нахуй от своих проблем, а не пытался глушить их веществами. Артем нашёл бы сотню других выходов из ситуации, сходил бы к психологу, к врачу, куда угодно. Он бы справился. Но Рома был хуже. Рома сидел на голом бетоне, захлебываясь слезами и грел ложку, в которой плавились кристаллы героина. Он разодрал руки в мясо, избивая шершавые стены. Потому что он не был нормальным. Потому что как послушный щенок бросался к Артёму, стоило ему лишь появиться в поле зрения. И даже сейчас эхом в голове звучали слова друга. «Ром, это антисанитария. Мало ли что было в этой ложке кроме героина?» — Пошёл нахуй… Пошел нахуй. Пошёл нахуй блять! — шприц в руке дрожал. Никак не получалось заполнить его тягучим ядом. — Съеби нахуй из моей жизни, подонок блять, зачем ты только появился? Зачем я тебя полюбил блять, для чего? Кому от этого блять лучше?! Успех. Пустая ложка полетела на «пол». А дальше можно было не заморачиваться… Вену искать не надо, достаточно проткнуть сердце чётко по середине и станет легче. Гораздо проще. Медленно себя убивать ведь гораздо проще, чем пытаться жить, ломая себя. Рома не понимал. Он даже не пытался что-то понимать. Он, кажется, впервые, вообще не думал. Он просто был. На холодном мокром бетоне с иглой в руке, в своей постели в старой квартире, где стены были завешаны плакатами и газетными вырезками, а у окна стояли две гитары, в теплом солнечном дворе или вообще на задворках галактики, это не важно. Главное, что он был. Он был. Он дышал. Этого было достаточно, что бы расслабиться и не пытаться что-то понять. Ему и не нужно было понимать. Он просто знал, что он есть. И что сегодня концерт. Сегодня концерт? Когда он последний раз вообще ходил на концерты? Когда он перестал слушать и интересоваться новой музыкой? Когда все потеряло смысл? Когда Артём исчез. Но он ведь не исчез, спит наверное придурок, как обычно. Хотя нет, ответил. Рома прочитал короткую SMSку и улыбнулся. Знал, что другого ответа быть не может, поэтому в его рюкзаке уже валялись две свеженьких булки. А на рюкзаке куча всевозможных значков и нашивок, начиная лаконичным «ГОРЕТЬ» и заканчивая маленькими многозначительными кактусами и геометрией. Геометрия. Он снова ее не сделал, но на фоне предстоящих событий это казалось сущей мелочью, от которой ничего в этой жизни не зависит. А от того, как быстро они отправятся в путешествие по новому дню зависело буквально все, поэтому Рома поправил рюкзак и в не-рваных кедах по последнему снегу поспешил к дому, в котором бывал, кажется, чаще, чем в собственном. Знакомый подъезд, знакомый этаж, не знакомая, а уже по-настоящему родная квартира, за дверью которой уже вовсю пахло завтраком. Рома сначала постучал два раза, и когда дверь не открылась, коротко позвонил в звонок. Он действительно не понимал, как можно так долго волочить свое тело к дверям. Пока он полночи не мог уснуть от предвкушения вечера, Артем едва проснулся. Будто его не колышет все это. Да нет, колышет ведь на самом деле, просто он слишком спокойный. Артём, открывший дверь, всё ещё был в домашнем, но уже умытый, причёсанный и сытый — это было видно по его довольному лицу, в частности, по жующим щекам. Старая растянутая майка не скрывала, а скорее демонстрировала красивые спортивные руки — не накачанные, а именно спортивные, здоровые, подтянутые, с мышцами, но гладкими переходами и мягким рельефом. На плечах и носу ещё оставались призраки веснушек, обещавших вернуться в мае, как только Артём начнёт носить майки не только дома. — Привет, Ромыч, забегай, я ща посуду помою и оденусь. — Привет, Рома, — раздалось вежливое официальное с кухни. Не сказать, что в его квартире Рому не любили…просто…особо относились. Особенно мать Артёма после того вечернего прикола, когда он припёрся к ним с алкогольным отравлением и они почти всей семьей Благодарных его выхаживали. Ольга Александровна Рому жалела и старалась относиться к нему нейтрально, даже дружелюбно — таким уж она была человеком. Добрым и справедливым, что передалось Артёму. И вот с одной стороны добротой она хотела спасти этого хулигана-оборванца, что бы он увидел свет в жизни и любовь. А с другой — она была бы без зазрения совести рада, если бы Артём перестал с ним общаться. Но это же её сын, его выбор, она считала, что не может навязывать своё мнение, а только посоветовать. И после первого и единственного разговора на тему «Рома на тебя плохо влияет», видя, как яростно и злобно сын защищает лучшего друга, она решила в это не лезть. В отличии от отца. — Да, давай оборотов побольше, — Рома улыбнулся, приваливаясь к дверному косяку. Ему нравилось сюда приходить, даже на пару минут — постоять, да подождать Артёма. Он ведь мог и на улице это делать, наслаждаясь весенним солнышком, но гораздо приятнее было впитывать атмосферу чужого гостеприимного дома. И видеть Артёма по-утреннему растрепанным. В этой его майке, с улыбкой до ушей, всего такого спортивного и домашнего. Неудевительно, чего по нему пол школы сохло. А они ведь даже не видели того, что видел Рома. На самом деле, он считал что каждая девчонка, которая задерживала на Артёме взгляд, была к нему неравнодушна. Даже если она просто спрашивала домашнее задание. Спросить же у любого можно, но все они выбирали Артёма. Артём быстро сполоснул кружку и тарелку из-под омлета, скинул со стола хлебные крошки в руку, потом в раковину и бодрым шагом направился в комнату. Через семь минут он вышел оттуда уже в штанах с идеально отглаженными с вечера стрелками, белой рубашке, на полпути завязывая галстук. Не эти удобные фигни на резинке, а настоящий галстук, прям как у взрослых солидных бизнесменов. Хорошо, что в руке он держал обычный синий портфель, а не чемоданчик с документами. В противовес полураспахнутой роминой кожанке он надел на себя тёплую, почти зимнюю куртку. Но вместо шапки вздёрнул капюшон. — Ладно, мам, мы поскакали. Помнишь, что у нас сегодня концерт? Так что буду поздно или у Ромы останусь, так что не переживай, — застёгивая молнию на осенне-зимних ботинках, больше похожих на кроссовки. «Такой балбес» всегда проносилось в его голове, когда он видел друга «при параде». Сам Рома, едва переступив порог пятого класса перестал носить любую около-официальную форму, отдавая свое предпочтение кедам, джинсам с цепями и футболкам. Ещё пару недель назад он, что б не отморозить себе все, таскал старый отцовский пуховик, потому что он выглядел «круто», но как только солнце начало светить дольше пары часов в день, он с радостью променял его на черную затертую кожанку. И ходил, отмороженный, но не сломленный. — До свидания, теть Оль! Будем хорошо себя вести! — и это была даже не ложь, а немного искаженная правда. «Хорошо себя вести» — понятие, все-таки, растяжимое. На выходе из подъезда Артём почти угодил в лужу-месиво из растаявшего снега. Филе воды в собственном соку, но на этот раз отбивная. — Слушай, мне больно на тебя смотреть, застегнись. Погода хоть и стояла плюсовая, но на улице до сих пор не май месяц, а только март. — Тём, че ты начинаешь, прям как моя мать, — Рома закатил глаза, а потом лёгким и аккуратным движением сбил с чужой головы капюшон, — Весна, солнце, тепло. Скоро жарко будет. И я не про погоду. Ты представь как ахуенно будет! Я тебе клянусь, это будет лучший вечер в твоей жизни! Звук — пушка, сцена — огромная… Я там через кое-каких знакомых совершил покупку Изабеллы, сечешь? Перелить это дело в какую-то бутылку и шикарно будет Артём скептически, но с улыбкой глянул на Рому. Куртку так и не застегнул, засранец. Но да ладно, ему простительно быть таким: шумным разгильдяем, чистой хаотик энерджи, за которым закрепилась слава взрывного пацана, потому что в пятом классе он закинул в туалет петарду. Только ему простительно… Да и выглядел он в этой своей кожанке…круто. Ладно-ладно, Артём с тяжёлым вздохом согласился со своим внутренним голосом, что выглядел он классно, особенно когда он не застёгивался — так были видны металлические нашивки за отогнутом вороте. Нос с ссадиной, звяканье цепи на джинсах, берцы, в которых Рома пёр как танк прямо через лужи, в то время как Артём старался найти максимально сухой путь. При взгляде на Рому хотелось улыбаться. Будто он делился своей неудержимой энергией. Сокровище. Подушечка с клубникой. Артём будто услышал над ухом выстрел и вздрогнул, проморгавшись. Нет, всё в порядке. Капель, лужи, геометрия первым уроком с самостоятельной. Всё так, как должно быть. — Какую-то? — Артём заговорщески достал из внешнего кармана рюкзака «мягкую» спортивную бутылку для воды. Нет, ЗОЖ ЗОЖ-ом, но… за ним и так закрепилась репутация душнилы. — Ужин чемпионов, — подмигивает. -Или можно перелить в маленькие пакетики для сока и залепить фольгой. -Ты кстати к самостоятельной готов? Потому что я НЕТ. Парадокс. Имея физику и астрономию в любимых предметах Артём ненавидел матан. Наверное, потому что учительницей была их классная. И это была жопа. — Ты умудряешься душнить, даже когда планируешь как набухаться, — делая уверенный шаг на нерасчищенный от снега бордюр, протянул Рома. Душнила — это ещё мягко сказано. Артем был настоящим занудой, и неизвестно, какое чмо бы из него выросло, если б Рома вовремя не взялся за этот самородок, — Пакетики — слишком заебно. А вот твоя бутылочка с приколом — заебись. А о контрольной я вообще, забыл. Но напишу как-нибудь, на тройку точно наберется… Да и тебя, друг, спасу из тяжкой жизненной ситуации. Рома одобрительно улыбнулся и спрыгнул с бордюра, приземляясь в сантиметре от Артёма. Матан — не беда. Рома в нем более менее разбирался, а если немного поднапрячь мозг, то даже хорошо знал. Но ему было до смерти лень рыться в своей памяти, что бы отыскать там нужную формулу, так ещё и вспомнить, как ее применять. Но для Артёма не жалко немного потрудиться головой. Кому-кому, а вот ему уж точно нельзя скатываться до троек. — Слушай, как ты думаешь, глаз ещё заживет или я теперь навсегда пират? — и нет бы просто спросить, Рома приобнял Артёма одной рукой за плечи и буквально сунулся ему в лицо, что б он точно мог рассмотреть его «порезанный» струной глаз. — А че, прикольно. Вдруг я приемный и у меня есть злой брат близнец. За мной придут, якобы за ним, а я это я, у меня отличительная черта есть. Буквально черта, смешно же да? О, или я стану каким-нибудь вором в законе и у меня будет погоняло — Резаный. Нет! Ещё круче! Мне не нужна группа, я сделаю сольную карьеру в музыке и буду так и называться. Заебись же. Он похлопал друга по плечу и от души пнул кучку снега, считая своим долгом помочь весне уничтожить остатки сугробов. — Да не парься ты, спишешь у меня эту работу, Нина Витальевна тебя не съест, знает же какой ты умник-разумник. Артём улыбался всё шире, уже показав зубы, тихо посмеиваясь, пока без голоса, а так, немного содрогаясь и выдыхая. Он посмотрел на остатки рыхлого грязного снега, а потом на Рому, светло-голубыми глазами, такими, как небо зимой. Сейчас оно уже стало наливаться красками, а его глаза так и остались холодными и кристально чистыми. Но в них из-за улыбчивого прищура читалось тепло. Крайне внимательно слушая болтовню Ромы о шраме, он почти потянулся рукой, что бы приобнять его за талию и «снять» с заканчивающегося бордюра — рука Ромы как раз была на его плече, там что получилось бы идеально. Но Артём вовремя поймал себя на этой мысли и немного нахмурился. Странное сегодня утро. У него ведь проскочила эта мысль не как обычно, пугливой мышью где-то на задворках сознания, которую тут же бы принялись травить белизной. Нет. Ему правда показалось, он может так сделать. Что разрешено. — Спасибо, Ромыч, ты настоящий друг. А на счёт шрама — звучит глупо наверное, но он тебе идёт. Ты так круто с ним выглядишь… То есть с рубашкой и костюмом смотрелось бы наверное странно, но к твоим футболкам и перчаткам без пальцев очень… классно, — Артём смущённо отвёл взгляд, выдохнув последнее слово. — Я думаю, музыканта с такой внешностью будет сложно забыть. Глаза у него все-таки были красивые. Это ведь не странно считать чужие глаза красивыми… Если небо можно назвать красивым, мелодию, да даже свежеиспеченную булочку, то глаза тоже можно. Особенно Артемины. У него они тоже были голубыми, но если у Артёма они были ясными, как густое морозное небо, то у Ромы больше походили на грязную лужу. . . . Даже глаза у него были хуже. Ну надо же. Но ведь справедливо. Он же сам так всегда думал. Тогда почему было так обидно? Потому что правда. — Свято место не бывает пусто! И че мы тут обронили свое тело? Деньги отяжелили? Рома приоткрыл глаза и увидел совсем не тот сказочный мир, в котором Артём считал его красивым и открыто об этом говорил. Он видел серое лицо Лехи и его ехидный оскал. А чуть ниже — собственную руку, из которой торчал шприц. Капля крови засохла на игле. — А говорил «сегодня без герыча». Ты кого наебать пытался? Все вы за одним сюда идёте… Ладно, отдыхай пока, — Рома даже подумать не успел о том, как непривычно слышать от Лехи такие заботливые выражения, просто почувствовал, как голова с силой ударяется об бетон, а в ушах звенит. Звенит. Даже дребезжит по страшному… Когда уже починят звонок? Полгода как вместо привычной трели звучит это адское дребезжание. Мало того, что в школе нужно сидеть семь с лишним уроков, умирая от голода, так ещё и слушать этот мрак. — Слышь, Тем, а давай съебем по-тихому с истории? Заглянем на крышу, перельем водичку в твою чудо-бутылку. Ну и приоденешься заодно, а то как первоклассник. У меня дома до пяти никого не будет — Я не первоклассник, а джентельмен, — джЭндтльмЭн, пнул друга ногой под партой. И нарочито показушно поправил воротник. Что этот лондовский денди делает на последней парте — не уточнялось. Благородная причина была в том, что в классе было много слабовидящих и их посадили вперёд. Настоящая — если рассадить этих двоих, всем будет ещё хуже. — Да, да, да, джентельмен, — Рома потянулся и тут же лег обратно на парту, чисто машинально задевая краем карандаша шевелюру девчонки, которая сидела впереди, с первого класса. Маша. Ее волосы его всегда как-то бесили и отвлекали. Так и хотелось когда нибудь притащить с собой канцелярский нож и оттяпать эту копну. — Доброе утро, 9Б! — Нина Витальевна зашла в свой кабинет, стуча каблуками. — Значит, сначала классный час на пять минут, потом самостоятельная, всё с парт убираем, двойные листочки достаём, Лукьянов и Маша сегодня дежурные, жду после шестого. Она подошла к столу и опёрлась на него рукой, создавая более властный и серьёзный вид. — Дорогие мои, у вас выпускной через 3 месяца. Вальс учим? По классу прокатился стон страдания. — Да у нас мальчиков не хватает! Они все загасились, нам друг с другом что ли танцевать? — Света, староста, сидящая впереди Артёма и постоянно таскающая у него канцелярию. Конечно, с вежливым «пожалуйста». — А что ж вы Артёма к себе не взяли? — Он только с Кировым танцевать согласен! По классу прокатывается смешок, уже в обратную сторону. — Миш, я бы конечно с радостью станцевал даже с тобой. Но я не умею. И я чётко это обозначил в самом начале. — Да чего там уметь, Тём, раз-два-три и в первых рядах, нам просто хотя бы один мальчик красивый нужен! — Света поворачивается к нему вполоборота и берёт за руку, упрашивая. Артём тактично, но быстро высвобождает ладонь из её «объятий». — Слушайте. Моё нет — означает нет. Я же сразу всё обозначил. И если вам позарез нужен красивый парень — берите Рому. Только он вряд ли согласится быть в первом ряду. — Я ж говорил. Пидорасы… — Михаил! — несмотря на полушёпот учительница услышала последнее слова Лукьянова. — Что б первый и последний раз в моём классе мат слышала! — Я понял, простите-извините. — А вот давайте, Нина Витальевна, в качестве извинения он с нами вальс и потанцует, — Света аж засияла. — Чё?! Не, сху… сфигали? Я и так дежурный! — Потому что у тебя почти ежемесячные походы к директору. Повысишь себе репутацию, в кои то веке, — Света победно отворачивается от главного мудилы класса. На этой не слишком спокойной ноте и началась самостоятельная. Первый пример Артём решил почти без проблем. Почему-то задания казались ему ужасно знакомыми, наверное, просто микс из домашних заданий, которые он «решал» с ГДЗ. «Он дебил. Не обращай внимания. И сколько будет синус 15 градусов?» — подкидывает листочек Роме. Ему не интересно было слушать про выпускной, про вальс и прочие прелести выпуска. Он видел в выпускном только легальный повод выпить и посмотреть на наряженного Артёма. Он конечно будет при полном параде, может даже фрак где-то раздобудет. Забавно… Артём что во фраке, что в мешке из-под картошки выглядел бы отлично. Рома улыбнулся, а потом услышал собственную фамилию и поднял голову. Ему всегда не хватало внимания. Так можно упустить что-то по-настоящему интересное и смешное. И вот он упустил, а причина всеобщего веселья навсегда осталась для него загадкой. Но это не страшно. Реально страшно — когтистая Светина лапа, вцепившаяся в Артёма. Рома чуть нахмурился и сверлил старосту взглядом до тех пор, пока она не отвернулась к доске. — Вот же прилипала… — тихо пробормотал Рома, выводя на крае листочка маленькое солнце. Потом он его зачёркнул и пониже нарисовал облачко. Его тоже зачёркнул. Потом начал рисовать кривой глаз, но закончить свой шедевр пришлось лаконичным «хуй», потому что началась самостоятельная. Рома понимал, что знает материал. Но ему было до ужаса скучно что-то писать. Гораздо интереснее было смотреть в чужие работы. И в записку от Артёма. Легкая усмешка появилась на лице и вместо ответа, Рома притянул к себе чужой с лист с работой и в ответе написал карандашом «0,25». Сразу посмотрел следующие задание… Площадь трапеции. В голове всплыла простая формула, и подумав пару секунд, он написал «32», а ниже на свободном месте нацарапал решение, что б Артём его переписал и никто не мог доебаться. «10+6/2 *4». И так задание за заданием, Рома решил почти всю работу, полностью игнорируя желание друга самому в чем-то разобраться и свой пустой лист. Артём благодарно кивнул Роме, передав записку «С меня хавыч в столовой после 2». Но затем он бросил взгляд на почти пустой лист друга и максимально близко пододвинул «свою» готовую самостоятельную. Мол, давай, спиши, уже всё готовое, сам же решил. Вот наверное из-за такого за Ромой и закрепилась слава неуча, который только и умеет у него списывать. Так или иначе, урок подошёл к концу и со звонком классная прошла по рядам, собирая листочки и напоминая, что бы все подписали, а то выяснять по почерку во второй раз где чьё она не намерена. — Ты там про историю что-то говорил? — спросил Артём, когда они уже вышли из класса, пропустив вперёд основную массу с передних парт. Мимо пронеслись прыгающие, как угорелые, пятиклассники, от которых Артём тактично и незаметно переместился к другому плечу Ромы. Мол, я, конечно, крутой и храбрый, но ты видел, видел?! — Я съебать вообще не против. Ты на литру стих выучил? — Какой стих? — Света оказалась рядом, как призрак, Артём даже вздрогнул с «уй блять!». — Так это…творчество поэтов в послевоенные годы с 1946 по 1955. Разве нет? — Эммм. Нееет, — Света с большим сомнением протянула, явно копаясь в своей памяти. — Она вообще такого не говорила. Мы же эту тему должны только сегодня проходить. Судя по учебнику. — А…Серьёзно что ли? Артём пропустил девушку вперёд, немного задержавшись у лестницы, ведущей вниз, на второй «литературный» этаж. Почему-то у него в голове выжжено звучал стих Эдуарда Асадова, как раз неразрывно связанный с этой темой. Он точно подготавливал его к уроку чтения послевоенных авторов. Но если им только сегодня дадут задание, то откуда он его так хорошо знает? Фанатом Асадова он никогда не был. Странная хрень. Все, что Рома делал в школе, так или иначе было для Артёма. Рома не спал на математике, что бы потом иметь возможность не дать другу утонуть в плохих оценках. Он переписывал собственные ответы только ради того, что бы немного поднять свою репутацию, и что б учителя потом не задалбывали Артёма со своими россказнями о «медвежьих услугах». Но времени переписать решение почти никогда не было, вот Рому и подозревали в вечном списывании. Он конечно мог позволить себе такое, на физике например, или ещё где, но только когда речь шла об исправлении итоговых оценок и превращении «2» в «3». Когда-то он приходил в школу, только что бы провести с Артёмом лишние часы. Что бы не давать Светке к нему липнуть. Что бы веселить во время скучных «устных» уроков, когда единственной задачей было слушать учителя. Он писал Артёму на листочках строчки из песен, а он должен был продолжить. И так до конца урока, а иногда продолжалось и после — уже словами через рот. А после школы во весь голос на крыше или во дворе. А сегодня будет на концерте. Начало в 9 вечера, двери в 7… Уроки закончатся в половину четвертого, но если они уйдут с истории времени будет больше. Он раньше так переживал о времени, хотел что бы каждая минута была потрачена с пользой. Желательно — в компании Артёма. Это было взаимно? Или он был для него просто таким… Побочным человеком, который всегда был и будет рядом, как не старайся от него избавиться. Но он же не избавлялся. От Светы избавлялся, выпутывался из ее цепких лап, не давал себя лишний раз трогать. А Роме было разрешено все — от шутливого развязывания шнурков, до коротких неловких и сильно пьяных объятий. Пару раз Рома даже притворялся, что перепил. Что бы можно было повиснуть на Артеме без зазрения совести и наслаждаться этими секундами близости. Без вопросов и без комментариев. — Ар-тём-ыч! — уже на втором этаже на парня буквально налетает волейбольный сокомандник из параллели, задевая сумкой через плечо Рому. — Пойдёшь с нами тренится вечером? — Не, спасибо, у меня важные дела, — с упорством и усилием выползает из рук. -Мы идём на концерт. И горделиво приобнимает Рому за плечи, мол, крутые мы пацаны, дэ? — А на кого? — Люмен, — ещё больше светится. — Оооо, ничёсе вы даёте. За тыщи три билет взяли? Артём поджимает губы и показывает рукой «плюс-минус». — Ну давайте пацаны, отожгите там. Ромыч, ты к нам тоже как-нить забегай, — с размаху пожимает парням руки в знак прощания и скрывается в толпе школьников. Урок литературы. Как и говорила Света — они только сейчас проходят эту тему. Но откуда он чёрт возьми знает? Вот сейчас, через секунду она спросит… — Может быть кто-нибудь может привести в пример поэта послевоенного времени и отличительные черты его творчества? — «Смычок» — такой была кличка учительницы литературы за слишком худое и вытянутое тело и ещё за любовь к исключительно коричнево-жёлтым вещам. Артём поднимает руку. Да нет, всё же неправильно. Им должны снизить оценки, потому что они с Ромой болтали на уроке. — Эдуард Асадов. Одной из основных его тем была любовь к Родине, но всё его творчество было пронизано именно историей любви: к жизни, к другу, к жене. На войне он потерял зрение, что на него сильно повлияло и пережив эту трагедию он научился иначе смотреть на мир и чувствовать его. — В целом, верно, но пока четыре, могу зажать тебе пару вопросов после, если пятерка нужна. — Я… я могу его стих рассказать. Если это зачтётся за «работу». Артём выходит к доске. Неспеша, уверенно и спокойно. Совсем не боясь выступать перед публикой. — Эдуард Асадов. «Я могу тебя очень ждать» Глубокий вдох. Выдох. Артём распахивает глаза, потому что ему показалось, что вдоха не последовало, а вместо него лёгкие свело судорогой. По классу прошёл шелест. — Ну? Мы слушаем. Вдох. — Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно, И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно! Пусть листочки календаря Облетят, как листва у сада, Только знать бы, что все не зря, Что тебе это вправду надо! Я могу за тобой идти По чащобам и перелазам, По пескам, без дорог почти, По горам, по любому пути, Где и черт не бывал ни разу! Все пройду, никого не коря, Одолею любые тревоги, Только знать бы, что все не зря, Что потом не предашь в дороге. Я могу для тебя отдать Все, что есть у меня и будет. Я могу за тебя принять Горечь злейших на свете судеб. Буду счастьем считать, даря Целый мир тебе ежечасно. Только знать бы, что все не зря, Что люблю тебя не напрасно! Артём старался смотреть выше горизонта, высоко задрав подбородок, как учил его отец, но после середины взгляд всё равно упал на Рому на последней парте. А взгляд Ромы упал на него. Роме нужно было не только учиться концентрировать свое внимание, но и получать чужое. Да нет, не чужое, а Артёма. Артём был ему нужен. Что бы не дать угодить под колеса машины, пока Рома не глядя переходил дорогу, что бы вовремя приложить лед к рассеченому лицу и залить рану перекисью, что бы не сторчаться в холодном сыром помещении… Нет. С последним Артём не справился. Не справился тогда, не справится и сейчас. Он помог бы, наверное, если бы знал, что помощь нужна. Но Артём не знал. Как Рома когда-то не знал, что ему плохо, тяжело и невыносимо больно. Что он умирал. Нет, бред какой-то, Артём — эталон здоровья. Спортсмен, красавец, стоит весь такой из себя классный и выпендривается знанием стихов. И все на него смотрят. Какое-то время. А потом снова начинают заниматься своими делами. Но не Рома. Рома смотрел на него, стараясь уловить каждую строчку. Но мозг смог выцепить только последнее — «люблю тебя не напрасно». . . . Рома снова открыл глаза и постарался сфокусироваться на шприце. Вторая рука его почти не слушалась, но он все-таки смог выдернуть иглу из вены, чувствуя, как кожу в том месте обожгло. Он перекатился на бок, упираясь лбом в холодную стену. А слезы были горячими. Они растапливали его кожу, как первые теплые лучи топили снег. И капли стекали по стеклу. Стучали об козырек подъезда. Раз Два Три Раз… Зажигалка, ещё тёплая после раздевалки появилась в руке. Два… Сигарета оказалась в зубах, как только они на метр отошли от школы. Три… Маленький огонек на мгновение вспыхнул в руках и Рома затянулся, почти сразу передавая «честно спизженную» сигарету Артёму. — Красиво сработано, товарищ. Операция по съебу с истории выполнена, следующая цель — вино и веселье. Думаю, среднее образование переживёт потерю такого гения, как ты. А вот Света наверное уже тебя похоронила. Как же она проживет эти сорок минут без выноса твоих мозгов? — Я думаю она ночами не спит, а думает как бы до меня ещё доебаться, — Артём перепрыгивает через бегущий по наклонённой дороге ручеёк. Артём делает одну слабую затяжку, буквально вбирая никотин только в рот. Обычно он курил только когда нервничал или хотел о чём-то помечтать, максимально нырнув в мысли. Он посмотрел на сигарету в руке, от которой шёл вверх тонкой струйкой дым. На секунду ему показалось, что справа от него стоит зажжённая газовая плита, явно бабушкина, а слева стол, усыпанный шоколадками. Но стоило снова перевести взгляд на Рому и всё исчезло. — Вот именно, что не спит. Хуй знает че она там ночами делает, думая о тебе, — Рома усмехнулся, стараясь спрятать за этой усмешкой явное раздражение. Ему не нравилось, когда кто-то уделял Артёму слишком много внимания. Нет, конечно этот «джентльмен» заслуживал всего самого лучшего, но разве Рома не мог сам справиться с обеспечением чужого счастья? Что было у других, чего не было не у него? Спокойствие? Рациональность? Усидчивость? Внимательность? Крутое телосложение? — Ты мне свою одежду одолжишь или да? На счёт вина и веселья он особо не парился. Ему и без алкоголя будет классно он уверен. Не зря же Люмен в его плейлисте «Любимое» во ВКонтакте были не первых строчках. Это же мечта. Сходить на концерт любимой группы с лучшим другом. Артём глянул на Рому и заметил, как тот, пьяный, в окружении розово-фиолетовых софитов танцует среди толпы людей. Лужа под ногой звонко хлюпнула. Странная хрень. Артём тихо матюкнулся, благо что влага в внутрь не проникла — лужа была неглубокой, и пошёл дальше, не заметив отражение металлической ноги в воде. . . . Рома проснулся от того, что стало слишком холодно. Кофта, как и все остальное, что могло бы его согреть, осталась у Артёма. Он медленно поднялся, прислоняясь к стене спиной. Постоял так пару секунд, пытаясь понять, что произошло, и снова сел. Лехи уже не было. Только новенький шприц и запечатанный пакетик героина под ногами. А ещё записка… «Деньги забрал, развлекайся». — Развлекайся… — это действительно было то ещё развлечение. Проваливаться в сравнительно счастливое прошлое, что б найти в нем ответы, на мучащие вопросы.