Инструкция "Как умереть красиво"

— Развлекайся! — он буквально с ноги открыл дверь в квартиру, а потом отошёл в сторону, пропуская Артёма. Дома никого не было и это сильно чувствовалось: в комнатах темно из-за задернутых штор, тихо до ужаса, даже холодильник не шумел. «Как в склепе» всегда думал Рома, особенно сравнивая свое жилище с Тёминым. — Еда в холодильнике, вода в кувшине, ну а я в своём логове, догоняй, — он то конечно быстро разделся — скинул обувь да и все. Куртку снял только в комнате, сразу бросая ее на кровать, куда приземлил и свое тело. В руках тут же оказалась гитара, на грифе которой ещё было видно пару капель крови. Пальцы приняли форму «тех самых» аккордов — Em D C Am, и пускай немного дребезжащие, потому что руки с улицы так и не оттаяли, они зазвучали мягкой мелодией в комнате. — Я не против, если ты меня тоже туда утащишь, — отшутился Артём, уже привычно закрывая дверь на щеколду и снимая куртку. — Блять, нужно вступление выучить, оно такое ахуенное! Если боем играть, вообще лажа… Как думаешь, Тэм ее споет? Ну конечно споет, если ее не будет я спрыгну с крыши, отвечаю. Артём подумал, что в белой рубашке он сейчас смотрелся, как белая ворона. Так что в комнате Ромы он очутился уже развязывая галстук. И прямиком направился к шкафу-купэ, в котором царил настоящий панковский хаос. — Да конечно споёт, иначе я с тобой спрыгну. Устроим мне модный приговор, да? Артём с улыбкой отодвигает дверцу шкафа, скрывающую большое зеркало во весь рост. Из него на Артёма смотрит высокий парень с длинными жидкими волосами и осунувшимся лицом. Что блять? Артём моргает, и парень в зеркале так же моргает теми же светло-голубыми глазами. Поворачивает голову к увлечённому Роме, утонувшему в своей гитаре, чудище в зеркале повторяет его движение. А когда их взгляды снова встречаются Артём слышит голос: — Красивый, да? Его буквально откидывает от шкафа, который начинает идти трещинами и съезжать в бок, как и вся комната. — Я… я щас… — в шоке шепчет Артём Роме, который застыл, натянув струну, так и не издавшую звука. Он выскакивает в коридор, затем в ванную, включает свет, судорожно вцепляется в раковину и смотрит на своё отражение. Ванная комната так же идёт волнами и будто начинает растворяться, как пена, покачивающаяся на волнах. Из зеркала на него смотрит всё тот же парень. — КАКОГО ХУЯ?! — Артём в шоке, он застывает, не в силах пошевелиться. И чувствует, будто за его спиной ничего осталось, сейчас существует только то, что в поле его зрения. Зеркало с ним самим. Но и не им одновременно. Парень в зеркале поднимает руку — самовольно, без Артёма и тот со всей дури разбивает стекло кулаком. Но боли нет. Кап. Кап. Кап. Сосулька разбивается о карниз окна. Мама заходит в комнату и спрашивает про завтрак. Рома приходит в кожаной куртке и скидывает с Артёма капюшон. Разговор про выпускной вальс на геометрии. Затяжка сигаретой вместо истории. — …Как думаешь, Тэм её споёт? Ну конечно споёт, если её не будет, я спрыгну с крыши, отвечаю. Натянутая струна издаёт фальшивый Am. Артём с тяжёлым дыханием стоит, смотря в шкаф, будто выбор футболки сейчас самое важное решение в его жизни. — Я ща вернусь. Да, зеркало в ванной абсолютно целое. И из него на Артёма смотрит Артём. Но, вернувшись в комнату, отодвинуть створку шкафа, закрывающее большое зеркало, он не решается. Рома вопросительно посмотрел на Артёма. Он казался каким-то слишком напряженным, будто ещё больше, чем обычно. Всегда было интересно узнать, что творится в его голове? О чем он думает, о чем мечтает… Нет, Рома конечно знал все это из их бесконечных разговоров, которые обычно начинались с какого-то бреда, вроде «а что будет, если отправить в открытый космос человека со стальными легкими?» и заканчивались глубокими серьёзными размышлениями о планах на жизнь. Но говорить то он мог что угодно, а вот что он думал? Что мир вертится вокруг него. Нет, Артём точно так не считал. Но мир Ромы отчего-то все равно вращался вокруг самой яркой и прекрасной звезды по имени Артём. Так почему это тогда настолько выводит из себя? — Йоу, Темыч, я гений, — с этими словами Рома бросил в друга серую длинную футболку, на которой чёрным витиеватым шрифтом было выведено «падать не больно — вставать легко», — Тебе и по размеру заебись будет, а то вымахал богатырь хуев. «Если твоё сердце тащит тебя за собой. Далеко. Падать не больно — вставать легко»! А я, так и быть, в гражданской обороне погоню. — А ты завидуешь, что я так вымахал? — голос Ромы вроде как вернул его в реальность. Ладно, с этой непонятной хуетой он будет разбираться позже. У них же сегодня концерт! Рома просто на месте усидеть не может, Артём такого энтузиазма, увы, не разделяет, но внутри счастлив и чувствует лёгкий мандраж. Артём футболку конечно заценил, подняв её на руках. Потом кинул обратно на кровать и стал расстегивать пуговицы рубашки, сначала на рукавах, а потом и основные. Её он на кровать не скинул, а бережно и быстро сложил квадратиком. Выглядеть красиво он любил, но чисто там, где не мусорят. Натянул ромину футболку через горло и довольно осмотрел себя в зеркале. «ну сразу божеский вид» — прозвучали в голове за секунду слова Ромы. — А ты уверен, что набухаться на концерте хорошая идея? Типа, я понимаю, рок группа, это святое. А вдруг тебя в слэм потащит? Я ж тебя потом не найду. Это было плохо, что Рома так внимательно смотрел на то, как Артём раздевается? Да нет, ничего ведь такого… Не подсматривал же, а на правах лучшего друга и главного критика в открытую смотрел. Главное не палиться, что это приносит удовольствие. Иногда отводить взгляд. Отвлекаться на что-то. Это не была зависть, Рома просто знал что Артём красивый дохуя, а сам — так, на любителя. Артем ведь его любил. Целовал, говорил разные приятные слова, обнимал, ждал его черт возьми. Это не могло быть ложью, потому что он всегда хреново врал. Слишком честный и порядочный. Был? Рома медленно поднялся, в этот раз находя в себе силы на несколько шагов. На улице лил дождь и на раскуроченной мотоциклами земле появились лужи. Из лужи на него смотрело тощее избитое чмо. В глазах ничего, кроме кромешной тоски легкого безумия. Нет… Безумие было раньше, а сейчас — просто непонимание. Кто бы мог подумать, что эта футболка переживёт не только концерт, но и целую жизнь, которая незаметно ускользала вместе с Артёмом. Артём никогда не умел врать. И это его «лучше тебя» было искренним. Как и все остальное. Почему? — Ну, сразу божеский вид! — он улыбнулся, отходя к стене, что б рассмотреть это чудо с разных ракурсов. — Теперь с тобой не стыдно показаться в приличном обществе. «Приличное общество», как и «хорошее поведение» — понятие широкое. — В смысле «вдруг»? Если меня не потащат, я сам его устрою. — Рома чуть сощурился, а потом легонько так, но достаточно неожиданно, врезался плечом в Артёма, — Что с того, что тебя не понимают? И ты воешь ночами от этого устав! Кто сказал, что ты волк и нужно в стаю? Может быть ты другой и…! — Успокойся, волкодав, — Артём положил ладонь на его голову, будто пытаясь удержать бунташного на одном месте, но только растрепал волосы. — Я тебя где потом за шкирку ловить буду? — Не надо меня ловить, я ж не рыба, — Рома поправил волосы. Ну как поправил — растрепал их, только по-другому. — Я сам тебя всегда найду, думаешь тебя спасет от меня какой-то слэм? В рюкзаке Артёма всегда была мини-аптечка, хотя по мнению Ромы это был почти госпиталь. Он носил её на всякий случай, и этот «всякий» носил фамилию Киров. Нет, конечно, он был крутым мужиком и грязи не боялся, но Артём всё равно поливал его ранки перекисью. Наклеивать пластыри Рома давал, только если подуть на ранку. Как-то так из детства пошло. Иногда, когда Артём злился, он не дул, а смачно хуячил пластыри и бинты на только обработанную кожу. А иногда, очень-очень редко, Рома дул на его ссадины. Артём почти не дрался. В основном из-за Ромы. Или ради Ромы. Или С Ромой. Вот после их потасовок они выглядели совсем по-идиотски: обрабатывали раны друг другу. И почти никогда не говорили словами «Извини». У Артёма вообще с этим словом были проблемы. В прямом смысле залечивали раны, которые причинили друг другу. А на горизонте уже маячило солнце. Рассвет в этом месте всегда был каким-то… Будто не настоящим. Как кадры из боевика 90-х. Вроде грязь, разруха, сплошная безысходность, а лучи чистые и ясные, обязательно теплые и будто с выкрученной на максимум контрастностью. Рома чувствовал себя херово. Как всегда после героина. Он словно отнимал у него остатки всего хорошего, что было внутри. Сначала здорово, даже отлично — полное расслабление, настолько затуманенное сознание, что кажется, будто оно абсолютно чистое. А потом эффект проходит и организм ахуевает. Отходняк от героина — тоже своего рода трип. А рассвет… Своего рода закат. Такой же красивый, как тогда. Артёму не надо было искать его в слэме, потому что Рома всегда, в любом состоянии, нашёл бы способ вернуться к Артёму. Просто что б он знал, что все в порядке. Потому что Артём был слишком ответственным, что бы забить. И сейчас Рома найдёт способ дать знать, что все… Нормально. Как только немного согреется в первых лучах солнца. Он всегда любил ловить солнце. Особенно весной, когда успевал по нему соскучиться. Особенно закатное, потому что оно самое красивое и самое теплое. Находил одинокий лучик и подставлял под него свое лицо, радуясь как ребёнок. Ну да, ребёнок… В кожанке, цепях, ботинках, которыми можно было легко убить, и с сигаретой в руках. Не очень устойчивый, потому что один выпил почти все вино, что у них было. Так мало того, ещё побегал по очереди, «пострелял» у таких же, как они с Артёмом, по глотку неопознанного алкоголя из банок, бутылок и прочих емкостей. Пьяный и счастливый. Грелся на солнышке. — Знаешь, Тём, очередь на концерт иногда ещё пизже самого движа. Атмосфера — полный улет. В следующий раз вообще школу проебем, приедем часам к двум и будем кайфовать весь день. Договор? Это же так ахуенно, я не могу. Надо чаще выбираться. О, а потом, когда я разъебу музыкальную индустрию, будешь гонять со мной в туры! Всю страну изк. Изъе. Разъебем короче. Ты мне пиздец как нужен в этом деле, а то ещё натворю дел. — Конечно. Конечно… Придём, — а что ещё мог сказать ему Артём, уже тоже пьяный, но не настолько, как Рома. Себя он контролировал и меру знал. Хотя иногда так хотелось послать всё к черту, оторвать голову и отдаться моменту. Отдаться этой жизни в полной мере, и больше никогда не надевать белую рубашку с душащим галстуком. С Ромой он чувствовал себя свободным. Будто Артём был корсетным скелетом, а Рома был перьями, а вместе они становились крыльями, способными поднять их обоих в небо, до Луны И обратно. Главное, что бы перья к корсету крепились не смолой и мёдом. Потому что иначе не стоило подлетать слишком близко к Солнцу. Конечно он бы поехал с ним. На любой край света, куда угодно, лишь бы позвал. Артём чувствовал себя живым только рядом с Ромой. Он был словно ядерный реактор в его груди, делящийся энергией и никогда не останавливающийся. Не будь его, Артём был бы таким занудой-заучкой и маминым мальчиком… И он был за это ему благодарен. Они были так долго вместе, что Рома буквально врос в него, а Артём в него. Они были двумя разными системами, связавшимся недавно друг с другом. И теперь, даже если они окажутся на разных концах вселенной, они будут влиять друг на друга. Артём берёт его за руку. Крепко, чувствуя напульсник на чужом запястье. — Это что нас по разным сторонам не разнесло. Сейчас запускать будут. Чужое прикосновение как удар током. Рома и так был, мягко говоря, не в себе, но когда Артём делал что-то… Такое, ему срывало башню. Всегда. Когда Артём случайно касался его руки во время урока, когда шутливо трепал ему волосы, когда хватал его, что б не поскользнуться или наоборот, не дать упасть, когда говорил кому-то о том, что он красивый. Рому будто пронзало тысячей игол, приятно обжигало и тянуло куда-то в ебаный космос. Только почти всегда следовал какой-то комментарий, который опускал Рому с небес на землю, заставляя относиться ко всем этим касаниям и другим приятным штукам как к вынужденной мере. Он уже даже привык. Почти научился не ждать чего-то большего, чем то, что между ними было. На самом деле, ему понадобилось семь лет, один бесконечно длинный день и одна очень тяжёлая ночь, что бы по-настоящему научиться не ждать. Хотя, сложно сказать, что Рома сам пришёл к тому, что между ними ничего не будет. Он скорее… Смирился. И то, не до конца. Тяжело ждать чего-то, когда видишь, что твой любимый человек даже дышать без помощи аппаратов не может. Это было ещё тяжелее, чем недавний вечер. Потому что тогда Рома еще думал, что сможет что-то исправить, как только разберется во всей той путаницей, что заменила ему сознание. На самом деле, он думал, что сможет ещё что-то исправить, когда пробирался незаметной тенью в его палату, мимо врачей, медсестер и «легальных» посетителей. Он думал, что сможет что-то исправить, пока не увидел Артёма. Бледного, неподвижного, с кучей датчиков, трубок, под капельницей и с кислородной маской на лице. Это не мог быть его Артём. Вечно живой, бодрый, радостный, несущий свет и любовь. Но это был он. Его звезда. Его Солнце. Готовое вот вот погаснуть. И уничтожить все вокруг. Рома готов был смириться с последними словами, которые от него услышал. С ними ведь можно было как-то жить. Хуево, невыносимо больно, обидно, но можно. А в мире, где его не будет, нельзя. И снова слезы. Они сами текли из глаз, а Рома просто смотрел на Артёма и понимал, что уже ничего не будет. И никогда не могло быть. Но разве так плохо, что он жил какое-то время с надеждой? Было ведь хорошо. По-настоящему хорошо. И самым ценным должно было быть именно это, а не вся та хуйня, что произошла после. Рома осторожно коснулся его руки. И потащил ближе к сцене, потому что только там будет «настоящий разъеб». Ахуевшие басы из огромных колонок, свет, звук, атмосфера, вообще все. Совсем у сцены конечно ад из фанаток, которые при желании, могли реально убить, а вот за ними — в самый раз. — Блять, я так рад, что мы здесь! Артём чувствовал раж, проталкиваясь мимо людей, плотной толпы, обтекая, будто ручей мимо скал. Было уже темно, неоновое освещение настроено, лазерные лучи застыли на потолке. Казалось, будто включили огромную лампу для цветов. В этом свете светлые волосы Ромы казались ярко-розовыми. Он чувствует, будто их подхватывает ураган, настоящая Буря, закручивая в бешеную толпу и Артём уже сам не замечает, как он прыгает вместе со всеми, орёт слова в такт, как футболка прилипает к телу, как он ловит Рому, упрыгивающего куда-то. Видимо, нахуй. Пролетает в абсолютной эйфории по времени, смотря, как люди вокруг беснуются в такт с ними. А затем темп музыки снижается, после очередной песни и оглушительных аплодисментов. — Если рядом с вами друг — обнимите его, если девушка — целуйтесь, — звучит голос вокалиста перед началом. Артём видит, как Рома снова оказывается максимально рядом, хотя пару раз он всё же исчезал в бешеной толпе. Артём замирает, и мир замирает вместе с ним с первыми аккордами. Капля пота, упавшая с подбородка, застывает в воздухе, а после мир идёт трещинами и разбивается, как зеркало утром. Артём оказывается во тьме. — Доктор, Анна Юрьевна, у него пульса нет! — медсестра вылетает из палаты, фоном пищит заглохший аппарат. — Мы можем помолчать, — совсем тихо, едва слышно проговорил Рома, садясь на парапет. Он взял бутылку водки, медленно открыл ее, вслушиваясь в треск, с которым рвался тонкий металл. Сделал два больших глотка, чувствуя, как задыхается, как обжигает и режет горло дешёвый спирт. — Мы можем петь, — уже нараспев, но так же тихо протянул Рома, ставя бутылку на шершавый бетон позади себя. Он обнял колени руками, глядя в бесконечную пустоту, которая расстилалась впереди: чистое небо, спутанные ветви деревьев, немного жухлая листва. Раньше это казалось целым миром. Огромным и неизвестным. А теперь это был просто пустырь на окраине города. Рома знал, что за ним нет ничего, кроме дороги. А за ней — ничего, кроме областных деревень. — Стоять или бежать, но все равно… — он прикрыл на секунду глаза, мысленно произнося то самое «гореть». Это была его мечта — прожить жизнь безумным неконтролируемым пламенем. — Но всё равно гореть, — доносится голос вокалиста со сцены. Рома танцует рядом. Ну как, раскачивается из стороны в сторону, находясь одновременно и на концерте, и в поглощающей Артёма вечности. Он берёт лицо Ромы в свои руки в свете фиолетовых ламп, шепча слова песни: — Огромный синий кит, порвать не может цепь, сдаваться или нет, но всё равно гореть. Он так сожалеет, что не сказал это тогда. Что был трусом. — Ром, ты мне нравишься. Уже очень-очень давно. Я гей. И я хотел сбежать от тебя, пройти исправляющее лечение, что бы жить нормальной жизнью. Я считаю свой рак и твою наркоманию…что это из-за меня. Но даже если ты в грязи, разбитый, ненормальный, чокнутый, толкающий наркоту… Я всё равно хочу быть с тобой. Артём чувствует, как длинные волосы щекочут его щёки, а шапка чуть сползает. С железной ногой танцевать не очень удобно. А Рома в той же серой футболке, в которой хорошо видно созвездия и исколотую руку, с которой Артём переплетает пальцы. Музыка играет со сцены, уже эхом, как через толстую толщу воды, слова едва различимы, понятна только мелодия. — Я люблю тебя. Тянется к Роме и целует его, чувствуя, как тот обнимает его за шею в ответ. Первое, что он чувствует — невероятную слабость и невозможность пошевелить даже пальцем, а ещё то, что его лёгкие работают механически, без его контроля. Веки едва удается открыть раза с пятого. А за окном всё ещё лето и тёплый дождь. Кап. Кап. Кап.